Сбежав от благородного супруга, я вышел замуж за его сына

Эта неделя прошла в каком-то странном, тягучем ритме, где время то сжималось до размеров короткой встречи в коридоре, то растягивалось на часы томительного ожидания. Флинс, как назло, был погружён в работу с головой — бумаги сыпались на него со всех сторон, словно весь медицинский мир решил, что раз уж главврач позволил себе личную жизнь и нашёл неплохой блондинистый вариант, то теперь нужно нагружать его по полной. Экстренные консилиумы, отчёты, проверки, какие-то бесконечные заседания — казалось, что он успевает всё и везде, но Иллуги видел тени под его глазами, которые появлялись к концу дня, и с каждым разом всё отчётливее. Но даже в этом безумном графике Флинс всегда находил время на него. Он возникал в дверях, когда Иллуги возвращался от Лаумы, — с планшетом в руках, с вечно взъерошенными волосами, которые он то и дело поправлял, и с той самой улыбкой, которая делала всё вокруг светлее. — Как прошёл приём? — спрашивал он, приваливаясь плечом к косяку, и в его голосе звучало искреннее, живое любопытство. — Лаума говорит, что эндометрий восстанавливается быстрее, чем ожидалось, — отвечал Иллуги, чувствуя, как внутри разливается тепло от одного только присутствия альфы. — И что я слишком много времени провожу на улице. — Это я виноват, — Флинс делал вид, что раскаивается, но в его глазах отнюдь не муки совести. — Хочешь, я поговорю с ней? Скажу, что беру ответственность на себя. — Ты и так уже всё на себя взял, — Иллуги усмехался, поправляя воротник, и это движение было таким привычным, таким своим. — Ещё не всё, — Флинс отвечал с той самой полуулыбкой, которая заставляла сердце омеги пропускать удар, и исчезал так же внезапно, как появлялся, оставляя после себя запах хвои и странное, чувство, что они только что сказали друг другу что-то очень важное, но не используя слова. Их разговоры звенели особыми красками — такими, в которых невозможно было разобраться со стороны. Вроде бы и ничего такого, но между ними было что-то. Какая-то невидимая нить, которая натягивалась в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении, когда пальцы Флинса задерживались на его запястье чуть дольше, чем требовалось, чтобы проверить пульс. Какая-то тихая, но от этого не менее оглушительная симфония, которая звучала только для них двоих. И конечно, такие перемены не могли укрыться от чужих цепких глаз. Ягода, которая, казалось, была везде и всюду, начала посматривать на них с видом кота, который нашёл банку со сметаной, но пока не решил, когда её открыть. Она находила тысячу предлогов, чтобы заглянуть в палату именно в те минуты, когда там был Флинс, и каждый раз её лицо расплывалось в такой лучезарной улыбке, что Иллуги хотелось спрятаться под одеяло. — Доктор Флинс, вам чай принести? — спрашивала она, замирая на пороге. — Не нужно, Ягода, спасибо, — отвечал альфа, не оборачиваясь. — А может, печенья? — Ягода, — Флинс поворачивался, и в его голосе появлялась та самая усталая, но добрая нотка, — идите уже, не переживайте. — Я просто забочусь о персонале, — она делала невинные глаза и исчезала, но её тихий, довольный смешок ещё долго звенел в коридоре. Медсёстры на посту тоже заметили. Они переглядывались, когда Флинс проходил мимо и сворачивал не в свой кабинет, а в крыло, где находилась палата номер семь. Они делали вид, что очень заняты бумагами, но Иллуги чувствовал их любопытные взгляды, когда выходил из комнаты, и странную улыбку, с которой они провожали его до процедурного кабинета. Однажды, когда он возвращался от Лаумы, его перехватила пожилая санитарка, которая работала в клинике дольше, чем он прожил на свете. Она остановила его в коридоре, прищурилась своими выцветшими глазами и сказала: — Хороший он. Надёжный. Я его с тех пор знаю, как он сюда только пришёл. Ни одной сплетни про него не было. А уж в таком месте, как наше, это о многом говорит. Иллуги открыл рот, чтобы сказать, что она, наверное, что-то перепутала, но она только покачала головой, улыбнулась беззубой улыбкой и пошла дальше, оставляя его стоять посреди коридора с пылающими щеками. Даже мать, которая приезжала каждые несколько дней, начала посматривать на него с каким-то новым, понимающим выражением. Она больше не задавала прямых вопросов, но её взгляд, когда он говорил о врачах или о процедурах, становился чуть прищуренным, чуть хитрым. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказала она в один из приездов, и в её голосе прозвучало что-то, что заставило Иллуги насторожиться. — Я всегда хорошо выгляжу, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, — согласилась она, поправляя цветы в вазе, которые, как омега подозревала, принёс Флинс. — Но сегодня особенно. Как будто светишься изнутри. Он не нашёлся, что ответить, и сделал вид, что очень заинтересован содержимым пакета, который она привезла. Но самым показательным был случай, когда он возвращался в палату и наткнулся на Флинса в коридоре. Альфа стоял, прислонившись к стене, и разговаривал с кем-то по телефону — голос его был низким, усталым, он говорил о каких-то отчётах и сроках, и Иллуги хотел пройти мимо, чтобы не мешать, но Флинс поднял глаза, увидел его, и всё в его лице изменилось. Он не улыбнулся — нет, улыбка появилась позже. Сначала его взгляд стал мягче, глубже, будто он увидел что-то, чего ждал весь день. Потом он сказал в трубку: «Я перезвоню», — и отключился, даже не дослушав собеседника. — Ты к себе идёшь? — спросил он, делая шаг навстречу, и его голос был совсем другим — не усталым, не деловым, а тёплым, почти домашним. — Да, — ответил Иллуги, чувствуя, как внутри разливается то самое, привычное комфортное ощущение. — Провожу, — Флинс оказался рядом, и они пошли по коридору — не слишком близко, но и не так далеко, как ходят просто друзья. Этот альфа явно умел элегантно вторгаться в личное пространство, делая это так незаметно, что в момент, когда будет замечено лишнее движение в скрытой зоне - спасаться уже поздно. У двери его палаты Флинс остановился, и на секунду между ними повисла та самая тишина, которая за последние дни стала такой привычной и такой желанной. — Увидимся вечером, — сказал альфа, и в его голосе прозвучало обещание. — Увидимся, — ответил Иллуги, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Флинс ушёл, а он стоял, привалившись к двери, и слушал, как затихают шаги в коридоре. Внутри всё звенело. Он вошёл в палату, опустился на кровать и посмотрел в окно, за которым хмурилось небо, собираясь на дождь. Но ему не было грустно. Впервые за долгое время он ждал вечера не с тоской, а с каким-то странным, почти забытым предвкушением. Он ждал, когда откроется дверь, когда войдёт он, и воздух наполнится хвоей, и голос, низкий, спокойный, спросит: «Как твоё самочувствие?» И в этом ожидании не было ничего страшного. Не было ничего, что напоминало бы о прошлом. Было только настоящее. Но даже в самой приятной среде водятся черти. Не те, что из подлости или зависти следят за каждым шагом, а те, что появляются по другим, куда более прозаичным обстоятельствам. Просто жизнь такая — она не спрашивает, готов ли ты к встрече с прошлым. Они стояли в коридоре, и Флинс что-то рассказывал — кажется, о том, как его помощница вчера устроила разнос поварам за пересоленный суп, и как те обиделись, что их отчитывает совсем молоденькая бета. Иллуги слушал, улыбаясь той самой загадочной, почти счастливой улыбкой, которая за последние дни стала появляться на его лице всё чаще. Он уже почти забыл, каково это — бояться. Почти. А потом по коридору пронёсся голос. Низкий, властный, с той особенной, ледяной интонацией, которую невозможно спутать ни с чем. Голос, который звучал в его кошмарах, который приказывал, требовал, оценивал. Тогда у Иллуги внутри всё обрывалось ещё до того, как сознание успевало понять, что происходит. Он замер. Сжался так, будто небо рухнуло на землю и придавило его своей тяжестью. Плечи втянулись в спину, дыхание перехватило, а руки сами собой сжались в кулаки, вцепившись в край собственной одежды. Этот голос он ни с чем не перепутает. Никогда. Он даже начал принюхиваться к воздуху — инстинктивно, по-звериному, — пытаясь уловить тот самый, въевшийся в память запах. Что он здесь забыл? В отделении, где лежат одни омеги и редкие беты? Неужели снова женился и уже успел угробить очередную пассию? Или… Или он пришёл за ним? Мысль была иррациональной, дикой, но она пронзила сознание ледяной иглой. Флинс нахмурился. Его лицо, ещё секунду назад расслабленное и тёплое, стало жёстким, собранным. Он бросил быстрый взгляд в сторону, откуда доносился голос, и повернулся к Иллуги. — Тебе пора в палату, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. Только спокойная, твёрдая уверенность. Иллуги кивнул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он хотел сказать что-то, спросить, но слова застряли в горле. Флинс, словно чувствуя его состояние, на секунду приобнял его за плечи — крепко, уверенно, так, что тепло его рук проникло сквозь тонкую ткань пижамы, согревая, возвращая к реальности. — Всё в порядке, — сказал он тихо. — Иди. Я разберусь. Иллуги послушно развернулся и пошёл к своей палате, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом. Он не обернулся. Боялся, что если обернётся, то увидит то, что снова превратит его в ту самую безвольную, сломленную тень, которой он был ещё недавно. Он вошёл в палату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. А Флинс, проводив его взглядом, быстро направился к посту медсестёр. Оу. Сказать, что он был удивлён — это ничего не сказать. В светлом холле, залитом мягким вечерним светом из панорамных окон, стоял его отец. Старший альфа, которого Флинс не видел уже несколько месяцев, с момента той самой последней ссоры, после которой они перестали существовать друг для друга. Отец стоял, выпрямившись, с выражением на лице, которое Флинс знал с детства: ледяное спокойствие, за которым скрывалась непробиваемая, холодная воля. Рядом с ним суетилась уставшая бета с поста, которая уже который раз вкрадчиво, но настойчиво объясняла, что время посещения давно закончилось, что в это отделение посторонним вход воспрещён, и что если ему нужен главный врач, то приём ведётся в другом корпусе и по предварительной записи. Отец смотрел на неё так, будто она была не человеком, а биомусором, случайно оказавшимся на его пути. В его взгляде не было гнева — только знакомая до боли, высокомерная отстранённость. Когда Флинс вышел из бокового коридора, отец поднял глаза. На секунду — всего на секунду — в его взгляде мелькнуло что-то острое, почти хищное. А потом лицо снова стало непроницаемым, равнодушным, будто перед ним был не сын, а очередной подчинённый, которого нужно оценить и отправить по делам. — Не беспокойтесь, — сказал Флинс бете, и голос его был ровным, спокойным, не выдающим того, что творилось внутри. — Я разберусь. Бета кивнула, бросила быстрый взгляд на старшего альфу и поспешила удалиться, явно не желая оставаться с ним в одном помещении дольше необходимого. Флинс жестом пригласил отца следовать за собой. Они молча прошли по коридору, мимо палат, мимо поста, мимо того самого места, где несколько минут назад он разговаривал с Иллуги. Флинс чувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд, но не оборачивался. Он знал: если сейчас начнёт выяснять отношения посреди коридора, это услышат все пациенты. А ему меньше всего хотелось, чтобы до Иллуги долетели хоть обрывки этого разговора. В кабинете он закрыл дверь, прошёл к своему столу и сел в кресло. Отец опустился напротив, не спрашивая разрешения, как всегда. На его лице не было и тени смущения или вины за долгое молчание. Только спокойная, деловая уверенность человека, который привык, что мир вращается вокруг него. — Флинс, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без тени эмоций, — я считаю, что нам нужно поговорить наконец-то. Альфа смотрел на него, и внутри у него всё клокотало. Месяцы молчания. Месяцы, когда он перестраивал свою жизнь заново, когда отказывался от фамилии, которая тянула его на дно. И теперь этот человек сидит напротив и говорит «наконец-то», будто это Флинс избегал разговора, будто это он был тем, кто разрушил их семью. — И с каких пор ты интересуешься делами сына? — спросил Флинс, и голос его был тихим, спокойным, но в этой тишине звенело напряжение, готовое вот-вот оборваться. — Мне казалось, после того как ты дал добро на перепись моей истории жизни, мы уже достаточно поговорили. Отец молчал несколько долгих секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но Флинс заметил, как на мгновение сжались его челюсти, когда отец сдерживал гнев. — Ты всегда был слишком эмоциональным, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее усталость. — Я пришёл не для того, чтобы ворошить прошлое. Флинс приподнял бровь, чувствуя, как внутри всё напрягается. Они оборвали связь не просто так. Всё началось задолго до того дня, когда юный альфа в последний раз хлопнул дверью отцовского кабинета. После его рождения все прочили ему тёплое место рядом с отцом, ту самую дорожку, которая была вымощена чужими судьбами и грязными делами. Но подобная возня никогда не привлекала Флинса. Он смотрел, как отец управляет своим миром — холодно, расчётливо, не видя в окружающих ничего, кроме инструментов, — и чувствовал, как внутри поднимается глухое, тяжёлое отторжение. Ещё в молодые годы он решил, что хочет стать врачом. Хочет помогать, а не доламывать. Хочет возвращать жизнь, а не отнимать её. Возможно, в нём жила какая-то особая сентиментальность, особенно к омегам, которые в большинстве случаев становились главными жертвами того мира, где правили альфы вроде его отца. И это было не про общество в целом — у него дома хватало примеров. Флинс помнил, как отец обращался с прислугой: как с рабами. Как смешивал их с дерьмом, если они осмеливались поднять глаза или ответить не так. Он помнил взгляды омег, которые работали в их доме, — потухшие, пустые, покорные. Он помнил их руки, вечно опущенные, спины, вечно согнутые. И он поклялся себе, что никогда не станет таким. Когда Флинс заикнулся о том, что хочет уйти в медицину, в гинекологию, — о, какая же тогда была сцена. Он до сих пор помнил её в мельчайших деталях. Кабинет отца, тяжёлые портьеры, свет лампы, падающий на полированный стол. Отец, который сначала не поверил, потом разозлился, потом заорал так, что стёкла задрожали. — Ты — мой сын и продолжишь моё дело! Ты не будешь возиться с этими — он не договорил, но Флинс и так понял, что тот имел виду все омежье племя и отребье. Если бы не охрана, которая вбежала на крики, и мать, что металась между ними, пытаясь унять, — оба альфы, наверное, подрались бы. Много было сказано лишнего. Слов, которые не забудешь и которые рубят мосты. И финальной точкой стало то, что отец выставил ему ультиматум: либо он остаётся и становиться тем, кем должен быть, либо убирается и забывает дорогу в этот дом. Флинс сделал свой выбор. Резкий выпад, громкий хлопок двери — и он ушёл. В пустоту и неизвестность. В жизнь, которую ему предстояло строить самому. Но даже в таком случае отец не спешил выкидывать своего отпрыска на произвол судьбы. Финансово он помогал — исправно, не спрашивая, нужно ли это вообще. Просто переводил деньги на счёт, и Флинс, стиснув зубы, принимал их, потому что учиться было дорого, а работать и учиться одновременно — почти невозможно. Но как таковой нужды пересекаться у них не было. Ни причин, ни желания. Так прошло около десяти лет. Десять лет тишины, в которой каждый из них жил своей жизнью. И вот теперь отец сидел напротив него в кабинете, и между ними снова было то самое напряжение, которое не исчезло за годы. Флинс уже открыл рот, чтобы закончить разговор, когда заметил, как лицо отца меняется. Напряжение, которое держало его черты, вдруг отпустило, и старший альфа начал улыбаться. Сначала едва заметно, уголками губ. Потом шире. А потом он рассмеялся — тем самым низким, раскатистым смехом, который Флинс помнил с детства. Смехом победителя и человека, который только что нашёл чужую слабую точку. — Ты всё ещё не унимаешься, — сказал отец, и в голосе его звучала та самая, знакомая до боли, снисходительная насмешка. — Всё играешь в спасателя. И подбираешь раненных зверьков. Сколько можно, Флинс? Он почувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Он не понимал, к чему клонит отец, но чутьё подсказывало — ничего хорошего. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вести с тобой диалог о высокой морали у меня нет желания. Он уже поднялся, собираясь закончить разговор, когда отец произнёс слова, от которых Флинс мгновенно утратил весь свой пыл и замер, будто его парализовало. — Твой пациент, сын, — сказал отец, и его голос стал мягким, почти ласковым, но в этой ласке было что-то хищное, — омега, которого ты ревностно опекаешь, даже не рассказал, кто он такой? Не поделился своей славной историей? Флинс смотрел на него, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Небось, представился бедным, несчастным омегой, которого обидел злой мир, — продолжал альфа, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — И ты, конечно, повелся. Как всегда. Тяжело быть таким предсказуемым, Флинс. — Говори прямо, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. Отец улыбнулся — той самой улыбкой, от которой хотелось спрятаться. — Иллуги, — произнёс он, смакуя имя, — это мой бывший супруг. Флинса передёрнуло. Словно кто-то ударил его под дых, а земля ушла из-под ног. Он смотрел на отца, и в голове его не укладывалось услышанное. — Что? — выдохнул он, и это было единственное слово, которое он смог выдавить. — Мой последний омега, который даже носил метку, — отец не отводил взгляда, и в его глазах плясали торжествующие огоньки. — Тот самый брак, о котором все так много говорили, но ты никогда не обращался к новостям положенного тебе круга. Я, вдовец после смерти твоей матери, и юный, цветущий омега из хорошей семьи. Династический союз, политический альянс, всё как положено. Он говорил так, будто рассказывал о скучной деловой сделке, и от этого равнодушия у Флинса внутри всё переворачивалось. — Он был совсем юным на тот момент, — продолжал отец, и в его голосе появились новые нотки — задумчивые, почти мечтательные. — И как же приятно иметь при себе нечто подобное. Даже ты повёлся на смазливую мордашку - гены пальцем не заткнешь. Флинс чувствовал, как в груди поднимается волна — тяжёлая, чёрная, удушающая. Он сжимал подлокотники кресла, чтобы не вскочить и не наброситься на этого человека. — А какой он в течке, — отец прикрыл глаза, будто вспоминая что-то очень приятное, — это вообще не передать словами. Весь такой жаждущий. Плавится в руках, с ним я вспомнил свои лучшие годы. — Заткнись! — Флинс вскочил, и его голос, сорвавшийся на рык, прозвучал в кабинете как удар. — Заткнись сейчас же! Отец не шелохнулся. Он смотрел на сына, и в его взгляде не было ни страха, ни даже удивления. Только спокойное, хищное торжество. — Что, не нравится? — спросил он, и его губы растянулись в улыбке. — Думал, твой звереныш — невинная овечка? Флинс стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как всё тело дрожит от напряжения, которое он сдерживал из последних сил. — Ни слова, — сказал он, и голос его был низким, почти шёпотом, но в этом шёпоте звучало больше угрозы, чем в любом крике. — Ни слова больше об Иллуги. Ты не имеешь права. — Не имею права? — отец приподнял бровь, и в его голосе зазвучала насмешка. — Возможно, ты прав, — он чуть подался вперёд, и его взгляд стал острым, пронзительным, — считай, я делюсь с тобой опытом. К слову, ты не задавался вопросом, почему такая молодая, здоровая омега вдруг стала такой немощной? Флинс замер. Внутри всё оборвалось, и в голове, словно молния, пронеслась страшная догадка. Он вспомнил первые дни. Вспомнил, как Иллуги метался в беспамятстве. Вспомнил его запах — сломанный, кислый, пропитанный болью. Заключения, которые пришли вместе с ним, — медикаментозное истощение, выкидыш — и это далеко не все. — Это ты, — сказал он, и голос его был пустым, будто из него выкачали все эмоции. — Ты довёл его до такого состояния. Отец не ответил. Он просто смотрел, и его молчание было громче любых слов. — Ты взял ребёнка, — продолжал Флинс, и каждое слово давалось ему с трудом, — совсем юного, и ты… ты просто… — Я делал то, что должен был, — перебил отец, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала сталь. — Он был моим мужем. У него были обязательства, которые он, как выяснилось, выполнить не смог. — Он не смог, потому что ты его сломал! — Флинс ударил ладонью по столу, и бумаги подпрыгнули, разлетаясь. — Ты пичкал его гормонами, ты заставлял его тело работать на износ, ты не видел в нём человека — только функцию! И когда он не справился, ты просто вышвырнул его, как бракованную деталь! Отец поднялся медленно, плавно, и они снова оказались друг напротив друга — два альфы, между которыми лежала пропасть в десять лет молчания и целая жизнь невысказанных обид. — Ты слишком эмоционален, — сказал отец, и его голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась та самая ледяная, расчётливая жестокость, которую Флинс ненавидел. — Как и твоя мать и этот омега. Вы все одинаковые. Носитесь со своими чувствами, будто они чего-то стоят. — Они стоят, — Флинс смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни сомнения. — Они стоят больше, чем всё, что ты когда-либо создавал. Отец усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Знаешь, — сказал он, делая шаг к двери, — я думал, ты перебесишься. Думал, годы возьмут своё, и ты вернёшься. А ты всё такой же. Всё бежишь спасать тех, кто сам не хочет спасаться. Он остановился у порога, обернулся, и в его взгляде было что-то, что заставило Флинса напрячься. — Только вот вопрос, сын, — сказал он, и голос его стал тише, почти доверительным, — а хочет ли твой омега, чтобы его спасали? Или он просто использует тебя, зализывая собственные раны? — Убирайся, — сказал Флинс, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности звучала такая угроза, что даже отец, кажется, почувствовал её. — Убирайся, пока я не попросил охрану вывести тебя. Отец посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не обещала, кроме новых проблем. — Мы ещё увидимся, Флинс, — сказал он и вышел, оставляя дверь открытой. Флинс стоял посреди кабинета, чувствуя, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри всё бурлит, клокочет, требует выхода. Он хотел разбить что-то, ударить, закричать. Но он только сжал кулаки и закрыл глаза, делая глубокий, медленный вдох. Отец хотел спровоцировать его. Хотел, чтобы Флинс сорвался, наговорил лишнего, сделал то, о чём потом пожалеет. Это было его оружие — холодная, расчётливая провокация, которая всегда выводила противника из равновесия. Но Флинс не даст ему этой победы. Не сейчас. Не после всего, что он узнал. Он открыл глаза, провёл рукой по лицу, приводя мысли в порядок. В голове было пусто и звонко, как после взрыва. Иллуги. Иллуги был тем самым омегой, о котором ходили слухи несколько лет. Его отец взял в жёны, а потом выбросил, как ненужную вещь. Он слышал его имя в сплетнях, но никогда не придавал им значения, потому что ему было плевать на личную жизнь отца. А теперь этот омега был здесь. И как иронично — их отношения становились теснее с каждым днем. Флинс медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Ему нужно было идти. Нужно было убедиться, что Иллуги в порядке. Нужно было посмотреть ему в глаза и не выдать того, что он узнал. Потому что сейчас, когда хрупкий мир омеги только начал восстанавливаться, правда о его прошлом могла разрушить всё. Он вышел из кабинета и направился в нужное крыло. Каждый шаг давался с трудом, но он шёл. Потому что обещал и не мог иначе. Внутри теперь пульсировало что-то новое, что он не решался назвать, но что уже невозможно было игнорировать. Омега сидел как на иголках, не зная, куда себя деть. Палата, которая ещё недавно казалась уютным убежищем, вдруг превратилась в клетку — душную, тесную, давящую. Стены сжимались, воздух стал тяжёлым, и даже запах хвои, который ещё утром успокаивал, теперь только напоминал о том, что Флинс ушёл и не возвращался. Иллуги встал, прошёлся по комнате, коснулся подоконника, поправил штору, которую не нужно было поправлять. Сел. Снова встал. Сердце колотилось где-то в горле, и в груди разрасталась та самая, знакомая до боли, липкая тревога, которую он так старательно забывал последние дни. Не выдержав, он вышел в коридор. Шаги гулко отдавались в пустоте, и это было даже лучше — звук собственных шагов заглушал голос в голове, который настойчиво его добивал. Иллуги шёл, не разбирая дороги, сворачивая то в одну, то в другую сторону, погружённый в свои мысли и тревоги. Он почти не смотрел по сторонам, надеясь, что движение успокоит, заставит тело устать. Он не заметил, как свернул в тупиковую часть коридора, где обычно никого не было. Не заметил, как тишина стала другой — не пустой, а напряжённой, будто воздух сгустился перед грозой. Из-за угла выступила фигура, которую он так боялся увидеть. Рука схватила его за плечо резко, жёстко, и Иллуги не успел даже вскрикнуть, как его развернули и впечатали спиной в стену. Затылок ударился о холодную поверхность, из глаз посыпались искры, а перед лицом возникло лицо — властное, с ледяными глазами, которые смотрели на него так, будто он всё ещё был собственностью, которую можно брать, не спрашивая. — Здравствуй, Иллуги, — голос был низким, вкрадчивым, и от него у омеги свело желудок. — Давно не виделись. Выглядишь лучше. Говорят, тут тебя хорошо подлатали. Иллуги не мог дышать. Лёгкие отказывались работать, горло сжалось, и единственное, что он слышал, — это гул крови в ушах и собственное, слишком частое, слишком громкое сердце. — Что — прохрипел он, — что вы здесь делаете? — Решил навестить, — альфа усмехнулся, и его пальцы на плече сжались сильнее, впиваясь в кожу. — Узнать, как мой бывший супруг поживает. Как здоровье? Я слышал, ты уже почти поправился. Он говорил, и в его голосе не было ни капли сочувствия. Только та самая, знакомая до оскомины, снисходительная насмешка человека, который всегда знает больше, чем нужно. — Но мне всегда казалось, что ты шлюховат и теперь я понимаю— продолжил альфа, наклоняясь ближе, и его дыхание, холодное, без запаха, коснулось щеки Иллуги. — Быстро же ты нашёл себе утешение, и каково оно, поделишься? Иллуги замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. Альфа улыбнулся. — Удобно, — сказал он, и в его голосе зазвучала едкая, ядовитая нотка, — пересел на член помоложе. И главное — как удачно, прямо под боком. Не давит? Не трет? Или, может, наоборот — так хорошо, что и забыл, кто ты есть на самом деле? Слова били больнее пощёчин. Иллуги хотел оттолкнуть его, закричать, позвать на помощь, но тело не слушалось, превратившись в кусок льда, который не мог пошевелиться. Он только смотрел в эти холодные, насмешливые глаза и чувствовал, как паника поднимается откуда-то изнутри, заливая всё липким, ледяным ужасом. — А знаешь, — альфа чуть отстранился, но руку не убрал, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее, — я тут недавно разговаривал с одним человеком. С тем самым, который тебя так старательно обхаживает. И знаешь, что я ему сказал? Что он, как и ты, не знает, с кем связался. Иллуги смотрел на него, не понимая. А потом до него дошло. — Он… — выдохнул он, и голос его был чужим, тонким, как паутина, — он… вы… — Твой новый любовник, — альфа усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что у Иллуги закружилась голова, — мой сын. Я вышвырнул из дома задолго до того, как ты пришёл. Ирония, да? Иллуги почувствовал, как земля уходит из-под ног. Стены поплыли, свет стал слишком ярким, слишком резким, и единственное, что удерживало его на месте, — это рука на плече, впивающаяся в кожу с такой силой, что, казалось, оставит синяки. — Нет, — прошептал он, — нет, этого не может быть… — Может, — альфа наклонился ещё ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Иллуги. — И он, мой наивный, благородный сыночек, даже не подозревает, куда вляпался. Думает, спасает бедного, несчастного омегу. А на самом деле просто трахает того, кого трахал его отец. Иллуги зажмурился, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Флинс никогда не позволял себе больше, чем предлагал Иллуги, ни имея ничего общего с тем, что говорил альфа. Но слова били наотмашь, каждое — как удар ножом. Он хотел закрыть уши, убежать, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не слышать этого голоса, этих слов, этой правды, которая разрывала его на части. — Но я не об этом, — альфа отстранился, и его рука наконец отпустила плечо. Иллуги почувствовал, как ноги подкашиваются, и только стена удержала его от падения. — Я о другом. Если ты думаешь, что сможешь пригреться рядом с моим сыном, что он тебя защитит, — ты ошибаешься. Он не сможет. Я из принципа не дам вам спокойной жизни. Он сделал шаг назад, окидывая Иллуги взглядом, в котором не было ничего, кроме холодного, расчётливого презрения. — Пока что у нас не получилось нормально поговорить, — сказал он, и в его голосе зазвучала угроза. — Но всегда можно попытаться вновь. Объясню, с кем он водится. Расскажу, какой ты на самом деле. И пусть он весь из себя спокойный и понимающий, в душе у него пылает и горит, а импульсивности ему не занимать. Проблема в том, что он как баран упертый. — Замолчите, — выдохнул Иллуги, и голос его был таким слабым, таким сломленным, что альфа только усмехнулся. — А если ты, — продолжил он, не обращая внимания, — если ты всё же решишь увязаться за ним, если посмеешь разрушить то, что я ещё не построил, — ты об этом пожалеешь. И не только ты. За ваш сладкий роман в первую очередь поплатится он. Тебе нужны такие жертвы? Иллуги смотрел на него, и в глазах его было такое отчаяние, что любой другой на месте альфы, возможно, остановился бы. Но этот человек не был «любым другим». — Я ему всё расскажу, — сказал альфа, и в его голосе зазвучала ласковая, почти нежная нотка. — Флинс не божье творение, он такой же альфа как и все. И нам, знаешь, не очень нравится использовать б/у. Брезгуем делиться, а у нас так вообще, особый случай. Семейно пускаем молодуху по кругу — какой скандал можно раздуть. Представляешь, что он почувствует, когда осознает, что ты раздвигал ноги перед стариком и даже собирался родить ему наследника? Захочет ли он дальше возится с тобой, м? Он развернулся и пошёл по коридору, и его шаги, громкие, уверенные, отдавались в голове Иллуги ударами молота. Он стоял, привалившись к стене, чувствуя, как спина скользит вниз по холодной поверхности, как ноги подкашиваются, как мир сужается до одной точки — ледяной, чёрной, безвыходной. В ушах звенело, перед глазами плыло, и единственное, что он слышал, — это собственное, прерывистое дыхание и слова, которые, казалось, въелись в сознание, в память, в самую душу. Иллуги закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы — тихие, горькие, беспомощные. Он не знал, сколько простоял так. Минуту. Час. Вечность. А потом в коридоре послышались шаги — другие, быстрые, встревоженные. Запах хвои. Голос, который он узнал бы из тысячи. — Иллуги? Он открыл глаза и увидел Флинса. Альфа стоял в нескольких шагах, и его лицо было бледным, напряжённым, и в глазах его читалась тревога. — Что случилось? — спросил Флинс, делая шаг вперёд. — Ты дрожишь. Что произошло? Почему ты не в палате? Иллуги смотрел на него, и в его голове крутились слова, которые он не мог произнести. Твой отец. Я был женат на твоём отце. Он угрожает тебе. Он всё расскажет. Он разрушит нас, даже не дав начать. — Ничего, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, чужо. — Я просто… гулял. Заблудился. Флинс не поверил. Он подошёл ближе, и его рука легла на плечо Иллуги — туда, где ещё горели следы от чужих пальцев. Иллуги вздрогнул, отшатнулся, и в глазах Флинса мелькнуло что-то, от чего у омеги сжалось сердце. — Иллуги, — сказал альфа, и его голос был тихим, осторожным, — посмотри на меня. Иллуги поднял глаза. Он смотрел на Флинса — на его лицо, на его руки, на его запах, который ещё минуту назад был единственным, что держало его на плаву, а теперь казался ядом, напоминанием о том, от чего он никогда н е сможет убежать. Он закрыл глаза, и слёзы снова потекли по щекам — тихие, горькие, бесконечные. Он не знал, что делать. Не знал, как быть. Не знал, как защитить того, кто стал для него светом, от тьмы, которая была его прошлым. Но он знал одно: если этот человек узнает правду, всё закончится. Ещё не начавшись.