Сбежав от благородного супруга, я вышел замуж за его сына

Свое обещание Флинс сдержал. Впрочем, Иллуги и не сомневался — в этом человеке была какая-то спокойная, нерушимая надёжность, которая не позволяла ему забывать о сказанном, даже если речь шла о такой мелочи. И всё равно, когда за окном начало темнеть, а коридор затих в предвкушении ночной смены, омега поймал себя на том, что прислушивается к каждому шагу, скрипу двери или приглушённому голосу, доносящемуся с поста медсестёр. — Глупо, — подумал он, размешивая трубочкой густой сок-пюре в стакане. Совсем по-детски. Ситуация комичная, если разобраться. Взрослый омега, который сидит и ждёт главврача, как подросток первого свидания. Он мысленно закатил глаза на собственную глупость, продолжая рассеянно водить ею по оранжевой, пахнущей манго и персиком массе. Полезно для пищеварения, сказала Ягода. Иллуги не спорил — с тех пор как он начал есть по расписанию, тело действительно отзывалось теплом, лёгкостью, той самой живой тяжестью в желудке, которая не пугала, а, наоборот, успокаивала. Но сейчас было не до еды и метаболизма. Сейчас был вечер, а в этот вечер к нему обещал зайти симпатичный альфа, который, если подумать, уже должен был отдыхать где-то дома. За ужином в кругу семьи, может быть, с книгой или другим развлечением. С партнёром, в конце концов. С партнёром. Иллуги отхлебнул сока, чувствуя, как мысли сворачивают на опасную дорожку, по которой ему, вообще-то, ходить не стоило. Но мозг, изголодавшийся по любой умственной активности после дней, заполненных только анализами, процедурами и разговорами помощницы о белках и котах, жадно хватался за любую пищу. Даже за такую. Флинс не был похож на того, кто вёл бы одинокий жизненный путь. В нём чувствовалась та самая спокойная, уверенная сила, которая обычно притягивает, собирает вокруг себя людей. Но чужого запаха на нём не ощущалось — ни на халате, ни на руках, ни в кабинете, куда Иллуги заходил для получения направлений. В таком случае вариантов было два: либо пары у него не было, либо они условились не метить друг друга, чтобы дать каждому личное пространство. Вторая практика считалась признаком высокого доверия и зрелости отношений, когда партнёры настолько уверены друг в друге, что не нуждаются в постоянном напоминании о принадлежности. — И с чего ты вообще об этом думаешь? — мысленно одёрнул себя Иллуги, снова размешивая сок. Видимо, становилось скучно, и самочувствие действительно выравнивалось, раз он позволяет себе копаться в чужой жизни. Скука и четыре стены делали своё дело. Мозг, как бездомный пёс, которого наконец выпустили из клетки, метался по закоулкам сознания в поисках приключений, и приключения эти были самыми неподходящими из возможных, раз он всё чаще косился на этого триклятого Флинса. Ну, в целом, оно и очевидно. Больше никто так не стремился выслужиться перед ним, если так порассуждать. Никто смотрел на него так, будто он, Иллуги, был чем-то большим, чем просто очередной пациент. Да и тем более, альфа. И ещё какой. — Ой, всё, — решительно сказал он себе, отставляя стакан на тумбочку. — Рассуждать о чужой красоте и всём таком — нет смысла. Это уже больше похоже на что-то дурацкое. Он откинулся на подушку, чувствуя, как где-то в груди пульсирует странное, смутное тепло. Ещё недавно, казалось, он еле себя с подушки отдирал, а тут уже хвост трубой держит. Как же тяжело жить в шкуре омеги, у которого организм, едва придя в себя, уже начинает подкидывать такие сюрпризы. Хорошо ещё, что до течки далеко — там бы вообще была катастрофа, голова бы распухла. Дверь скрипнула, и Иллуги, даже не успев повернуть голову, почувствовал, как воздух в комнате меняется, становится плотнее, гуще, наполняется тем самым запахом, который он уже научился узнавать с закрытыми глазами. Флинс вошёл в палату с лёгкостью человека, который здесь свой, но Иллуги заметил, как его взгляд на секунду задержался на нём, на стакане с соком, на том, как омега сидит, поджав ноги, в слишком большой пижаме. В руках у альфы было несколько листов — заключения, судя по плотной бумаге и официальным печатным шапкам, которые виднелись сверху. Но не это привлекло внимание Иллуги. Альфа был не в привычном белом халате, а в обычной человеческой одежде: тёмная, облегающая водолазка, подчёркивающая широкие плечи и сильные руки, и строгие брюки, сидящие идеально. Волосы, которые он обычно прятал за профессиональной аккуратностью, были чуть собраны сзади в низкий хвост, открывая линию скул и шеи. Он выглядел… иначе. Не как врач, заходящий на обход, а как человек, пришедший в гости. И от этого у Иллуги почему-то пересохло во рту. — Добрый вечер, — Флинс прикрыл за собой дверь и направился к креслу, которое стояло у кровати, с той же спокойной, размеренной походкой. — Вижу, аппетит потихоньку возвращается. Он кивнул на стакан с соком, и в его голосе прозвучало одобрение, от которого Иллуги почувствовал себя… неловко. — Ягода сказала, это полезно для пищеварения, — ответил он, зачем-то снова беря трубочку в рот, чтобы занять руки. — А спорить с ней бесполезно. Флинс усмехнулся, садясь и раскладывая перед собой листы. Вблизи Иллуги заметил, что он выглядит отдохнувшим — под глазами уже не было той тени, что в прошлый раз, и лицо казалось свежим, словно он провёл день не в больничных коридорах, а на природе. Или, может быть, просто выспался впервые за долгое время. — У неё действительно талант убеждать, — согласился Флинс, пробегая глазами по верхнему листу. — И кормить. Даже я умудрился попасться под руку. Иллуги улыбнулся, представив этого серьёзного, собранного мужчину, которого озорная бета, вся в своём привычном потоке слов, уговаривает съесть «ещё кусочек, ну пожалуйста». Картина была забавной, и от неё на душе стало легче, будто они были не врачом и пациентом, а просто двумя людьми, которые сидят вечером и разговаривают ни о чём. Но разговор, конечно, быстро свернул в деловое русло. — У меня для вас результаты некоторых обследований, — Флинс поднял глаза от бумаг, и его взгляд стал внимательным, чуть прищуренным. — Те, что пришли сегодня. Хочу обсудить их с вами. Иллуги отставил сок, чувствуя, как внутри шевелится тревога. Результаты. Снова они. В прошлый раз, когда ему приносили результаты, всё закончилось ледяной пустотой и подписанным приговором. Он не хотел снова это переживать, но знал, что отсидеться не получится. — Что-то не так? — спросил он, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. — Наоборот, — Флинс улыбнулся краем губ, и эта улыбка сняла напряжение, которое уже начало собираться в плечах Иллуги. — Всё очень даже хорошо. Но есть один интересный момент. Он перевернул лист, показывая омеге графики и столбцы цифр, которые для него были малоинформативными. — Мы провели расширенное гормональное исследование, чтобы понять, как организм восстанавливается после всего, что случилось. И обнаружили кое-что, что не было зафиксировано в ваших предыдущих анализах. Иллуги нахмурился, пытаясь вникнуть в то, что ему показывали, но цифры плыли перед глазами, не желая складываться в понятную картину. — В вашем профиле есть маркеры, характерные для доминантных омег, — сказал Флинс, и его голос был таким спокойным, будто он сообщал что-то вроде «у вас слегка повышен гемоглобин». — Повышенный уровень тестостерона, специфическая реакция на альфа-феромоны — не подавление, а скорее балансирование. Плюс особенности строения рецепторов, которые обычно встречаются у омег с более высокой резистентностью к внешнему давлению. Всё это в совокупности даёт основание говорить, что вы — не классический омега. Вы — доминантный. Или, по крайней мере, с сильной доминантной составляющей. Иллуги смотрел на него, хлопая глазами, и в голове у него медленно, с огромным трудом, складывалась эта картина. Доминантный омега. Он? Тот самый, который пару лет просидел в чужом доме, выполняя чужие приказы, терпя чужие руки, пытаясь стать тем, кем от него хотели? Тот, чьё тело использовали как инкубатор, а душу выжгли дотла? — Какой из меня доминантный омега, — выдохнул он, и в голосе его прозвучал смех — невесёлый, горьковатый, но всё же смех, первый за долгое время. — Если даже классический вариант — это уже не совсем про меня. Я даже обычным омегой был… никаким. Он махнул рукой, не зная, как объяснить ту пропасть, которая, как ему казалось, лежала между ним и любым определением. Омега был просто — пустым местом. Бракованным товаром. Сосудом, который разбился раньше, чем его успели наполнить. — Не стоит себя недооценивать, — сказал Флинс, и в его голосе вдруг прозвучало что-то, заставившее Иллуги замереть. Что-то тёплое, глубокое, почти интимное. — В исключительных случаях куда больше красоты и изящества. Доминантность — это не про то, как громко вы кричите или как сильно давите на окружающих. Это про внутреннюю силу. Про способность выстоять там, где другие ломаются. Про то, чтобы оставаться собой, когда мир пытается сделать из вас кого-то другого. Он смотрел на Иллуги, и его взгляд — спокойный, уверенный, без тени жалости — говорил больше, чем слова. Иллуги застыл, чувствуя, как трубочка замерла на полпути ко дну ко рту. Он смотрел на Флинса, на его невозмутимое лицо, как тот спокойно перелистывает бумаги, будто не сказал ничего особенного, будто слова о красоте и изяществе были обычной медицинской констатацией. Но они не были. Они были чем-то другим — тёплым, осторожным, как первый лучик солнца после долгой зимы. Внутри что-то дрогнуло. Что-то более простое, более земное: странное, щемящее тепло, которое разливалось откуда-то из груди, согревая, заставляя пальцы сжимать стакан чуть сильнее, а дыхание — становиться глубже. — С такими словами нужно быть поаккуратнее, — сказал он наконец, и голос его прозвучал хрипло, чуть сбивчиво. Он отставил стакан, чувствуя, как трубочка выскальзывает из пальцев, и посмотрел на Флинса уже как человек на человека. — Они… это похоже немного на флирт. Он сказал это, и внутри всё сжалось в ожидании — чего? Обиды? Холодной отстранённости, когда любое проявление чувств было либо подавлено, либо использовано против него? Флинс рассмеялся. Это был негромкий, тёплый смех, который, казалось, шёл откуда-то из самой глубины, и он изменил всё — лицо альфы стало моложе. В этом смехе не было насмешки, не было снисходительности. Было что-то живое, настоящее, от чего у Иллуги перехватило дыхание, опять. — Не надо вам такого, значит, — повторил Флинс, и в его глазах, когда он снова посмотрел на омегу, плясали искорки, которых Иллуги никогда раньше не видел. — Хорошо. Приму к сведению. Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд, всё ещё тёплый, всё ещё внимательный, стал чуть более серьёзным — но не холодным, нет. Скорее — задумчивым. — Но если вы вдруг передумаете, — добавил он, и в голосе его прозвучало что-то, отчего сердце Иллуги пропустило удар, — дайте знать. Я, знаете ли, не гордый. Он снова улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у омеги зашумело в ушах, — и вернулся к бумагам, как ни в чём не бывало, оставляя Иллуги наедине с хаосом, который вдруг начался у него внутри. Омега сидел, чувствуя, как пальцы дрожат, как щёки горят, как где-то в груди, на самом дне, там, где ещё недавно было только мёртвое, ледяное безмолвие, вдруг забился маленький, тёплый, живой огонёк. Он не знал, что с ним делать. Не знал, можно ли ему вообще позволять себе такие чувства. Не знал, что будет дальше. Но знал одно: впервые за долгое время он хотел, чтобы «дальше» наступило.Флинс не уходил. Вместо этого он отложил бумаги на тумбочку, и, казалось, чувствовал себя совершенно непринуждённо. Он смотрел на Иллуги поверх сплетённых пальцев, и в этом взгляде было что-то новое — личное, отчего у омеги внутри всё трепетало, как первый снег на ветру. — Вы знаете, Иллуги, — начал Флинс, и в голосе его зазвучали ленивые, почти мурлыкающие нотки, — я тут подумал. Ваша доминантная составляющая — она же не только в анализах. Я её и без графиков чувствую. Иллуги, который как раз потянулся за стаканом с соком, чтобы отвлечься, замер. — Что, простите? — Ну вот вы сейчас, — Флинс кивнул на его позу, на то, как омега сидел, поджав ноги, но с прямой спиной и чуть вздёрнутым подбородком, — вы сидите так, будто это вы меня принимаете, а не я вас. И взгляд у вас… — он чуть прищурился, — скажем так, большинство пациентов на моём месте смотрели бы с опаской. А вы — как будто оцениваете, стоит ли со мной разговаривать. Иллуги фыркнул, чувствуя, как к щекам приливает жар, но спину выпрямил ещё больше, принимая вызов. — Может, я действительно оцениваю, — сказал он, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Вдруг вы не заслуживаете моего драгоценного внимания. Я, знаете ли, пациент требовательный. Медсёстры жалуются. — О, я в курсе, — Флинс скрестил руки на груди, и жест этот, обычно закрытый, у него выглядел почему-то наоборот — расслабленным, почти демонстративным. — Ягода в шоке. Говорит, вы её с первого взгляда заставили рассказывать о котах, а потом слушали с таким видом, будто решаете, оставить её в штате или уволить за болтливость. — Она сама начала, — парировал Иллуги, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — И вообще, коты — это серьёзно. По ним я сужу о душевных качествах человека. Она прошла проверку. А вы, доктор, боюсь, проваливаетесь. — Это почему же? — Флинс приподнял бровь, и в этом движении было что-то такое, отчего у Иллуги пересохло во рту. — Я, между прочим, тоже кошек люблю. И даже собак. И однажды спас котёнка. Это не засчитывается? — Спасение котёнка — это база, — Иллуги почувствовал, как втягивается в эту игру, как слова сами слетают с языка, лёгкие, колючие, совсем не те, что он говорил последние месяцы. — А вот то, что вы врываетесь в палату без стука, подкупаете пациентов сомнительными комплиментами и отказываетесь уходить, когда уже давно должны быть дома — это минус пять баллов из десяти. — Подкупаю комплиментами? — Флинс сделал вид, что глубоко оскорблён, но в глазах его плясало веселье. — Я всего лишь констатировал медицинский факт. У вас доминантная составляющая, красота и изящество — это всё объективные данные. Если вы находите в этом что-то личное, то, может быть, дело не во мне, а в вашей интерпретации? — Ах, значит, это я во всём виноват? — Иллуги прищурился, чувствуя, как щекочущий азарт поднимается откуда-то из груди. — Классическая тактика. Сначала наговорить, а потом перекладывать ответственность на другого. А если я скажу, что ваши «объективные данные» звучат как завуалированное приглашение на свидание? Тоже мне, медицинский факт. Флинс рассмеялся. — А вы, оказывается, опасный омега, — сказал он, подаваясь чуть вперёд, и расстояние между ними сократилось до того самого, неловкого, от которого сердце начинает биться чаще. — Сначала обвиняешь главврача в непрофессионализме, а потом сам же строишь из себя жертву. Хорошо. Допустим, это было приглашение на свидание. Что тогда? Иллуги поперхнулся воздухом. Он ожидал, что Флинс отступит, что он начнёт оправдываться или переведёт всё в шутку, но альфа пошёл ва-банк, и это сбило его с толку. Он открыл рот, чтобы сказать что-то колкое, но вместо этого выдал: — Тогда я сказал бы, что вы, доктор, слишком самоуверенны. И что я, возможно, не в том состоянии, чтобы оценивать приглашения от людей в данной ситуации. — Звучит как «да», — Флинс не отводил взгляда, и в нём, в этом взгляде, было что-то такое, от чего у Иллуги засосало под ложечкой. — Или как «подожди немного, я пока не готов». Я правильно понимаю? Иллуги почувствовал, как щёки его заливаются краской, и мысленно проклял себя. Он отставил стакан и упёрся ладонями в кушетку по обе стороны от себя, принимая позу, которая, как он надеялся, выглядела уверенной. — Я бы сказал, — начал он, старательно выдерживая ровный тон, — что вы, доктор, слишком много на себя берёте. Я всего лишь пациент. Вы — врач. Между нами, знаете ли, субординация. Этические нормы. И всё такое. — И всё такое, — повторил Флинс, и его голос стал ниже, мягче, словно он пробовал слова на вкус. — А если я скажу, что уже передал ваше ведение коллеге? Что с завтрашнего дня я не ваш лечащий врач, а просто человек, который заходит в палату номер семь по вечерам, чтобы убедиться, что пациент съел ужин и не сбежал? Иллуги моргнул. Он не знал, правда это или очередная провокация, но от слов Флинса в груди разлилось что-то тёплое, почти болезненное. — Вы… что? — спросил он, и голос его предательски дрогнул. — Вы не будете больше меня лечить? — Лечить — нет, — Флинс улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли сожаления, только обещание. — А вот составлять компанию — вполне. Если, конечно, вы не прогоните меня. Вы же, кажется, сказали, что я провалился по котовому тесту? Значит, надо исправлять репутацию. Он хотел сказать что-то язвительное, что-то, что вернуло бы их на безопасную дистанцию, но слова не шли. Вместо этого он услышал себя: — А вы хотя бы кота-то отличите от кошки? Или так, просто слова? Флинс прищурился, и его улыбка стала шире. — Отличу. И даже назову три породы, которые подходят для аллергиков. Но только если вы меня не выгоните до того, как я успею доказать свою компетентность. — Не выгоню, — выдохнул Иллуги, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке — первой настоящей, живой улыбке за очень, очень долгое время. — Но оценки будут строгими. Можете начинать прямо сейчас. Флинс рассмеялся и откинулся на спинку кресла, но расстояние между ними почему-то не увеличилось. Или Иллуги только казалось, что он чувствует тепло его тела, слышит его дыхание, вдыхает запах хвои, который, кажется, пропитал уже всё вокруг. — Хорошо, — сказал Флинс, и в голосе его прозвучало обещание, от которого у омеги закружилась голова. — Тогда слушайте. Он начал рассказывать о кошках — всерьёз, с деталями, с историями из практики и смешными случаями из жизни. Иллуги слушал, подперев щёку рукой, и чувствовал, как внутри, на месте старой, выжженной пустоты, прорастает что-то новое, зелёное, живое. Не надежда ещё, но что-то, что могло ею стать. Если дать время. Он не знал, чем это кончится. Не знал, правильно ли это — сидеть здесь, словно они старые друзья. Или больше, чем друзья. Но почему-то это не пугало его. Впервые за долгое время Иллуги чувствовал себя просто — живым. И этого было достаточно. По крайней мере, на этот вечер. Ему не хотелось, чтобы Флинс уходил. Это чувство было настолько острым, настолько непривычным, что он сам испугался его силы. Он сидел на кушетке, поджав ноги, слушал и в какой-то глуповатой, почти детской мысли поймал себя на том, что согласился бы уйти с ним сейчас куда угодно — в коридор, в кабинет, в ночной холодный парк, просто чтобы не оставаться одному. Просто чтобы этот голос, этот запах, это тепло были рядом ещё немного. Но Флинс, как ни странно, первым прервал вечер. Он посмотрел на часы — небрежно, но Иллуги заметил, как его взгляд на секунду задержался на циферблате, — и поднялся с кресла с той мягкой, плавной грацией, которая, казалось, была частью его натуры. — Мне пора, — сказал он, и в голосе его не было сожаления, но было что-то тёплое, обещающее. — Завтра у вас тяжёлый день, нужно выспаться. Иллуги хотел сказать что-то двоякое, что-то вроде «а вы, доктор, будете меня контролировать?», но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул, чувствуя, как где-то в груди сжимается холодная, предательская тоска. — Спокойной ночи, Иллуги, — Флинс остановился в дверях, обернулся, и в его взгляде было что-то, отчего сердце омеги пропустило удар. — Увидимся. Дверь закрылась, и комната опустела. Иллуги сидел, глядя на то место, где ещё минуту назад стоял альфа, и чувствовал, как по щеке скользит непрошеная, глупая слеза. Он вытер её тыльной стороной ладони, фыркнул на собственную сентиментальность и забрался под одеяло, натянув его до самого подбородка. Ночь прошла легко. Он не ворочался, не просыпался в холодном поту, не слушал, как бьётся сердце в пустой, давящей тишине. Просто спал — глубоко, ровно, и ему снился хвойный лес, утренний туман и чей-то спокойный, низкий голос, который звал его по имени. Утро встретило его светом — мягким, золотистым, который пробивался сквозь неплотно зашторенные окна и ложился на пол длинными, тёплыми полосами. Иллуги потянулся, чувствуя, как тело отзывается лёгкостью, какой не было уже очень давно. В груди не было привычного ледяного кома, в голове — тяжёлого тумана. Ягода пришла ровно в восемь, с подносом и привычной улыбкой. — Вы сегодня хорошо выглядите, — заметила она, расставляя тарелки. — Спали? — Спал, — Иллуги улыбнулся ей в ответ, и эта улыбка вышла почти настоящей. — Всю ночь без кошмаров. — Вот видите, — бета подмигнула, — а вы говорили, что ничего не помогает. Просто нужно было правильное лекарство. Она многозначительно посмотрела на дверь, и Иллуги почувствовал, как к щекам ползёт румянец. Он сделал вид, что не понял, и уткнулся в завтрак. После еды его ждали процедуры. Но не те, к которым он уже привык — не тёплые ванны и не беседы с психологом, которые, как он теперь понимал, были нужны, чтобы собрать его разбитое «я» по кусочкам. Сегодня начинался новый этап. — Гормональная терапия, — объяснила ему женщина-бета в лаборатории, куда его снова привели сдавать кровь. Она была сухой, деловитой, но не холодной. — До этого мы занимались в основном психосоматикой и общим восстановлением. Убирали последствия стресса, возвращали вас в состояние, когда организм готов воспринимать более активное вмешательство. Теперь мы переходим к следующему шагу. Она показала ему графики, которые Иллуги уже видел вчера у Флинса, но теперь они обрели смысл. — Ваш эстрадиол и прогестерон — на нижней границе нормы. ФСГ и ЛГ — скачут, как зайцы. Это классическая картина после длительной медикаментозной стимуляции и последующего срыва. Организм просто не понимает, в каком ритме ему теперь жить. Наша задача — не заставить его работать на износ, как делали до этого, а мягко, постепенно восстановить естественный цикл. Она говорила о рецептивности эндометрия, о лютеиновой фазе, о том, как стресс и гормональный дисбаланс влияют на работу гипоталамо-гипофизарной системы, и в этом потоке терминов, которые Иллуги не всегда понимал, но чувствовал их правильность, было что-то успокаивающее. Ему не обещали чуда. Ему не говорили, что «нужно постараться» или «это в ваших интересах». Ему просто объясняли, как работает его тело, и что они будут делать, чтобы помочь ему вспомнить, как быть собой. После лаборатории его повели к гинекологу. Иллуги шёл по коридору и чувствовал, как внутри снова закручивается знакомая, тянущая тревога. В прошлый раз, когда он оказывался в гинекологическом кабинете, всё заканчивалось плохо. Очень плохо. — Не волнуйтесь, — Ягода, которая сопровождала его, мягко коснулась его локтя. — Доктор Лаума — один из наших лучших специалистов. И она омега. С ней вы быстро найдёте общий язык. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда доносился негромкий, спокойный голос. Иллуги переступил порог и увидел женщину, которая сидела за столом, что-то просматривая в планшете. Она была высокой, стройной, пусть и с довольно пышными формами, которые волей-не-волей но приковывали взгляд, с мягкими, почти текучими движениями, и в ней чувствовалась та особенная, уверенная грация, которая бывает у омег, давно и прочно стоящих на ногах. Волосы были собраны в низкий пучок, на носу — тонкая оправа очков, за которой прятались внимательные глаза. — Иллуги? — она подняла голову и улыбнулась — открыто, по-доброму, без тени той профессиональной бодрости, которая обычно пугала его в кабинетах. — Проходите, не стесняйтесь. Я доктор Лаума, ваш гинеколог. Мы с вами будем работать ближайшее время, так что давайте сразу договоримся: никаких «вы». Просто Лаума, идёт? Иллуги кивнул, чувствуя, как напряжение, которое сжимало плечи, начинает понемногу отпускать. Она протянула ему руку — не для того, чтобы осматривать, а просто для приветствия, — и он пожал её, отмечая про себя, что рукопожатие у неё было тёплым, уверенным, но не давящим. — Я уже просмотрела вашу историю, — Лаума кивнула на планшет, жестом приглашая его сесть в кресло напротив. — Флинс предупредил, что вы у нас особенный пациент, так что я буду стараться быть максимально корректной. Но вопросы задавать буду всё равно. Некоторые из них могут показаться вам… личными. Потерпите. Иллуги сел, чувствуя, как ладони становятся влажными, но заставил себя выпрямиться и посмотреть ей в глаза. Она была омегой и понимала гораздо больше. — Начнём с простого, — Лаума взяла ручку и приготовилась записывать, хотя Иллуги был почти уверен, что она всё равно всё запомнит. — Расскажите о вашем цикле. До брака. Как часто приходили течки, как проходили, были ли какие-то особенности? Иллуги замялся, но она не торопила, просто ждала, и в этом ожидании не было ни любопытства, ни оценки. — Регулярно, — сказал он наконец. — Раз в три-четыре месяца. Не слишком болезненно, но… неприятно. Никаких проблем не было. — Хорошо, — Лаума кивнула, что-то пометила в планшете. — А во брака? Как изменился цикл? Иллуги почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он не хотел говорить об этом. Не хотел вспоминать, как врачи в том доме суетились вокруг него, как кололи препараты, как заставляли вести календарь, как ждали и требовали. — Он сбился, — сказал он коротко. — Стимуляция… она была сильной. Течки стали чаще, тяжелее. Я… я не всегда мог ощутить признаки их приближения, только момент, когда они наступали. Лаума не стала уточнять подробности дальше. Она просто кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание, которое не нуждалось в словах. — А секс? — спросила она, и голос её был таким же ровным. — Я должна понимать, была ли какая-то травматизация, которая могла повлиять на физиологию. Вы можете не вдаваться в детали, но скажите, пожалуйста: это было… по желанию? Или принудительно? Были ли болезненные ощущения, дискомфорт? Иллуги смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были тонкими, бледными, с едва заметной синевой под ногтями. Он думал о том, как эти руки сжимали простыни в чужой спальне, как он смотрел в потолок и считал, когда это закончится. — Это было… не по желанию, — сказал он тихо. — Но боли не было как таковой. Лаума молчала несколько секунд, потом её голос прозвучал снова — мягко, но по-деловому чётко: — А беременность? Вы знали, что беременны, до того, как случился выкидыш? Иллуги поднял голову, удивлённый вопросом. Никто никогда не спрашивал его об этом, не интересовался, что он чувствовал, когда внутри него зарождалась жизнь. — Нет, — сказал он. — Я только начал подозревать. Запах изменился и слабость была. Но я не была уверен. А потом… потом я пошел к врачу, и… Он замолчал, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Лаума не стала дожимать. Она отложила ручку и посмотрела на него поверх очков — спокойно, открыто. — Спасибо, Иллуги, — сказала она. — Я знаю, что это нелегко. Но мне важно понимать не только цифры в анализах, но и то, что вы чувствовали. Потому что гормоны — это не просто химия. Это ваша история. И чтобы помочь вам восстановиться, я должна знать, за что именно мы беремся. Она встала, обошла стол и села на стул рядом с ним, почти как подруга, которая хочет поддержать. — Сейчас мне нужно будет вас осмотреть, — сказала она, и её голос был таким же спокойным, как и прежде. — Я сделаю УЗИ, посмотрю, как выглядит эндометрий, есть ли спайки, как заживают ткани после выкидыша. Мне также нужно будет осмотр на кресле. И, если хотите, может присутствовать Ягода. Или кто-то ещё, с кем вам будет спокойнее. Иллуги покачал головой. — Не нужно, — сказал он, и удивился тому, что голос его прозвучал ровно. — Я… я вам доверяю. Лаума улыбнулась, и в этой улыбке было что-то материнское — тёплое, защищающее. — Тогда пойдёмте. Я постараюсь сделать всё максимально быстро и аккуратно. Кабинет, куда она его провела, был светлым, просторным, с большим окном, выходящим в лес. Кресло — современное, но не пугающее, с мягкой обивкой и подогревом. Лаума помогла ему расположиться, подложила под голову подушку, укрыла ноги простынёй, и в каждом её движении было столько естественной, ненавязчивой заботы, что Иллуги почти расслабился. — Начнём с УЗИ, — сказала она, беря в руки датчик. — Гель будет прохладным. Она водила датчиком по его низу живота, что-то отмечая на экране, комментируя то, что видит, но не перегружая его информацией. — Эндометрий тонковат, но это ожидаемо, — говорила она. — Спаек нет, что очень хорошо. Яичники выглядят… да, они отдохнули. Фолликулы есть, но они ещё «спят». Всё вернётся в норму, просто нужно время. Потом наступил момент осмотра на кресле. Иллуги чувствовал, как внутри всё сжимается, как тело вспоминает чужие, безразличные руки, холодные инструменты, унизительную необходимость терпеть. Но Лаума не спешила. Она дала ему время, поговорила о чём-то нейтральном — о том, какой сегодня хороший день. И её голос был таким ровным, таким обыденным, что Иллуги поймал себя на том, что его плечи опускаются, а пальцы разжимаются, переставая цепляться за все, что можно. — Всё, — сказала она через несколько минут, и её голос прозвучал почти весело. — Самый страшный этап позади. Можете одеваться. Иллуги не понял, когда именно это произошло. Он не почувствовал ни боли, ни страха, ни того унизительного чувства, которое преследовало его каждый раз, когда его касались там, где не просили. Было только её присутствие — спокойное, уверенное, и её голос, который говорил о чём-то обыденном, и тепло, и свет из окна. — Ну что ж, — Лаума вымыла руки и села за стол, выводя на экран результаты УЗИ. — В целом, картина обнадёживающая. Организм восстанавливается, и делает это правильно. Есть небольшая атрофия тканей, но это поправимо. Я назначаю вам курс поддерживающей терапии — мягкие гормоны, почти что витамины, можно сказать, только чтобы помочь телу вспомнить свой ритм. Через месяц посмотрим, как идёт процесс. Она посмотрела на него поверх очков, и её взгляд был почти материнским. — И ещё, Иллуги. Я знаю, что вы пережили. И я знаю, что после такого трудно доверять своему телу. Но поверьте мне: оно не враг. Оно просто устало. Дайте ему время, и оно вас удивит. — Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало не как вежливость, а как благодарность — за что-то большее, чем просто профессиональная помощь. Лаума улыбнулась. — Обращайтесь, — сказала она. — А теперь идите отдыхать. И постарайтесь не думать о плохом. Он не успел сделать и трёх шагов из кабинета, как споткнулся. Буквально — нога зацепилась за порог, которого он, казалось, переступал сотни раз, и мир на секунду накренился, теряя устойчивость. Всё потому, что на скамейке напротив, закинув ногу на ногу и держа в руках какой-то медицинский журнал, сидел Флинс. Сидел и ждал его. Сердце сделало кульбит, и Иллуги, чудом удержав равновесие, мысленно представил, как сейчас эффектно рухнет прямо в распахнутые объятия альфы, как в дешёвом романтическом сериале, который Ягода, кажется, смотрела по вечерам. Флинс, к слову, действительно приготовился ловить — журнал уже был отложен, руки чуть приподняты, в глазах — ожидание. Но Иллуги был не пальцем деланный. Он выпрямился, вскинул подбородок и посмотрел на альфу с видом человека, который всегда планировал именно так грациозно переступить порог, а не чуть не растянуться на ровном месте. Флинс лишь улыбался. — Вы меня караулите? — спросил Иллуги, старательно придавая голосу лёгкую колкость, но вышло как-то слишком радостно. — Вы правы, — невозмутимо подтвердил Флинс, поднимаясь со скамьи. Он был снова в обычной одежде — мягкая тёмная рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные предплечья, и джинсы. Волосы снова собраны в низкий хвост. Выглядел он так, будто у него сегодня был выходной, но он всё равно пришёл сюда. — Ягода доложила, что вы освободились. Решил не рисковать и перехватить на выходе, а то вдруг вы решите скрыться. — Я, может, и рад бы, — Иллуги кивнул на окно в конце коридора, за которым хмурилось небо, собираясь дождём, — но там высоко. И мокро. — Тогда предлагаю менее экстремальный вариант, — Флинс сделал шаг ближе, и его запах накрыл Иллуги с головой. — План у вас на сегодня выполнен. Анализы сданы, процедуры пройдены, Лаума, я уверен, вас уже замучила вопросами. Как насчёт прогулки? Иллуги моргнул. За окном собирался дождь, в коридоре было тепло и сухо, а альфа предлагал ему выйти на улицу. Туда, где пахнет мокрой корой и прелой листвой, где между сосен стелется туман, где можно дышать полной грудью, не чувствуя над собой потолка. — Доктор, вы уверены? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то, отдалённо похожее на кокетство, хотя он и не планировал. — Мне казалось, по расписанию у меня после обеда отдых. И сон. — А я вам мешаю отдыхать? — Флинс приподнял бровь, и в его глазах заплясали знакомые уже искры. — Свежий воздух полезнее любого чая. Он протянул руку — не для того, чтобы взять за локоть, а просто, как приглашение. Жест был открытым, ненавязчивым, и в нём читалось готовность к отказу, но вместе с тем и тихая надежда на то, что его предложение примут. Иллуги посмотрел на его ладонь, затем поднял взгляд на лицо Флинса, спокойное, внимательное, и вдруг понял, что хочет пойти. Хочет выйти из этих стен, вдохнуть воздух, который пахнет не лекарствами, и идти рядом с этим мужчиной, не думая о том, правильно это или нет. — Тогда, пожалуй, я соглашусь на прогулку, — Иллуги улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается знакомая теплота— Но если меня унесёт ветром или намочит дождём, я буду жаловаться главному врачу. — Главный врач уже в курсе и берёт всю ответственность на себя, — Флинс отступил в сторону, пропуская его вперёд, и на секунду их плечи почти соприкоснулись. — Идёмте? Они пошли по коридору — не слишком близко, но и не так далеко, как обычно ходят едва знакомые люди. Где-то на середине пути Иллуги поймал себя на том, что замедлил шаг, чтобы Флинс поравнялся с ним, и это было так естественно, что он не стал это анализировать. В холле их встретила Ягода с пакетом, в котором, судя по аппетитному шуршанию, было печенье. Она переводила взгляд с Флинса на Иллуги и обратно с таким видом, будто ей только что подарили билет в счастливую жизнь. — Я всё собрала, — сказала она, протягивая пакет Флинсу. — И плед захватила, на случай, если похолодает. И термос с чаем, даже зонт. — Благодарю, — Флинс принял пакет с видом человека, который привык к тому, что Лисса всё предусматривает. — Вы наша спасительница. — Знаю, — она подмигнула Иллуги, который чувствовал, как щёки начинают гореть. — Хорошей прогулки! Они вышли на крыльцо, и воздух ударил в лицо — влажный, холодный. Небо было низким, серым, и где-то далеко, над верхушками сосен, уже слышались первые раскаты грома. Но дождя ещё не было — только редкие, тяжёлые капли, которые падали на гравий и оставляли на нём тёмные, быстро подсыхающие следы. — Кажется, мы не успеваем, — заметил Иллуги, глядя на небо. — Успеем, — Флинс раскрыл зонт — большой, чёрный, и поднял его над ними обоими. — Я знаю одно место, там есть беседка. Успеем дойти до дождя. Они пошли по дорожке, усыпанной гравием, который хрустел под ногами. Зонт был широким, но Иллуги всё равно чувствовал, как плечо Флинса почти касается его, как тепло его тела просачивается сквозь ткань одежды, и это было… странно. Приятно и немного пугающе. — Вы часто гуляете с пациентами? — спросил он, чтобы нарушить тишину, которая стала слишком плотной и наполненной. — С пациентами — нет, — Флинс шёл ровно, не сбавляя шага, но и не заставляя Иллуги спешить. — С бывшими пациентами — иногда. Особенно с теми, кто выглядит так, будто забыл, как пахнет воздух за окном. — Я не забыл, — возразил Иллуги, хотя внутри всё сжалось от слов «бывшими пациентами». — Просто… как-то не до того было. — Знаю, — голос Флинса стал тише, и в нём не было жалости, только понимание. — Поэтому и позвал. Они свернули на боковую аллею, где сосны росли особенно густо, создавая над головой почти непроницаемый зелёный свод. Здесь было темнее, тише, и запах хвои стал таким насыщенным, что кружилась голова. Где-то впереди показалась беседка — деревянная, резная, увитая диким виноградом, который уже начал желтеть. — Вот, — Флинс придержал для него дверцу, пропуская внутрь. Беседка была просторной, с деревянной скамьёй, на которой лежали сухие подушки, и маленьким столиком в центре. Флинс закрыл зонт, прислонил его к перилам, и вытащил из пакета плед, расстилая его на скамье. — Прошу, — он кивнул, приглашая Иллуги сесть. — Ваш трон. — Очень королевский приём, — Иллуги опустился на плед, чувствуя, как мягкая ткань принимает его вес. — Вы всегда так заботитесь о комфорте? — Только о вашем, — Флинс сел рядом, оставляя между ними расстояние, которое можно было легко сократить. — И о своём, конечно. Но в основном о вашем. Иллуги фыркнул, пряча улыбку, и посмотрел на лес. Отсюда, из беседки, сосны казались особенно высокими, их вершины уходили в самое небо, и где-то там, за ними, слышался приближающийся шум дождя. — Вы знаете, — сказал он, чувствуя, как слова приходят сами собой, без усилий, — я думал, что больше никогда не захочу выходить на улицу. Что стены — это единственное, что мне нужно. Чтобы не чувствовать, как… как всё болит. — А теперь? — Флинс смотрел на него, и в его взгляде было что-то, что заставляло говорить дальше. — А теперь… — Иллуги перевёл взгляд на альфу, и на секунду их глаза встретились. — Теперь я думаю, что, может быть, не всё потеряно. Тишина повисла между ними — не неловкая, а какая-то особенная. Дождь начал накрапывать сильнее, барабаня по крыше беседки, и этот звук был единственным, что нарушало их уединение. — Можно вас кое о чём спросить? — Иллуги почувствовал, как внутри зашевелилась та самая, почти забытая смелость. — Можно, — Флинс откинулся на спинку скамьи, его лицо было спокойным, но в глазах — внимательное, почти звериное ожидание. — Зачем вы это делаете? — Иллуги кивнул на пакет, на саму эту прогулку, которая никак не вписывалась в рамки их отношений. — Я уже не ваш пациент. Вы сами сказали. Так зачем? Флинс не ответил сразу. Он смотрел на дождь, который теперь лил стеной, затягивая сосны мутной, серебристой пеленой. Потом повернулся к Иллуги, и в его взгляде было что-то такое, отчего сердце омеги пропустило удар. — Вы когда-нибудь слышали, Иллуги, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, который терялся в шуме дождя, — как пахнет весна? Когда первый подснежник пробивается сквозь снег? Он пахнет не цветами. Он пахнет землёй, которая оттаяла. Пахнет надеждой. Я… я никогда не думал, что буду ждать этого запаха. Но теперь — жду. Иллуги замер, чувствуя, как слова эти входят в него, прорастают где-то глубоко, согревают. — И что же вы… чувствуете? — спросил он, и голос его дрогнул. — Весну, — Флинс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Иллуги перехватывало дыхание. — Очень раннюю. Ещё неуверенную, но такую… желанную. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, убрал прядь светлых волос, выбившуюся из-за уха Иллуги. Пальцы его были тёплыми, и этот жест — такой простой, такой интимный — заставил омегу замереть, не дыша. — Вы знаете, — прошептал Иллуги, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — весной всё тает. Даже самый крепкий лёд. — Я надеюсь на это, — так же тихо ответил Флинс, не убирая руку. — Очень надеюсь. Дождь шумел, закрывая их от всего мира, и в этой маленькой беседке, среди хвойного леса, Иллуги вдруг почувствовал, что лёд внутри него действительно начал таять. Медленно, неуверенно, но — неумолимо. И это было страшно и одновременно прекрасно. — Флинс, — выдохнул он, и имя это прозвучало будто впервые. — М? — альфа не убрал руку, его пальцы всё ещё касались его виска, спускаясь по скуле, останавливаясь на щеке. — Я… — Иллуги не знал, что хотел сказать. Слишком много всего было внутри, слишком долго он молчал. — Я, кажется, забыл выключить свет в палате. Флинс рассмеялся — тихо, тепло, и в этом смехе была только бесконечная нежность. — Не стоит переживать, — сказал он, убирая руку, но не отодвигаясь. — Оно подождёт. — А вы? — спросил Иллуги, и вопрос повис в воздухе, наполненный смыслом, который был слишком большим для одного слова. Флинс посмотрел на него, и в его глазах, золотистых, ярких, было что-то, отчего у Иллуги закружилась голова. — Я тоже, — сказал он. — Я никуда не денусь. Они сидели в беседке, слушая дождь, и молчали. Молчание это было как переполненная чаша, которая вот-вот прольётся, но пока ещё держится. . Иллуги смотрел на хвойный лес, на струи дождя, на руки альфы, лежащие на столе, и думал о том, что, возможно, жизнь действительно может начаться заново. Не там, где он был. Не с тем, кого он не выбирал, а здесь. С этим человеком. С этой странной, пугающей, но такой манящей возможностью просто — быть. Он улыбнулся своим мыслям и позволил себе наконец расслабиться, чувствуя, как плечи опускаются, а сердце бьётся ровно, спокойно, впервые за долгое время. Дождь шумел, и в этом было что-то успокаивающее, обещающее, что всё будет хорошо. Не сразу, не сейчас, но — будет. И этого было достаточно. По крайней мере, на этот день.Дождь лил ровно, монотонно, и этот звук — мягкий, убаюкивающий. Иллуги сидел, привалившись плечом к деревянной стойке беседки, и чувствовал, как веки тяжелеют, как сознание начинает плыть, теряя чёткость границ. Рядом было тепло, пахло хвоей и покоем. И где-то на границе сна и яви ему показалось, что он снова в лесу, в том самом, из детства, где мать вела его за руку и показывала, как пахнет смородина, как шуршат шишки под ногами, как солнце пробивается сквозь ветви. Он почти провалился в эту сладкую, тягучую дремоту, когда почувствовал прикосновение. Пальцы Флинса легли ему на подбородок — легко, почти невесомо, но достаточно ощутимо, чтобы выдернуть из полусна. Они были тёплыми, сухими, и этот жест — заставил сердце Иллуги сначала замереть, а потом забиться где-то в горле. Мужчина чуть приподнял его лицо, чтобы заглянуть в глаза, и в его взгляде, спокойном и внимательном, мелькнуло что-то ласковое. — Не засыпайте, — сказал Флинс негромко, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал совсем близко. — Простудитесь. Иллуги моргнул, приходя в себя, и вдруг осознал, как близко они находятся. Как его собственное дыхание почти смешивается с дыханием альфы. Как этот жест — рука на подбородке — держит его на месте, не позволяя отстраниться, но и не требуя ничего. Он дёрнулся — не резко, но достаточно, чтобы высвободиться, и почувствовал, как щёки заливаются жаром. Внутри всё кричало от неловкости. Уснул прямо здесь, рядом с Флинсом, как котёнок, который разомлел на солнце! Это было глупо и совершенно неуместно. — Я не спал — начал он, поправляя плед, который сполз с плеч, и не зная, куда деть глаза. — Только задумался. — Конечно, — Флинс убрал руку, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая уже, тёплая насмешка. — Задумались. С закрытыми глазами и ровным дыханием. Очень продуктивная дума. — Вы… — Иллуги хотел сказать что-то, но слова путались, и он сдался. — Ладно. Я почти уснул. Дождь убаюкивает. — Мгм, — согласился Флинс, и его улыбка стала мягче. — Но нам пора возвращаться. Иначе вы действительно простудись, чего делать категорически нельзя. Он поднялся, собирая не многочисленные вещи, и Иллуги, глядя на его широкую спину, на то, как уверенно он двигается, вдруг сказал: — Флинс. Тот обернулся. — Может, перейдём на «ты»? — спросил Иллуги, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. Он не договорил, теряя мысль. — Давно пора, — сказал альфа. — Я уже устал ловить себя на том, что в мыслях называю тебя чуть неформальнее, чем следовало бы — И часто ты ловишь себя на таких мыслях? — Иллуги поднялся, чувствуя, как ноги слегка затекли, и не удержался от улыбки в ответ. — Не буду отвечать, чтобы не показаться слишком навязчивым, — альфа протянул ему плед, и на секунду их пальцы соприкоснулись. — Идём? Они шли обратно по аллее, и дождь уже стихал, превращаясь в мелкую, едва заметную морось. Флинс раскрыл зонт, и на этот раз Иллуги не сопротивлялся, когда тот накрыл их обоих, придвинувшись чуть ближе. Плечо к плечу. Тепло. И этот запах — хвойный, свежий — который, казалось, пропитывал всё вокруг. В холле их встретила Ягода, которая сделала вид, что очень занята перекладыванием бумаг на стойке, но по её довольной мордашке было понятно, что она всё заметила и сделала свои выводы. — Хорошо погуляли? — спросила она, не скрывая улыбки. — Замечательно, — ответил Флинс, возвращая ей пакет с остывшим чаем и нетронутым печеньем. — Иллуги чуть не уснул в беседке. Пришлось его будить. — Это я задумался, — буркнул Иллуги, чувствуя, как уши начинают гореть. — Конечно-конечно, — она подмигнула. — Ладно, я побежала. Ужин через час, не опаздывайте. Она скрылась за дверью, и они остались вдвоём в коридоре, ведущем к палатам. Тишина стала другой — не расслабленной, как в беседке, а какой-то… напряжённой. Будто оба чувствовали, что прогулка закончилась, и настало время того самого «до свидания», которое всегда труднее, чем кажется. — Ну что ж, — Флинс остановился у двери в палату. — Доставлен в целости и сохранности. Можешь считать, что сегодняшний план по социализации выполнен. — Спасибо, — Иллуги привалился к косяку, чувствуя, как странно и хорошо звучит это короткое «ты» в его голове. — За прогулку. И за всё. — Не за что, — Флинс смотрел на него, и в его взгляде было что-то, от чего Иллуги захотелось провалиться сквозь землю. Или, наоборот, сделать шаг вперёд. — Ты чего так смотришь? — спросил он, стараясь придать голосу небрежность, но вышло как-то слишком быстро. — Смотрю, — Флинс улыбнулся краем губ, — и думаю. Вот ты сейчас стоишь, такой весь независимый. А я помню, как ты в первую ночь вцепился в мою руку и не отпускал. — И что? — возмутился Иллуги, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Я это был бессознательный рефлекс. — Да? — кивнул Флинс, и в его глазах прищурились. — Это было в бреду, — Иллуги скрестил руки на груди, принимая защитную позу, но это не помогло — Флинс был слишком близко, и его запах, и его голос, и эта дурацкая улыбка делали своё дело. — Я вообще мало что помню из того дня. — А я помню, — Флинс сделал шаг ближе, и теперь они стояли почти вплотную. Иллуги открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но слова застряли в горле. Потому что Флинс был слишком близко и его глаза смотрели прямо в душу. Внутри вдруг разгорелся пожар, который невозможно было спрятать за колкостями. — Ты… — начал он, не зная, что хочет сказать, но Флинс не дал ему закончить. — Не бойся, — сказал альфа тихо. — Я не кусаюсь. По крайней мере, без разрешения. Иллуги поперхнулся воздухом, и на секунду ему показалось, что сейчас он просто растворится в этом запахе, в этом взгляде, в этой странной, пугающей близости. — Ты… — выдавил он, чувствуя, что краснеет до корней волос. — Ты вообще… это… не надо мне тут… — Не надо тебе тут, — повторил Флинс, и его улыбка стала шире. — Но я все равно не забуду нашу первую встречу. — И ты опять это делаешь! — Иллуги упёрся ладонью ему в грудь, чтобы остановить, но рука легла на тёплую ткань водолазки, и он почувствовал, как бьётся сердце альфы — ровно, спокойно, уверенно. — Я серьёзно! — Я тоже серьёзно, — Флинс не отстранился, но и не надавил. Он просто стоял, позволяя Иллуги выбирать дистанцию, и это было… это было так не похоже на всё, что было раньше. — Хочешь, я перестану? Скажи — и перестану. Буду здороваться за руку, спрашивать про самочувствие и уходить ровно в девять, как положено. Иллуги молчал. Его ладонь всё ещё лежала на груди Флинса, и он чувствовал тепло, которое просачивалось сквозь ткань, согревая пальцы. Он мог бы оттолкнуть. Мог бы сказать «да». Мог бы сделать шаг назад и закрыть дверь, и на этом всё закончилось бы. Но он не сделал ни одного из этих вещей. — Не надо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, почти неслышно. — Не надо переставать. Флинс выдохнул — медленно, облегчённо, будто всё это время ждал этих слов. И прежде чем Иллуги успел что-то сказать или сделать, он шагнул вперёд и обнял его. Объятие было лёгким, почти невесомым — руки сомкнулись на спине, не сжимая, не приковывая, просто — держа. Иллуги замер, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, как запах хвои, свежий, живой, пропитывает одежду, волосы, кожу. Это длилось всего несколько секунд — или целую вечность, он не знал. А потом Флинс отстранился. — До завтра, — сказал альфа, и его голос был чуть хриплым, чуть низким, совсем близким. . Он развернулся и ушёл — быстро, бесшумно, оставляя после себя только запах, который теперь, кажется, въелся в кожу, в волосы, в самую душу. Иллуги стоял, привалившись к косяку, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как дрожат пальцы, как где-то в груди разливается что-то тёплое, почти болезненное. Он поднял руку к лицу и вдохнул — на запястье, на пальцах, на манжете пижамы остался тот самый запах. Хвойный, свежий, чужой — и уже свой. — Ну и… — прошептал он в пустоту, не зная, что сказать, и чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Он уже собирался заходить в палату, когда услышал шаги в конце коридора. Лёгкие, быстрые, знакомые. — Иллуги! — голос матушки разнёсся по коридору, и через секунду она уже была рядом — в дорогом пальто, с влажными от дождя волосами и большим пакетом в руках. — Милый, я так рада тебя видеть! Она обняла его — крепко, по-матерински, и на секунду Иллуги показалось, что он снова маленький, и ничего плохого не случилось, и весь этот кошмар был просто страшным сном. — Мама, — выдохнул он, прижимаясь к её плечу, чувствуя её тепло, её запах — домашний, родной, такой знакомый. Но когда она отстранилась, её взгляд изменился. Тёплый, любящий, он вдруг стал острее, внимательнее. Она посмотрела на него с лёгким прищуром, чуть склонив голову, и Иллуги почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Иллуги, — сказала она, и голос её был всё так же мягок, но в нём появилась та нотка, которую он знал с детства: мать что-то заметила и теперь будет добираться до сути. — Милый, а ничего ты вокруг не ощущаешь? Воздух там, в коридоре… запахи? Он моргнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он прекрасно понял, о чём она спрашивает. На его коже, на одежде, в волосах всё ещё держался этот хвойный, свежий запах — Флинс оставил его там, когда обнимал на прощание. И старшая омега, с её материнским чутьём, конечно, уловила это сразу. Она всегда была чувствительна к феромонам — слишком долго жила в мире, где запахи говорили больше, чем слова. — Нет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего особенного. Он тоже покосился на неё — с той же лёгкой долей невинности, которую, впрочем, ни она, ни он не воспринимали всерьёз. Матушка не стала спорить. Она только усмехнулась краем губ. — Это Лаума просила передать, — сказала она, входя следом и оглядывая комнату с хозяйским прищуром женщины, которая привыкла всё держать под контролем. — Несколько сменных топов для процедур. Ткань там специальная, дышащая, для гормональных аппликаторов удобнее. Грустно об этом говорить, но я разбераюсь в этом. Она поставила пакет на кресло, поправила плед, который висел на спинке, и только потом повернулась к сыну, скрестив руки на груди. В её позе было что-то от следователя, который не торопится, но и не собирается отступать. — Иллуги, — начала она, и голос её был мягким, но в нём звучала та самая материнская настойчивость, которая не терпит пустых отговорок. — Я, конечно, понимаю, что ты уже взрослый и всё такое. И я не лезу в твою личную жизнь. Но ты должен мне объяснить: с кем это ты тут так тесно общаешься, что на тебе чужие феромоны? И не просто чужие, а такие… — она чуть прищурилась, словно принюхиваясь к воздуху, — такие заявляющие. Иллуги открыл рот и тут же закрыл. Потом открыл снова, чувствуя, как щёки заливает предательский жар. Он мысленно закатил глаза — ну конечно, сходил один разогулять, называется. Ещё и мать учуяла, и теперь придётся объясняться, как подростку, который пришёл домой с чужой помадой на воротнике. — Мам, — начал он, стараясь придать голосу максимальную невозмутимость, — это просто врач. Он меня осматривал. И потом мы вышли в парк, потому что он сказал, что свежий воздух полезен. И всё. — Да-да, — сказала женщина, и в её голосе зазвучали нотки, от которых Иллуги захотелось провалиться сквозь землю. — И как же это так надо было проводить осмотр, чтобы оставить феромоны. Это какой-то новый метод лечения или я отстала от жизни? — Он просто… — Иллуги замялся, понимая, что любое слово сейчас будет звучать как оправдание, а любое оправдание — как признание. — Он меня на прощание обнял. Это был жест вежливости. — Вежливо, — мать подняла бровь, и её лицо стало таким знакомым, таким родным в этой своей хитрой, понимающей насмешке. — Иллуги, я, может, и старая, но я не глупая. И, между прочим, тоже когда-то была молодой. Меня тоже обнимали «вежливо». И знаешь, что я тебе скажу? Вежливые объятия не оставляют запаха на коже. А на тебе — оставили. Иллуги открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «ты ничего не понимаешь» или «это не то, что ты думаешь», но слова застряли в горле. Потому что, в общем-то, это было именно то, что она думала. Или, по крайней мере, то, что могло бы им стать, если бы он позволил. Если бы они оба позволили. — Мам, — сказал он, чувствуя, как жар поднимается от шеи к ушам, — не начинай, пожалуйста. Я только начал, ну, дышать. Не надо сразу всё усложнять. Она смотрела на него несколько долгих секунд, и в её глазах, тёплых, внимательных, читалось столько всего — и тревога, и надежда, и какая-то тихая, материнская радость, которую она, кажется, пыталась скрыть. — Ладно, — сказала она наконец, и голос её стал мягче. — Не буду, пока что. Она подошла к нему, поправила воротник пижамы, который сбился, и её пальцы, тёплые, родные, задержались на его плече чуть дольше, чем нужно. — Только ты смотри, — добавила она тихо, и в её голосе прозвучало что-то очень личное, очень женское, очень понимающее. — Если повторится такая же история... — Мам, — перебил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости и в то же время от какой-то странной благодарности. — Ты не спросила, как я себя чувствую. Она посмотрела на него, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то виноватое, но тут же сменилось привычной, мягкой улыбкой. — А я и так вижу, — сказала она, проведя ладонью по его щеке. — Ты выглядишь живее, чем когда приехал. И румянец появился. И глаза… — она чуть склонила голову, вглядываясь в его лицо, — в глазах что-то зажглось. Я так давно этого не видела, Иллуги. — Спасибо, что приехала, — сказал он в её плечо. — Глупый, — она погладила его по голове, и в этом жесте было столько любви, столько принятия, что у Иллуги защипало в носу. — Конечно, приехала. Ты же у меня один. Они постояли так несколько секунд, а потом мать отстранилась, вытирая непрошеную слезу, и взяла себя в руки. — Ладно, — сказала она, оглядывая комнату и снова превращаясь в хозяйку, которой нужно всё проверить, всё проконтролировать. — Я тут тебе ещё кое-что привезла. Но сначала расскажи мне про эти процедуры. Лаума говорит, он и мягкие, но я хочу сама знать. И про питание. Ты ешь? Ягода говорит, ты стал есть лучше, но я ей не до конца верю, она слишком оптимистична. Она говорила, говорила, перебирая вещи в пакете, раскладывая их по полкам, и её голос, живой, заботливый, заполнял комнату, делая её уютнее, теплее. Иллуги сидел на кровати, поджав ноги, и слушал, улыбаясь, и чувствовал, как где-то в груди, там, пульсирует что-то живое. Жизнь. А на его коже, на воротнике пижамы, на запястье, всё ещё держался чужой запах. Хвойный, свежий, обещающий. И он не хотел его смывать. Не сегодня.