Сбежав от благородного супруга, я вышел замуж за его сына

Иллуги стоял у стены, и всё его тело дрожало крупной, неконтролируемой дрожью. Он смотрел на Флинса, но в его глазах не было узнавания — только слепой, животный ужас, который превращал любимое лицо в лицо врага. Слёзы текли по щекам не переставая, губы дрожали так сильно, что он не мог вымолвить ни слова, а его запах стал агрессивным и давящим. Он заполнял собой всё пространство, просачивался в лёгкие, в кровь, в самую душу, и Флинс чувствовал, как его собственное тело начинает сопротивляться. Запах доминантного омеги в состоянии паники — это не просто феромоны. Это оружие. Он давит на психику альфы, ломает его защитные механизмы, заставляет подчиняться или бежать. Флинс стоял, чувствуя, как его собственная воля начинает шататься под этим напором, как внутри поднимается ответная, дикая волна, которая требует подавить и подчинить. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и заставил себя остаться на месте. Потому что если он сейчас поддастся — если сделает хоть шаг назад или, наоборот, вперёд с желанием доминировать, — Иллуги сломается окончательно. Он видел это состояние раньше в практике, когда такие омеги теряли контроль. Смертельная паника, в которой организм, пытаясь защитить себя, уничтожал всё вокруг, включая самого себя. Существовал только один способ успокоить омегу в таком состоянии. Он требовал от альфы полного, абсолютного подчинения — не власти, а смирения. Флинс знал этот способ. Знал, но никогда не применял. Потому что для этого нужно было сломать себя. Отказаться от своей альфа-природы настолько, чтобы омега перестал чувствовать угрозу. Каждое движение было медленным, плавным, он опустил руки, разжал кулаки, развернул ладони вверх — жест полной открытости, полной беззащитности. Он опустил голову, обнажая шею — самую уязвимую и запретную для альфы зону. И он начал говорить. — Иллуги, — голос его был тихим, ровным, в нём не было и намёка на давление. Запах юноши стал ещё плотнее, ещё агрессивнее. Он бил по нервам, заставлял мышцы напрягаться, готовиться к схватке. Флинс чувствовал, как его собственные феромоны начинают подниматься в ответ на вызов непроизвольно. Он подавил это усилием воли, которое стоило ему нескольких ударов сердца. — Ты в безопасности, — продолжал он, и голос его был таким мягким и осторожным, будто он говорил с диким зверьком, который может броситься в любую секунду. — Здесь нет никого, кто мог бы причинить тебе боль. Он опустился на колени. Это был самый трудный шаг. Для альфы опуститься на колени перед другим — значит отказаться от всего, что заложено в его природе. Признать свою слабость, уязвимость и полную зависимость от того, кто стоит над тобой. Флинс опустился на колени и поднял глаза на Иллуги. — Посмотри на меня, пожалуйста, — сказал он, и голос его дрогнул. — Уже легче? Запах Иллуги дрогнул. Агрессия в нём пошла рябью, как вода, в которую бросили камень. Он всё ещё был плотным, давящим, но в нём начала проступать боль — такая огромная, такая глубокая, что у Флинса перехватило дыхание. — Ты не причиняешь мне боль, — сказал Флинс. — Все хорошо, не нервничай. Иллуги смотрел на него. Глаза его были огромными, стеклянными, полными слёз, и в них, сквозь пелену ужаса, начинало проступать что-то живое. Его губы шевелились, будто он пытался что-то сказать, но не мог. Дрожь в теле не утихала, но стала какой-то… разрешающей. Как будто он наконец позволил себе почувствовать всю боль, которую так долго сдерживал. — Флинс, — выдохнул он, и это имя прозвучало как спасение. Флинс не встал и не сделал резкого движения. Он просто протянул руки — медленно, плавно, так, чтобы омега видел каждое его движение, — и раскрыл ладони, приглашая. — Иди сюда, — сказал он, и голос его был таким тихим, что его можно было расслышать только в полной тишине. — Иди ко мне. Иллуги сделал шаг. Шатаясь, как слепой, он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и ещё. Его руки тряслись, дыхание было прерывистым, сбитым, а исходящие феромоны начали меняться, становясь мягче, прозрачнее, будто из него уходила вся горечь, которая копился годами. Иллуги упал в его объятия. Буквально упал. Он рухнул на колени перед Флинсом, и альфа поймал его, прижал к себе так крепко, как только осмеливался, чувствуя, как тонкое тело сотрясается от рыданий, которые невозможно остановить. — Тш-ш-ш, — Флинс прижался губами к его макушке, чувствуя, как светлые волосы пахнут страхом и потом и ещё чем-то неуловимо родным. — Всё хорошо. Я здесь и никуда не уйду. Иллуги плакал. Не тихо, не сдерживаясь — навзрыд, как плачут дети, которым наконец разрешили бояться. Его руки вцепились в одежду Флинса, пальцы сжимали ткань так сильно, что, казалось, вот-вот порвут её, и всё его тело дрожало в унисон с каждым всхлипом. — Он… — выдохнул Иллуги, и слово застряло в горле, разбившись на тысячи осколков. — Не надо, — Флинс поглаживал его по спине, медленно, успокаивающе, чувствуя, как под его ладонью напряжены мышцы, как они постепенно, с каждым движением, начинают расслабляться. — Все потом. Иллуги зарыдал громче, уткнувшись лицом в его плечо, и его слёзы пропитывали ткань водолазки, достигая кожи, обжигая её. Флинс держал его, чувствуя, как его собственное сердце разрывается от боли, которую он не мог разделить, от правды, которую не мог сказать и вопроса, который не мог задать. Запах Иллуги менялся с каждой секундой. Тревога уходила, уступая место чему-то другому — горькому, острому, невыносимо тяжелому. Флинс вдыхал этот запах, чувствуя, как он проникает в него, оседает в лёгких, в крови, в самой глубине, и понимал, что никогда, никогда не сможет отпустить этого человека. — Прости, — прошептал Иллуги, и его голос был мокрым, сломанным, чужим. — Прости, я… я не знаю, что на меня нашло. — Не извиняйся, — мужчина отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо, и увидел его — красное, мокрое, опухшее от слёз, с распухшими губами и огромными, полными боли глазами. — Никогда не извиняйся за то, что тебе больно. Он поднёс руку к его лицу, осторожно, медленно, давая время отстраниться, если тот захочет. Иллуги не отстранился. Он смотрел на него, и в его взгляде, сквозь всё, что он пережил, проступало что-то светлое, почти невесомое. Доверие. Флинс вытер слёзы с его щёк большим пальцем. Иллуги замер, чувствуя это прикосновение, и новые слёзы потекли по его щекам. — Я боюсь, — прошептал Иллуги, и его голос был таким тихим, таким хрупким, что, казалось, любое слово могло разбить его. — Я так боюсь, Флинс. — Знаю, — он прижал его к себе, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с сердцем омеги. — Но справимся вместе, хорошо? Иллуги кивнул, не в силах говорить, и уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как феромоны окутывают его, защищают, не даёт провалиться в ту чёрную пустоту. Флинс гладил его по волосам, чувствуя, как тело омеги постепенно расслабляется, как дыхание выравнивается, как слёзы перестают течь потоком, превращаясь в редкие, тихие всхлипы. — Пойдём, — сказал он, помогая Иллуги подняться, и его голос был твёрдым, спокойным, обещающим. — Тебе пора возвращаться в палату. Иллуги поднял на него глаза. — Флинс, — голос омеги был хриплым, сорванным от слёз, но в нём звучало что-то твёрдое, почти отчаянное. — Останься со мной на ночь, прошу. Слова повисли в воздухе, и Флинс моргнул, не сразу осознав, что услышал. В голове пронеслась целая череда мыслей, быстрых, почти лихорадочных, но все они были верхними, скользили по поверхности, не достигая той глубины, где принимались настоящие решения. Потому что глубже, там, где не было правил, жило только одно: он не может оставить его сейчас. Не может уйти, закрыть дверь и сделать вид, что ничего не случилось. Не может притвориться, что не видел этих глаз, полных такого отчаяния. Он смотрел на омегу, чувствуя, как тонкие пальцы сжимают его руку, и понимал, что даже если бы он хотел отказаться — а он не хотел, — он бы не смог. Не потому, что Иллуги попросил. А потому, что он сам, Флинс, не мог представить, как повернётся и уйдёт, оставив этого человека одного с его страхами, с его болью, с тем, что сделало его таким. — Хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он ожидал. — Я останусь. В глазах Иллуги мелькнуло что-то — облегчение, наверное, или благодарность. А может быть, и то, и другое. Он кивнул, и его пальцы сжали руку Флинса ещё крепче, будто боялся, что тот передумает. Они пошли по коридору, и Иллуги не отпускал его руку. Шёл близко, почти вплотную, будто боялся, что если между ними появится расстояние, то Флинс исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. В палате было тихо. Лунный свет ложился на пол серебристыми полосами, и в этом свете всё казалось каким-то нереальным, зыбким, будто сон, который вот-вот рассеется. Иллуги забрался на кровать, не отпуская его руку, и Флинс опустился рядом, чувствуя, как тонкие пальцы всё ещё сжимают его ладонь. Омега смотрел на него снизу вверх, и в его глазах, было что-то такое, от чего у альфы все замерало внутри. — Ложись, — сказал Иллуги, и его голос был тихим, но в нём слышалась та самая нотка, которая чем-то напоминала приказ. Флинс колебался секунду. Он знал, что это неправильно. Что границы, которые он так тщательно выстраивал, сейчас рушатся, и он ничего не может с этим поделать. Но когда Иллуги смотрел на него так — с надеждой, с мольбой, с тем самым отчаянием, которое он прятал за колкостями и улыбками, — все правильные ответы исчезали. Он лёг рядом, чувствуя, как матрас прогибается под его весом, и в ту же секунду Иллуги придвинулся ближе, уткнулся лицом в его плечо, и его дыхание, тёплое, прерывистое, коснулось шеи Флинса. Альфа замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть, не разрушить эту выстраданную близость. — Когда ты ушёл, — прошептал Иллуги, и его голос был глухим, приглушённым тканью рубашки Флинса. — Я действительно переживал... Вдруг с тобой бы что-то случилось... Слова были наивными, почти детскими, и в любой другой ситуации Флинс, возможно, улыбнулся бы. Но сейчас, чувствуя, как дрожат плечи омеги, как он прижимается к нему, будто боится, что в любой момент его могут отнять, улыбаться не хотелось. Хотелось закрыть собой от всего мира, который сделал его таким и сказать, что всё будет хорошо, даже если сам в это до конца не верил. — Я здесь, — сказал он, и его голос был низким, спокойным. — Буду с тобой столько, сколько попросишь. — Мгм, — Иллуги вздохнул, и его дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее. Флинс лежал, чувствуя, как тепло тела омеги проникает сквозь одежду, как его дыхание становится ровнее, как напряжение, которое держало его мышцы, постепенно уходит. И думал о том, что это, наверное, и есть то самое чувство, о котором пишут в книгах и снимают фильмы, — когда ты готов на всё, лишь бы человек рядом с тобой не боялся. Лишь бы он спал спокойно. И он знает, что есть кто-то, кто не уйдёт. — Флинс, — голос Иллуги был уже совсем сонным, почти неразборчивым. — М? — отозвался альфа, не решаясь пошевелиться. — Меня успокаивает твой запах, он словно волшебный. Флинс не ответил. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце его переполняется чем-то огромным, невыносимым, что не влезало в грудь. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как скажется на них правда, которую он ещё не сказал. Не знал, сможет ли защитить Иллуги от того, что может прийти снова. Иллуги уснул, и его рука, всё ещё сжимавшая пальцы Флинса, расслабилась, но не отпустила. Альфа смотрел на его лицо — спокойное, наконец-то лишённое страха, — и чувствовал, как внутри него что-то меняется и перестраивается. Альфа осторожно, боясь разбудить, придвинулся ближе, обнял омегу свободной рукой и закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой, долгожданной волной. Иллуги не смог успокоиться до конца. Даже сквозь сон, в той пограничной зоне между явью и забытьём, его тело продолжало жить своей жизнью. Он ворочался, метался, то прижимаясь к Флинсу всем телом, то откатываясь к краю кровати с таким отчаянным движением, что альфа каждый раз ловил его за секунду до того, как парень мог рухнуть вниз. И снова подтягивал к себе. Чувствовал, как омега, едва коснувшись его тепла, затихал на несколько драгоценных минут, а потом всё начиналось заново. Иллуги искал успокоения вслепую, не просыпаясь. Он тыкался носом в шею Флинса, вдыхал, замирал на секунду, и его дыхание, горячее, прерывистое, обжигало кожу. Потом начинал тереться щекой о плечо альфы, о ключицу, о грудь, и это движение было таким естественным, таким животным, что в нём не было ничего, кроме потребности — чувствовать, знать, что он не один. Временами из его горла вырывались звуки — тихие, жалобные постанывания, когда сон приносил что-то, от чего его брови сдвигались к переносице, а губы начинали дрожать. Или скулёж, тонкий, щенячий, который рвал сердце на части. Или всхлипы — короткие, сдавленные, которые Иллуги, кажется, пытался подавить даже во сне, но не мог. И тогда мужчина, не думая, прижимал его крепче, гладил по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, бессмысленное, но такое необходимое — слова, которые не несли информации, но несли обещание, что он здесь и никуда не уйдёт. Такая реакция была понятна. Флинс знал об этом, поскольку род деятельности обязывал, но одно дело — изучать, и совсем другое — чувствовать под пальцами, как дрожит тело, как напрягаются мышцы, как запах омеги, чистый, с горьковатой ноткой утраченной сладости, становится то густым, почти осязаемым, то снова прозрачным, как вода. Для Иллуги сейчас он был единственным источником безопасности. Но если Иллуги метался во сне, слепо ища утешения, то Флинс не спал вовсе. Точнее, спал вполглаза, той тяжёлой, изматывающей дрёмой, когда сознание не отключается, а только притупляется, оставляя тело настороже. Каждое движение омеги отзывалось в нём вспышкой напряжения. Каждый вздох, прикосновение или смена позы — всё это регистрировалось, анализировалось, требовало реакции. И в этом была его личная, молчаливая пытка. Потому что движения Иллуги, пусть и лишённые всякой двусмысленности и продиктованные только страхом и потребностью в безопасности, всё равно жгли. Жгли через одежду, через ткань, через ту тонкую грань, которую Флинс так старательно держал всё это время. Запах омеги, его тепло, его дыхание на шее — всё это попадало прямо в центр, туда, где инстинкты не спрашивали разрешения, не интересовались этикой и правилами. Они просто были. Они жили своей древней, могучей жизнью, и с каждым часом, с каждым новым прикосновением, с тихим поскуливанием, которое хотелось заглушить поцелуем, эта жизнь становилась всё громче. Флинс лежал, чувствуя, как Иллуги прижимается к нему, как его рука, тонкая, хрупкая, лежит на груди альфы, и каждое движение этой руки отдаётся где-то внизу живота тяжёлой, горячей волной. Он смотрел в потолок, думал о работе, о расписании, о том, что завтра нужно будет заполнить кучу бумаг — о чём угодно, только не о том, как соблазнительно пахнет омега, который мечется в полусне, то отстраняясь, то снова прижимаясь, и каждый раз, когда их тела соприкасались, в голове Флинса вспыхивало что-то, что он гасил усилием воли. Он же не дикарь и не набросится на человека, который сейчас едва держится на плаву, только начал верить, что мир не состоит из одних врагов. Он не такой, как его отец и никогда не будет таким. И альфа скорее отрежет себе руку, чем позволит себе сделать хоть что-то, что могло бы напомнить Иллуги о том, через что он прошёл. Каждый раз, когда Иллуги начинал откатываться к краю, Флинс ловил его, подтягивал обратно, и его ладони, скользящие по тонкой талии, по плечам и спине, где под пижамой угадывались позвонки, ощущали каждую выпуклость, каждую впадину. Он боялся, что омеге мало места. Ему начинало казаться, что он своими габаритами занимает слишком много пространства, что Иллуги неудобно, что он мечется именно потому, что альфа рядом — слишком большой, слишком горячий, слишком… чужой? Он пытался отодвинуться, дать больше места, но стоило ему сдвинуться к краю, как омега, даже во сне, начинал тянуться за ним, слепо, бессознательно, и Флинсу приходилось возвращаться. Или оставаться на месте. Или снова ловить его, когда тот, оставшись без тепла, начинал метаться с новой силой. Замыкался круг. Каждое движение Флинса к краю, продиктованное желанием дать омеге пространство, оборачивалось тем, что он снова притягивал его к себе. И каждый раз, когда он притягивал, чувствовал, как он прижимается к нему, как нос омеги утыкается в изгиб шеи, как губы — сухие, горячие — касаются кожи, и от этого касания всё внутри вспыхивает, и нужно снова гасить. В какой-то момент, уже под утро, когда за окном начало сереть, а силы Флинса были на исходе, Иллуги вдруг затих. Он прижался к альфе, уткнувшись лицом в его плечо, и его дыхание стало ровным, глубоким, спокойным. Он перестал метаться и скулить. Просто лежал, расслабленный, доверчивый, и его рука, лежащая на груди Флинса, больше не сжималась в судорожном поиске опоры. Флинс замер, боясь дышать. Он смотрел на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, на губы, чуть приоткрытые в спокойном, ровном дыхании. И чувствовал, как внутри него, под слоем усталости, напряжения, борьбы с самим собой, поднимается что-то огромное, невыносимо нежное и оно рвётся наружу. Он осторожно, боясь разбудить, коснулся губами его макушки, вдыхая запах, который за эту ночь стал для него родным. И прошептал в тишину: — Ты не представляешь насколько сильно я влюбляюсь в тебя... Иллуги, словно услышав, вздохнул глубже и придвинулся ближе, ища тепло, которого уже не нужно было бояться. Флинс закрыл глаза, чувствуя, как напряжение, державшее его всю ночь, начинает отпускать. Не до конца — он знал, что не уснёт, что будет слушать дыхание омеги, следить за каждым его движением, ловить звуки. Но он хотя бы перестал бороться с самим собой. Он просто лежал, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с сердцем Иллуги, и думал о том, что это, наверное, и есть самая страшная и самая прекрасная вещь на свете — держать в руках того, кого боишься сломать, и знать, что если ты не сдержишься, то потеряешь всё. За окном начинался новый день. Серый, холодный, обещающий очередной дождь. В палате было тихо, почти хорошо.Флинс уснул так крепко, как не спал, наверное, уже много лет. Не той чуткой, настороженной дрёмой, которой он привык довольствоваться в последние месяцы, когда работа отнимала всё время, а сон был роскошью, которую он делил на короткие, урывчатые промежутки между вызовами и отчётами. Он спал глубоко, тяжело, провалившись в ту самую бездну, куда не доносятся ни шаги в коридоре, ни утренний шум за окном, ни даже первые, робкие лучи солнца. Иллуги проснулся первым. Это случилось внезапно — как будто внутри щёлкнул какой-то выключатель, и сознание, до этого блуждавшее в тягучем небытии, резко включилось, возвращая его в реальность. Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, не понимая, где находится. Белая плитка, мягкий свет, приглушённые звуки за окном — палата. Его палата. А рядом — тёплое, тяжёлое присутствие, которое он чувствовал всем телом. Иллуги осторожно повернул голову и увидел лицо альфы — спокойное, расслабленное, лишённое той привычной собранности, которая делала его старше, серьёзнее. Во сне он выглядел почти мальчишкой. Его рука лежала на талии Иллуги, тяжелая, тёплая, и пальцы, даже во сне, казалось, помнили о том, что нужно держать, не отпускать. Омега замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Внутри всё смешалось — благодарность, нежность, страх, который никак не хотел отпускать, и какая-то странная, почти детская радость от того, что он просыпается не один. Что кто-то рядом и не ушёл. Но время не ждало. Он бросил взгляд на часы, стоящие на тумбочке, и внутри всё сжалось. Девять утра. Процедура через сорок минут, а до неё нужно успеть сделать то, что Лаума строго-настрого велела делать каждое утро. Иллуги попытался аккуратно высвободиться, но рука Флинса тут же сжалась сильнее, притягивая его обратно, и это движение было таким автоматическим, таким собственническим, что омега на секунду растерялся. — Флинс, — прошептал он, пытаясь сдвинуть тяжёлую ладонь. — Отпусти. Альфа не проснулся. Только нахмурился во сне, и его рука, вместо того чтобы ослабнуть, легла поперёк живота Иллуги, прижимая его к кровати. Омега дёрнулся сильнее, чувствуя, как внутри нарастает лёгкая паника. Не от страха — от того, что времени остаётся всё меньше, а он заперт в этих объятиях, тёплых, надёжных, но совершенно непреодолимых. — Флинс, — повторил он громче и пихнул альфу локтем куда-то в бок, не очень сильно, но достаточно, чтобы тот, наконец, ослабил хватку. Рука Флинса дрогнула, разжалась, и Иллуги, пользуясь моментом, выскользнул из-под неё, как рыба из сети. Он скатился с кровати, едва не упав, и замер, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Флинс не проснулся. Только перевернулся на спину, подложил руку под голову и затих, и его лицо снова стало безмятежным, почти счастливым. Иллуги постоял секунду, глядя на него, и невольно улыбнулся. Потом тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и направился к ванной. Процедура, которую назначила Лаума, называлась сложно и научно — «транскутанная нейромодуляционная стимуляция регенеративных процессов». Для Иллуги это означало одно: каждое утро ему нужно было снимать со спины специальные пластыри-аппликаторы, которые ставили на биологически активные точки, а потом наносить новый состав, который стимулировал восстановление тканей. Пластыри держались крепко, и снимать их нужно было осторожно, чтобы не повредить кожу, которая за последние недели стала чувствительной, что собственно и должно было происходить. Он вернулся в комнату, прихватив из ванной всё необходимое, и остановился у зеркала, пытаясь оценить масштаб работы. Пластыри были на спине — на лопатках, на пояснице, и до некоторых было просто невозможно дотянуться, как ни выворачивайся. — Ну и как это делать? — прошептал он, оглядываясь через плечо и понимая, что без посторонней помощи не справится. Он скинул верх, оставшись в одних штанах, и подошёл к зеркалу, пытаясь дотянуться до верхнего пластыря. Пальцы скользили по коже, нащупывая край, но сорвать его, не дёрнув, было невозможно. Он закусил губу, чувствуя, как раздражение сменяется досадой. Нужно было попросить помощи у Ягоды, но она, конечно, придёт только к началу процедуры, а времени… Он так увлёкся борьбой с собственной спиной, что забыл обо всём на свете. Забыл, что в комнате не один и на кровати, в десяти шагах от него, спит человек. Пальцы нащупали край второго пластыря, на пояснице, и он уже собрался дёрнуть, когда почувствовал прикосновение. Чужое. Тёплое. На спине, там, где он не мог дотянуться. Иллуги замер. Всё его тело превратилось в одну огромную, напряжённую струну, и страх мгновенно затопил сознание. Он не слышал шагов, не слышал, как проснулся Флинс, не чувствовал ничего, кроме этого прикосновения — чужого, неожиданного, на незащищённой спине. — Не бойся, — голос альфы был низким, хриплым со сна, и в нём не было ни намёка на угрозу, только та самая, знакомая теплота. — Я хотел помочь. Иллуги стоял, не дыша. Он смотрел вперёд, в зеркало, и видел в нём отражение — себя, бледного, с огромными глазами, и Флинса, который стоял сзади, на расстоянии вытянутой руки, и его лицо было спокойным, открытым, но в глазах читалась тревога. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь, — сказал Флинс, и его голос стал ещё тише, ещё мягче. — Просто позволь мне помочь. Он не двигался. Не делал шагов вперёд. Просто стоял, и его рука, которой он только что коснулся спины Иллуги, теперь висела в воздухе, открытая, пустая, не требующая ничего. Иллуги смотрел на него в зеркало, и в голове его боролись два голоса. — Я… — голос его сорвался, и он замолчал, чувствуя, как горло сжимается спазмом. — Я могу позвать Ягоду, — предложил Флинс, и в его голосе не было обиды, только забота. Он сделал движение, чтобы отступить, и в этот момент Иллуги, сам не понимая, что делает, выдохнул: — Нет. Слово повисло в воздухе, и оба замерли. — Не надо, не уходи, — прошептал омега, и его голос был таким беззащитным. — Я просто ещё живу призраками прошлого, поэтому мне тяжело, когда все вот так вот.. И ты... Флинс медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое держало его всё это время, начинает отпускать. Он не приближался и стоял на том же месте, давая омеге время, давая ему право выбирать. — Я понимаю, — сказал он, и его голос был таким ровным, таким спокойным, что Иллуги показалось, будто они снова в тот первый вечер, когда он впервые коснулся его, проверяя пульс. — Тогда я буду делать всё медленно. Договорились? Иллуги кивнул, не в силах говорить. Он смотрел на отражение Флинса в зеркале и видел его руки — сильные, большие, но такие осторожные, когда они касались его кожи. Он видел его лицо — спокойное, сосредоточенное, лишённое той хищной жадности, которую он так хорошо научился распознавать. Он видел его глаза — тёмные, глубокие, и в них не было ничего, кроме желания помочь. Просто помочь. — Тогда начнём, — сказал Флинс, делая шаг вперёд, и его дыхание коснулось обнажённой спины Иллуги, но не обожгло, не испугало, а лишь заставило мурашки пробежать по коже. Его пальцы коснулись края аппликатора, и Иллуги вздрогнул, но не отшатнулся. Он чувствовал, как ногти альфы аккуратно поддевают край, как он тянет, медленно, плавно, освобождая кожу от липкого слоя. — Почти готово, — голос Флинса был совсем близко, и его дыхание щекотало шею. — Сейчас. Пластырь отклеился, и Флинс убрал руку, не касаясь больше ничего. Иллуги выдохнул, не заметив, что задерживал дыхание. — Молодец, — сказал альфа, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего у омеги защипало в носу. — Теперь следующий, на пояснице. Я сейчас коснусь твоей спины, чтобы найти край. Хорошо? Иллуги кивнул, и пальцы Флинса — тёплые, сухие — легли на его поясницу, скользнули вверх, нащупывая край пластыря. Это прикосновение было таким осторожным, таким профессиональным, что в нём не было ничего, кроме заботы. И в этот момент Иллуги понял, что не боится. Что страх, который жил в нём все эти годы, который заставлял его сжиматься в комок при каждом чужом прикосновении, — этот страх отступает, потому что эти руки не причинят боли. Этот человек не сделает ему больно. — Всё, — Флинс отклеил второй пластырь и отступил, давая омеге пространство. — Остался последний. Но ты, кажется, сам мог бы… — Нет, — Иллуги повернулся к нему, и в его глазах, ещё влажных, ещё испуганных, но уже таких живых, блеснуло что-то новое. — Помоги, пожалуйста... Флинс смотрел на него несколько секунд, и в его взгляде было столько всего — и нежность, и благодарность, и какая-то тихая, мучительная надежда. — Хорошо, — сказал он, и его голос чуть дрогнул. Он подошёл ближе, и теперь Иллуги не отводил взгляда. Он смотрел прямо в глаза альфе, когда тот наклонялся, когда его пальцы касались последнего пластыря, когда он аккуратно, медленно, отслаивал его от чувствительной кожи. И в этом взгляде было всё — и доверие, и благодарность, и то, что оба они пока не решались назвать. — Готово, — Флинс отступил, и его руки опустились. — Всё. Иллуги выдохнул, чувствуя, как напряжение, державшее его всё это время, наконец отпускает. Он стоял перед зеркалом, полуголый, с красными следами от пластырей на спине. — Спасибо, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим. — Не за что, — Флинс шагнул назад, но Иллуги протянул руку и коснулся его пальцев. — Нет, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то новое, твёрдое, почти требовательное. — Не уходи. Просто… постой рядом. Флинс замер, чувствуя, как тонкие пальцы сжимают его руку, и кивнул. Он стоял, глядя на юношу, и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Не ломается с треском, не разлетается вдребезги — нет, оно рушилось тихо, вязко, как стена, которая была выстроена годами и вдруг начала оседать под тяжестью того, что он так долго прятал. Ночь подкидывала обрывки — тёплое тело, прижимающееся к нему в беспамятстве; тонкие пальцы, вцепившиеся в его одежду; дыхание на шее, горячее, прерывистое, которое он запомнил каждой клеткой. И сейчас, глядя на Иллуги, чувствовал, как всё, что он сдерживал, рвётся наружу. Взгляд его потемнел. Не от желания — от того, что желание было лишь частью этого огромного, невыносимого чувства, которое он боялся произнести даже мысленно. Он стоял, не в силах пошевелиться, превратившись в камень. — Иллуги, — голос его был низким, чуть хриплым, и он сам не узнал его. — Можно я кое-что сделаю? Омега моргнул, всё ещё держа его за руку, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством. — Что? — спросил он, и голос его был тихим, осторожным. Флинс не ответил сразу. Он смотрел на него, и в этом взгляде было столько всего, что Иллуги почувствовал, как внутри замирает сердце. — Только не пугайся, — сказал альфа, и его голос дрогнул. Он не ждал ответа. Или не мог ждать. Его руки, большие, сильные, которые ещё минуту назад аккуратно снимали пластыри, теперь обвили худое тело Иллуги, прижали к себе. Крепко. Нежно. Так, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни. Как он мечтал обнять его все эти дни, когда смотрел издалека, когда боялся сделать лишнее движение, когда думал, что если позволит себе хоть на секунду больше, чем положено, то потеряет всё. Иллуги не успел испугаться или напрячься, потому что в этом объятии не было ничего от того, что он знал. Не было захвата, давления или требовательности. Было только тепло, которое проникало сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь все слои страха, которые он выстроил вокруг себя за долгие годы. Были руки, которые держали его так, будто он был чем-то бесконечно ценным, чем-то, что нельзя сломать, чем-то, что нужно беречь. Флинс уткнулся носом ему в предплечье — туда, где кожа была особенно тонкой, там бился пульс, где запах омеги был самым чистым и настоящим. Он выдохнул, и этот выдох был долгим, прерывистым, будто он нёс эту тяжесть внутри себя годы и наконец позволил себе сбросить её. Он так долго мечтал об этом. Так долго, что сам не заметил, когда мечта перестала быть просто мечтой и стала потребностью, без которой невозможно жить. Он хотел просто стоять так, чувствовать его, знать, что он рядом, что он реален и не исчезнет, если Флинс сделает шаг вперёд. Он хотел, чтобы этот момент длился вечность, и в то же время боялся, что Иллуги оттолкнёт его, испугается, замкнётся, и тогда всё, что они строили эти недели, рухнет в одно мгновение. Но Иллуги не оттолкнул. Он стоял, и в голове его было, потому что всё тело, сознание, и душа сосредоточены на одном: на руках, которые держат его. На дыхании, которое касается его кожи и запахе хвои, который сейчас был таким густым, таким живым, что, казалось, пропитывает его насквозь. Он чувствовал, как сердце Флинса бьётся — часто, гулко, — и это биение отдавалось в его собственной груди. Он чувствовал, как альфа дрожит — едва заметно, и понял вдруг, что этот человек, такой сильный, уверенный, такой спокойный всегда, сейчас боится его реакции и что он отстранится, словно он сделал что-то не так. И эта мысль ударила сильнее. Он медленно, осторожно, положил свои руки поверх чужих. — Флинс, — прошептал Иллуги, и его голос был таким тихим, что, казалось, его можно было расслышать только в полной тишине. — Мне не страшно. Альфа выдохнул — долго, прерывисто, и его руки, которые уже держали крепко, сжались ещё сильнее. — Я переживал, — сказал он, и его голос был приглушённым, и в нём не было ни капли той уверенности, которая обычно звучала в каждом его слове. — Что ты... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что их не нужно было говорить. Иллуги и так знал,что этот человек, который сейчас стоял, обнимая его, как самое дорогое в своей жизни, боялся сделать шаг не потому, что был слаб, а потому, что слишком сильно хотел быть рядом. — Ты слишком много об этом думал, видимо, — сказал Иллуги, разворачиваюсь в объятии. — Можно я… — начал он и замолчал, не зная, как попросить о том, что ему было нужно. — Можно, — ответил Иллуги, не дожидаясь вопроса. И Флинс снова прижался к нему, уткнувшись лицом в его плечо, и стоял так, чувствуя, как тонкие руки уже обнимают его в ответ, как пальцы перебирают волосы. Они стояли в тишине, и время потеряло смысл. Минуты, часы — всё смешалось в этом действии. Флинс чувствовал, как дрожь в теле Иллуги утихает. — Не настолько я и нежный, — уверено ответил Иллуги, слегка фыркая. — Всё, что захочешь, но... Для начала просто не уходи. — Не уйду, — Флинс отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — и страх, и надежда, и боль, которую ещё предстояло пережить, и свет, который уже начал пробиваться сквозь тучи. Флинс поднял руку, осторожно, и коснулся щеки Иллуги. Пальцы скользнули по скуле. — Ты такой… — начал он и замолчал, потому что слов не было и все они были слишком маленькими для того, что он чувствовал. Иллуги смотрел на него, и его глаза, огромные, влажные, были такими ясными, такими чистыми, что Флинс видел в них своё отражение. — Красивый, — закончил он за него, и губы его дрогнули в улыбке. — Я знаю. Флинс рассмеялся — тихо, сбивчиво, и в этом смехе было столько облегчения, столько счастья, что Иллуги почувствовал, как внутри него тоже что-то оттаивает. — Наглый, — сказал Флинс, не убирая руку с его лица. — А ты как думал? — Иллуги накрыл его ладонь своей, прижал к щеке, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. — Доминантный омега, между прочим, сам говорил же. — Доминантный, — повторил Флинс, и в его голосе звучала нежность. — Самый лучший. Самый... Он не договорил, поскольку юноша посмотрел на него с укором. — Не перехваливай, — сказал омега, и его голос дрогнул от почти забытой радости. — А то у меня голова закружится. Флинс переплёл их пальцы, сжал, чувствуя, как те отвечают тем же. — Пусть кружится, — сказал он, и его голос был серьёзным, но в глазах светилось что-то тёплое, почти солнечное. — Я поймаю. Иллуги смотрел на него, и в его голове кружились мысли, такие быстрые, такие яркие, что он не успевал их ловить. Но одну, самую главную, он поймал. И удержал. Они стояли, держась за руки, и в этой тишине, в этом утреннем свете, в этом простом, человеческом присутствии было всё. Всё, что они так долго искали. Всё, что боялись потерять и то, что наконец нашли. За окном начинался новый день. И он был первым днём их новой жизни.Их никто не видел. Или, по крайней мере, им казалось, что не видел. Они стояли, утонувшие друг в друге, и всё пространство вокруг сузилось до размеров этого объятия. Флинс всё ещё держал Иллуги за руку, а второй рукой обнимал его за талию, и пальцы его лежали на тонкой, выступающей косточке. Иллуги уткнулся носом в его плечо, вдыхая знакомый хвойный запах, и думал о том, что это, наверное, и есть то самое чувство, о котором он читал в книгах, но никогда не верил, что оно существует. Чувство, когда не нужно слов, когда всё сказано без звуков, когда ты просто стоишь, и мир вокруг перестаёт быть враждебным. Они, наверное, могли бы стоять так вечность, если бы дверь не распахнулась с громким, бесцеремонным скрипом. — Иллуги, я принесла… — голос Ягоды, звонкий, бодрый, оборвался на полуслове, и тишина, которая наступила после, была такой громкой, что, казалось, её можно было резать ножом. Флинс обернулся первым, инстинктивно прикрывая Иллуги собой, и увидел её, застывшую на пороге с подносом в руках, на котором дымилась какая-то еда и стояла чашка с травяным чаем. Её глаза были круглыми, как блюдца, рот приоткрыт, а щёки заливал такой яркий румянец, что он, казалось, мог соперничать с закатом. Иллуги, который только сейчас вспомнил, что стоит перед ней полуголый, с красными следами на спине и растрёпанными волосами, почувствовал, как кровь приливает к лицу, заливая уши, шею, всё, до чего только могла дотянуться. Он дёрнулся, пытаясь вырваться из объятий Флинса, но альфа не отпустил — только рука его на талии сжалась чуть крепче, удерживая на месте, и в этом жесте было что-то такое, от чего Иллуги вдруг перестал паниковать. — Ягода, — Флинс произнёс её имя спокойно, ровно, будто ничего не случилось. — Доброе утро. Бета моргнула. Поднос в её руках качнулся, чашка жалобно звякнула, и она, кажется, только чудом удержала равновесие. — Я… — голос её был тонким, писклявым, совершенно не похожим на привычный звонкий говорок. — Я… это… я принесла завтрак. Но, наверное, не вовремя. Я… я лучше… я потом… Она попятилась, и в этом движении было что-то такое комичное, что Иллуги, несмотря на смущение, почувствовал, как уголки губ начинают подниматься в улыбке. — Милая, — Флинс сделал шаг вперёд, и его рука, наконец, отпустила талию Иллуги, но он не отстранился, оставаясь рядом. — Поставьте завтрак на стол. Иллуги как раз собирался… Он не договорил, потому что Ягода, издав короткий, пронзительный писк, развернулась и вылетела из комнаты так быстро, что поднос в её руках едва не опрокинулся. Дверь захлопнулась за ней с громким стуком. Иллуги смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как краска заливает лицо новой волной. — Ну вот, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. — Теперь весь персонал будет знать, что их главный врач… — Что их главный врач счастлив? — закончил за него Флинс, и в его голосе зазвучала та самая, тёплая насмешка, которую Иллуги так полюбил за эти дни. — Что их главный врач обнимает пациентов в нерабочее время, — поправил его Иллуги, стараясь, чтобы голос звучал строго, но улыбка уже побеждала. — И в рабочее, кстати, тоже. — Только одного пациента, — Флинс повернулся к нему, и в его глазах плясали искры. — И, если честно, мне плевать, что подумает персонал. Иллуги поднял на него глаза, и в его взгляде, смущённом, но уже не испуганном, было что-то новое. — А если подумают, что у главного врача роман с пациентом? — спросил он, и в его голосе прозвучало то самое, от чего у альфы засосало под ложечкой. — А если у главного врача действительно роман с пациентом? — ответил Флинс вопросом на вопрос, и его голос стал ниже, тише, почти шёпотом. Иллуги смотрел на него, и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и его рука, всё ещё дрожащая, легла на грудь Флинса, чувствуя, как бьётся его сердце. — Тогда, — сказал он, и голос его был таким же тихим, — наверное, стоит сделать так, чтобы это был самый лучший роман в истории этой клиники. Флинс накрыл его ладонь своей, сжал, и в его глазах, тёмных, глубоких, было столько нежности, что у Иллуги перехватило дыхание. — Договорились, — сказал он, и это слово прозвучало как обещание. А за дверью, в коридоре, девушка, прижавшись спиной к стене и судорожно прижимая к груди поднос, пыталась отдышаться и перестать улыбаться. — Ну ничего себе, — прошептала она, глядя в потолок и чувствуя, как уши горят, а сердце колотится где-то в горле. — Ничего себе, ничего себе, ничего себе… Она постояла ещё минуту, приводя мысли в порядок, а потом аккуратно, на цыпочках, вернулась к двери и, тихонько постучав, просунула голову в щёлку. — Я, это, — сказала она, стараясь не смотреть в их сторону, — я завтрак на тумбочку поставлю, хорошо? И… я никому не скажу. Честное слово. Она метнулась к столу, поставила поднос, и уже вылетая обратно, бросила через плечо: — Но вы очень красиво смотритесь! К процедуре всё готово, через полчаса! Не опаздывайте! И в коридоре послышался топот — быстрый, счастливый, убегающий. Иллуги смотрел на дверь, и в голове его всё ещё звенел её писк, её сбивчивый голос. — Она права, — сказал Флинс, и его голос прозвучал совсем рядом, у самого уха. — В чём? — спросил Иллуги, не оборачиваясь. — Мы красиво смотримся, — ответил альфа, и в его голосе звучала улыбка. — Очень. Иллуги повернулся к нему, и в его глазах, всё ещё смущённых, но таких живых, блеснуло что-то новое. — Флинс, — Иллуги потянул его за руку, и в его голосе зазвучало что-то требовательное, почти капризное, но такое родное. — А ты останешься после процедуры? — Если не будет ничего срочного, с радостью, — ответил Флинс.

***

Альфа словно получил какое-то немое, всеобъемлющее разрешение и разошёлся. Иллуги не мог на это смотреть без смеси снисходительного умиления и лёгкого, почти детского смущения. Флинс, главный врач этой клиники, мужчина с серьёзным лицом и тяжёлым взглядом, вдруг превратился в какого-то огромного, лохматого кота, который наконец-то понял, что его можно гладить, и теперь не упускал ни единой возможности оказаться рядом. Он подавал омеге вещи — не просто протягивал, а подавал с таким видом, будто вручал сокровище. Обнимал при любой возможности, стоя в очереди за анализами, на минуту забегая в палату между делами, даже в коридоре, если никто не видел или видел — последнее аргументом против вообще не было. — Ты сейчас похож на наседку, — сказал ему однажды омега, когда Флинс, присев на край кровати, поправил одеяло, подоткнул его со всех сторон. — Пусть, — Флинс поднял на него глаза, и в них было столько тепла, что Иллуги пришлось отвернуться, чтобы не выдать, как сильно это на него действует. — А что, плохо? — Неплохо, — омега пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но если ты будешь продолжать в том же духе, Ягоду можно будет отдать кому-то другому из-за отсутствия работы. Флинс усмехнулся, но руки не убрал. Он сидел, поглаживая пальцами запястье Иллуги. Омега смотрел на него, и в душе его смешивались два чувства. С одной стороны — лёгкое, почти материнское снисхождение к этому огромному альфе, который, кажется, только сейчас позволил себе быть слабым, только сейчас понял, что можно не держать всё в себе. С другой — тёплая, разливающаяся по всему телу благодарность, которая не нуждалась в словах. Ему было приятно. Приятно чувствовать себя центром чьего-то мира, приятно знать, что есть человек, который смотрит на тебя так, будто ты — самое ценное, что у него есть. Сколько же было этому доказательств. — Ладно, — сказал он как-то, отбиваясь от очередного объятия, когда Флинс потянулся к нему. — Мне пора. Процедуры не ждут. Флинс вздохнул, но отпустил, и Иллуги, чувствуя на себе его взгляд, вышел из палаты, унося в груди это странное, почти невесомое тепло. Так проходили дни. Они были наполнены тихими разговорами, долгими прогулками по скверику, уютными вечерами, когда Флинс, закончив с делами, приходил в палату. Лисса приносила им чай в красивых чашках, ставила цветы в вазу и делала вид, что не замечает, как главный врач держит пациента за руку. Но где-то глубоко, на самом дне этой идиллии, в Иллуги росла тревога. Она не имела отношения к ситуациям, не имела отношения к его выздоровлению, которое шло семимильными шагами. Это была тревога за Флинса. Его отец не объявлялся и это молчание заставляло напрягаться. Иллуги не знал, дошёл ли тот до Флинса со своими откровениями или ограничился только им, только той короткой, уничтожающей встречей в коридоре. Но он знал одно: этот человек никогда не оставляет незаконченных дел. Если он сказал, что разрушит их, он разрушит. Вопрос только в том, как и когда. Иллуги не мог сказать Флинсу правду. Не мог произнести вслух слова, которые превратили бы эту хрупкую, выстраданную нежность в нечто осквернённое. Не мог смотреть в его глаза и говорить: «Твой отец — мой бывший муж». Каждый раз, когда он представлял этот разговор, внутри всё обрывалось, и он чувствовал, как страх снова поднимается из глубины, ледяной, липкий, знакомый. Поэтому он делал то, что подсказывала ему доминантная природа, которая просыпалась в нём всё чаще. Он прижимался к Флинсу плотнее, чем было нужно, когда они сидели рядом, когда Флинс обнимал его, когда они засыпали в одной постели — а это теперь случалось почти каждую ночь, — Иллуги буквально вплавлялся в него, пытаясь своим теплом, своим присутствием создать барьер, который защитил бы альфу от того, что могло прийти. Он практически не сдерживал запах, позволяя ему растекаться по комнате, окутывать Флинса, проникать в его одежду, в волосы, в кожу. Он пах так, как пахнет территория, которую защищают. Флинс, конечно, чувствовал это. Но он, увы, не понимал истинной причины. — Ты стал ещё ближе, — сказал он однажды вечером, когда они лежали в темноте, и Иллуги, уткнувшись носом в его шею, дышал глубоко, ровно, не отпуская. — Это из-за того, что между нами теперь всё по-другому? Или что-то случилось? — Всё хорошо, — ответил Иллуги, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Просто я хочу, чтобы ты знал, что я рядом. Флинс улыбнулся в темноте, погладил его по спине, и в этом жесте было столько уверенности, столько спокойствия, что Иллуги на секунду показалось, что всё и правда будет хорошо. — Я и так знаю, — сказал альфа. Он списывал эти перемены на то, что они оба наконец перестали бояться, на то, что границы между ними стали шире, прозрачнее, на то, что Иллуги просто наслаждается их новой близостью так же, как и он сам. Флинс видел, как омега расцвел за эти дни — как порозовели щёки, как исчезла мертвенная бледность, как в глазах зажглись живые, озорные искры. Он видел, как Иллуги улыбается, как смеётся над его шутками, как смотрит на него. Разбираться глубже он не хотел. Или не мог. Потому что если бы он начал копать, если бы задал лишний вопрос, если бы вслушался в ту нотку, которая иногда проскальзывала в голосе омеги, возможно, он бы понял. Но он не хотел понимать. Он хотел просто быть рядом. Просто любить. Просто смотреть, как этот удивительный, сломанный, но не сдавшийся человек расцветает на его глазах. Он боготворил его. Каждое утро, просыпаясь рядом с ним, Флинс чувствовал, как сердце наполняется чем-то огромным, невыносимо светлым. Он смотрел на спящего Иллуги и думал о том, что это, наверное, и есть то самое ради чего стоит жить. А Иллуги, чувствуя на себе его взгляд, делал вид, что спит, и думал о том, как же он боится потерять это. И от этого страха он прижимался ещё крепче, дышал чаще, отдавал свой запах, своё тепло, свою тревогу, превращая её в нечто, что, как ему казалось, могло защитить. И как же иронично это было по сути. Флинс же, чувствуя эту новую, невиданную прежде близость, лишь улыбался и думал, что всё идёт как надо. Иллуги наконец отпустил прошлое, они идут в правильном направлении. И совсем скоро он сможет задать тот самый вопрос, который вертелся на языке уже несколько дней. Он не знал, что каждый его поцелуй в макушку, каждое прикосновение к руке, омега воспринимал как прощание. Не знал, что внутри омеги росла уверенность: счастье не бывает долгим и за него всегда нужно платить. И платить придётся скоро.

***

Они сидели в полной темноте, и это было их особое время — когда мир за окном затихал. Только они двое и этот полумрак, в котором границы стирались, а тела говорили громче слов. Флинс расположился в кресле, широком, глубоком, которое они вдвоём едва вмещали, но именно это — теснота, необходимость прижиматься друг к другу, — делало эти вечера особенными. Иллуги лежал на нём, вытянувшись вдоль всего тела альфы, уткнувшись носом в изгиб его шеи, и чувствовал, как медленно, ровно бьётся сердце под его щекой. Ноги омеги свисали с подлокотника, руки обвивали плечи Флинса, и всё это сплетение тел было таким естественным, таким правильным, что, казалось, они действительно стали одним целым. Тактильности между ними было столько, что можно было утонуть. Пальцы Флинса лениво перебирали пряди светлых волос, опускались на затылок, скользили по шее, возвращались обратно. Иллуги, в свою очередь, дышал в такт этим движениям, иногда замирая, когда пальцы альфы задерживались на особенно чувствительном месте, и снова выдыхая, когда они двигались дальше. Но в этом вечере было что-то не так. Флинс думал о чём-то своём, и его пальцы, хоть и двигались по привычному маршруту, стали тяжелее, медленнее. Иногда он хмурился — едва заметно, так, что в полной темноте можно было только догадаться об этом по лёгкому напряжению мышц под щекой Иллуги. Омега чувствовал эту тень, этот сгусток мыслей, который альфа не выпускал наружу, и от этого внутри него самого росла тревога. Он прятал свой страх в шее Флинса, вдыхая запах хвои, который сейчас был особенно густым, почти осязаемым. Он терся носом о ключицу, оставляя там своё дыхание и запах, свою мольбу о том, чтобы этот вечер длился вечно, чтобы никто не пришёл и ничего не случилось. Но тревога не уходила. Она сидела в нём, липкая, холодная, и он не знал, как от неё избавиться. Они просидели так, наверное, с полчаса. Может, больше. Время в этой темноте потеряло смысл, растянулось, стало тягучим, как мёд. Иллуги начал ерзать. Сначала — просто чтобы размять затекшее тело, сменить позу, в которой занемели ноги и затекла поясница. Но каждое его движение — лёгкий поворот бёдер, скольжение спины по груди Флинса, попытка устроиться поудобнее — отзывалось в теле альфы чем-то, что они оба предпочитали не замечать. Флинс напрягся. Иллуги почувствовал это сразу — как под ним стали твёрже мышцы, как сбилось дыхание, как пальцы, лежащие на его пояснице, сжались, удерживая на месте. И всё же он продолжал двигаться, не то чтобы специально, но и не пытаясь остановиться. Флинс шумно втянул воздух, и его рука, до этого лежавшая на плече Иллуги, опустилась ниже, на голую поясницу, там, где футболка задралась, открывая кожу. Ладонь легла тяжело, горячо, и омега замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Иллуги, — голос альфы был низким, чуть хриплым, и в нём звучало что-то, от чего по спине омеги побежали мурашки. — Когда у тебя будет течка? Лаума говорила что-то о восстановлении цикла. Вопрос был неожиданным. Иллуги замер, чувствуя, как внутри всё сжимается — не от страха, нет, а от того, что этот вопрос, заданный в этой близости, был не просто медицинским любопытством, а чем-то большим. Омега медленно, осторожно приподнялся, устраиваясь на коленях у Флинса, и сел на него верхом, чувствуя, как бёдра раздвигаются, как тело само находит удобное положение. Он смотрел на альфу сверху вниз, но в темноте не видел его лица — только чувствовал дыхание, горячее, прерывистое, и руки, которые теперь лежали на его бёдрах, тяжелые, жаркие. — Лаума сказала, — голос Иллуги был тихим, почти шёпотом, и в этой тишине он звучал слишком громко, — что тело возвращается к естественным ритмам. Она думает, что через месяц-полтора может быть течка. Он замолчал, чувствуя, как пальцы Флинса на его бёдрах чуть сжались, и продолжил, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Но это не точно. Организм ещё… нестабилен. Флинс кивнул, и его пальцы начали двигаться — медленно, почти невесомо, вверх по бёдрам, к талии, к пояснице, снова вниз. Они были такими же осторожными, какими были всегда, когда Флинс касался его, но сейчас в них было что-то другое. Что-то, что заставляло Иллуги замирать, прислушиваться к каждому движению, к каждому миллиметру, где пальцы задерживались чуть дольше, чем нужно. Это были уже не просто поглаживания. В них появилась та самая двойственность, которую Иллуги чувствовал кожей. Они были нежными, но в этой нежности таилось что-то опасное — не для него, нет, а для них обоих. Что-то, что могло сорваться, если не остановиться вовремя. — Флинс, — голос Иллуги дрогнул, и он положил ладони на грудь альфы, чувствуя, как сердце бьётся часто, гулко. — Что с тобой происходит? Альфа замер. Его руки застыли на бёдрах омеги, не двигаясь, не сжимаясь, просто лежали. В темноте было слышно только их дыхание — частое, прерывистое, и где-то за окном шум дождя, который начинался всегда, когда они были вместе. — Ничего, — ответил Флинс, но голос его был глухим, чужим. — Всё в порядке. — Не в порядке, — Иллуги наклонился ближе, и его губы почти касались губ альфы. — Ты сегодня другой. Флинс покачал головой — движение было резким, отрывистым, будто он пытался сбросить с себя что-то, что навалилось, облепило, не давало дышать. — Ничего, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то, от чего Иллуги отпрянул. — Это просто… мысли. Дурацкие мысли. Не обращай внимания. Но Иллуги не мог не обращать внимания. Он чувствовал, как под ним дрожит тело альфы, как напряжены мышцы, как бьётся сердце, и понимал, что у Флинса внутри творится что-то, что тот не может илине хочет, боится выпустить наружу. В голове у альфы в этот момент был буран. Мысли кружились, сталкивались, разлетались осколками, и он не мог поймать ни одну, чтобы удержаться за неё. Запах омеги — чистый, сладкий, с той самой, едва уловимой ноткой, которая появлялась только в моменты близости, — ударял в голову, лишал воли, превращал его в животное, которое думало только одним местом. А рядом — это тело, такое желанное, которое сидело на нём, прижималось, дышало, и каждое его движение отзывалось в паху тяжёлой, горячей волной. Он хотел так, что сводило мышцы и в глазах темнело, что дыхание перехватывало. Он хотел взять этого омегу, прижать к себе, вжать в кресло, в кровать, в стену — неважно, — хотел слышать его стоны, чувствовать его запах, смешанный с потом и желанием, хотел видеть, как он отдаётся ему. Но он не мог и не имел права. Потому что этот омега был сломан. Он принадлежал его отцу — нет, не принадлежал, никогда не принадлежал, но был с ним, был его собственностью, его игрушкой, его вещью, которую он сломал и выбросил. И эта мысль — о том, что кто-то подобный касался его, — была такой отвратительной и тошнотворной, что Флинса передёргивало. Он ненавидел эту мысль так, что хотелось вырвать её из головы, выжечь калёным железом, забыть, как страшный сон. Но она не уходила. Она сидела в нём, липкая, ядовитая, и каждый раз, когда Иллуги прижимался к нему, когда его запах становился гуще, когда его дыхание касалось шеи, эта мысль вспыхивала с новой силой. — Флинс, — голос Иллуги вырвал его из круговорота. — Посмотри на меня. Альфа поднял голову. В темноте он не видел лица омеги, только смутный силуэт, только блеск глаз, которые смотрели на него с тревогой. Флинс выдохнул, и этот выдох был долгим, прерывистым. Он притянул омегу к себе, обнял, уткнулся носом в его волосы, вдыхая знакомый, чистый запах. — Прости, — прошептал он, и голос его был глухим, приглушённым. — Просто я боюсь. — Чего? — спросил Иллуги, и в его голосе прозвучало удивление. — Ты — и боишься? — Боюсь, — Флинс сжал его в объятиях крепче, чувствуя, как юноша отвечает тем же. — Боюсь сделать тебе больно или не смогу сдержаться. И в конечном итоге, ты испугаешься меня. Иллуги замер. Внутри него всё сжалось, и он понял вдруг, что Флинс говорит о себе. — Я не испугаюсь, — сказал он, и голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — У меня нет для этого поводов. — Хах, — Флинс покачал головой, и его пальцы зарылись в волосы омеги. — Знаешь что, — Иллуги отстранился, взял лицо Флинса в ладони, заставляя смотреть на себя. — Он не договорил, не смог. Слова застряли в горле, потому что они были слишком большими и важными, чтобы произносить их сейчас. Но Флинс понял. Он смотрел на омегу, и в его глазах, привыкших к темноте, было столько всего, что Иллуги почувствовал, как внутри него разливается тепло. — Мы обязательно поговорим об этом, — сказал альфа, и его голос был таким же тихим, таким же хриплым. — Я хочу, чтобы это было правильно и ты был готов. Иллуги смотрел на него, и слёзы какой-то незнакомой благодарности застилали глаза. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что ждёшь. — Я буду ждать столько, сколько нужно, — Флинс прижал его к себе, чувствуя, как он расслабляется, как напряжение, державшее их обоих, начинает отпускать. — Вечность, если понадобится. Буран в голове Флинса утих, сменившись странным, непривычным спокойствием. Он знал, что это не конец. Знал, что этот разговор — только начало. Ему придётся рассказать Иллуги правду, и что эта правда может всё разрушить. Но сейчас, в эту минуту, он позволил себе это не обдумывать. А Иллуги, прижавшись к нему, слушал, как бьётся его сердце, и думал о том, что этот человек — самый сильный, самый добрый, самый правильный из всех, кого он встречал. И что он сделает всё, чтобы защитить его. Даже если для этого придётся пожертвовать собой. Омега сам не понял, что в какой-то момент игра перестала быть просто игрой. А может, это он решил проверить, где та самая грань, которую Флинс так старательно оберегал. Где заканчивается терпение альфы и начинается что-то другое — то, о чём они оба молчали, но что висело в воздухе каждую их ночь. Он сидел на коленях у Флинса, чувствуя под бёдрами напряжённые мышцы, и смотрел на его шею — там, где бился пульс, где кожа была особенно тонкой, где запах хвои становился почти осязаемым. И внутри него что-то щёлкнуло. Не желание, нет — скорее любопытство. Или самонадеянность, которую Флинс взрастил в нём своей бесконечной нежностью. Его действия были продиктованы напряжением, которое уже затопило все внутренности, но выпустить его пока что не было случая. Иллуги решил поиграть с огнём, чтобы в какой-то степени разбавить атмосферу, которая становилась гнетущей и нервной. Он наклонился и лизнул — легко, почти невесомо, кончиком языка провёл по бьющейся жилке. Кожа была солоноватой, тёплой, и под ней чувствовался быстрый, частый пульс. Флинс замер. И омега, чувствуя это безмолвное разрешение, повторил. На этот раз — поцелуй. Отчаянный, почти жадный, в то же самое место. Губы вжались в шею, вбирая в себя вкус и запах, и Флинс шумно выдохнул — не то стон, не то вздох. Иллуги поднял голову, заглянул в его лицо. Он чувствовал, как изменился воздух вокруг. Запах Флинса стал гуще — хвойный, терпкий, с лёгкой пряностью, которая раньше не проявлялась. Он обволакивал, давил, но не пугал. Будто сам воздух стал плотнее, тяжелее. — Иллуги, — голос Флинса был низким, хриплым, и в нём звучало предупреждение. — Что ты делаешь? — Балуюсь, — ответил омега, и в его голосе зазвучали те самые, почти забытые нотки кокетства. — А что? Нельзя? Он снова наклонился, лизнул шею ниже, туда, где ключица переходила в плечо, и оставил ещё один поцелуй — долгий, влажный, слишком откровенный для их обычных, целомудренных вечеров. Флинс дышал тяжело, шумно, и его руки, лежащие на бёдрах Иллуги, сжались — не больно, но ощутимо, будто он пытался удержать себя, не дать сорваться. — Мы, кажется, только что обсудили этот вопрос, разве нет? — спросил он, и его голос был почти спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась сталь. — Знаю, — Иллуги улыбнулся в темноте, и его улыбка была дерзкой, почти вызывающей. — Но ты меня пальчиком не тронешь, если я не дам согласие, так ведь? Он поцеловал ещё раз, в уголок челюсти, и Флинс замер, чувствуя, как горячие губы оставляют след на его коже. — А если я сейчас не сдержусь? — спросил альфа, словно втягиваясь в игру. — А ты сдержишься, — Иллуги отстранился, посмотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было столько уверенности, что Флинс на секунду забыл, кто из них альфа, а кто — омега. — До этого момента ты всегда был хорошим. Он замолчал, чувствуя, как под ним тяжело дышит Флинс, как его пальцы сжимают бёдра, как внутри альфы бушует буря, которую он не выпускает наружу. — Иллуги, — Флинс снова позвал его, и в его голосе было что-то, от чего омега насторожился. — С чего вдруг такая активность? Он пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее тепло. — Просто, — сказал он, и в его голосе была честность. — Хочется тебя подразнить. Смотреть, как ты сдерживаешься. Знать, что я могу, а ты — нет. Это даёт мне силу, что ли. Флинс молчал несколько долгих секунд, и в этой тишине Иллуги услышал, как бьётся его сердце — часто, гулко, как у загнанного зверя. — Вот оно что, — наконец сказал альфа, и в его голосе прозвучала усмешка. — Ты, главное, осторожно со своими желаниями. — Мгм, — Иллуги улыбнулся и снова наклонился, но на этот раз просто прижался губами к его шее, не целуя, а просто дыша. — Но тебе же нравится. Флинс не ответил. Он обнял его, прижал к себе, и его руки гладили спину омеги, успокаивая, возвращая их в привычное, безопасное русло. — Очень нравится, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти неслышным. — Но давай не сегодня, хорошо? Иллуги кивнул, уткнувшись носом в его плечо, и почувствовал, как напряжение, которое нарастало последние минуты, начинае т отпускать. — Ладно, — сказал он. Они сидели, обнявшись, и в этой темноте было всё, что нужно. — Ты меня балуешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая укоризна. — Я становлюсь наглым. — Становись, — Флинс поцеловал его в макушку. — Мне нравится. — Всё-всё, — Иллуги закрыл ему рот ладонью. — Не перехваливай, а то я действительно решу, что мне всё можно. — Но тебе всё можно, — серьёзно ответил Флинс, убирая его руку. — Всё, что захочешь, я полностью в твоей власти. Иллуги замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. Слова были простыми, но в них было столько всего, что он не знал, что ответить.