Сбежав от благородного супруга, я вышел замуж за его сына

Всё пошло по одному месту после выписки. Иллуги вернулся в родительский дом, и первые дни тишина казалась ему специфической — после больничных коридоров, постоянного присутствия Флинса, чей запах въелся в кожу, в волосы, в каждую вещь, которую он забрал с собой. Дома было иначе: пахло мамиными травами, старым деревом, воспоминаниями, и в этой привычной, уютной атмосфере Иллуги пытался убедить себя, что всё хорошо, что кошмар закончился, что теперь он просто будет жить дальше, учиться, готовиться к экзаменам, строить что-то новое — с Флинсом или без него, но лучше, конечно, с ним. Первый снимок пришёл через три дня после выписки. Короткая вспышка уведомления на телефоне, без текста и подписи, только изображение, открывшееся на весь экран: он и мужчина на скамейке в больничном парке, их профили, чуть склонённые друг к другу, и рука альфы, лежащая на затылке омеги с той самой нежностью, которую невозможно подделать. Иллуги тогда подумал — ошибка, чья-то глупая шутка, может, Ягода решила позабавиться. Он удалил фото, заблокировал номер и выбросил это из головы. На следующий день пришло второе. Другой номер, другое фото — они идут по аллее, Иллуги смеётся чему-то, а Флинс смотрит на него с таким выражением, которое невозможно назвать иначе, чем обожанием. Иллуги тогда замер на несколько секунд, чувствуя, как внутри закипает что-то неприятное, липкое. Он снова удалил, заблокировал, но тревога уже пустила корни — маленькие, острые, как занозы. Третье пришло на следующий день, и это уже была система. Скрытый номер, снова фото — они у машины, Иллуги поправляет Флинсу воротник, жест такой, что его можно было бы назвать красивым, если бы не обстоятельства. Иллуги тогда впервые подумал о том, что это не случайность или чья-то дурацкая шутка. Кто-то следил за ними, и незнакомца были доступ, время и причины. Но он всё ещё надеялся, что это просто хулиганство, что если не обращать внимания, то всё само рассосётся, потому что какая, в конце концов, выгода присылать ему фотографии? Шантаж? Но шантажисты обычно требуют что-то, а здесь — молчание, только изображения, только напоминание о том, что за ними наблюдали, когда они думали, что никто не видит. Четвёртый снимок сломал его. Фото было сделано вечером, после прогулки, когда Флинс привёз его домой в первый раз после клиники — просто чтобы показать, что он не исчез и их связь сохранится за стенами больницы. Они стояли у машины, Иллуги только что вышел, ещё не захлопнул дверь, и Флинс обнимал его — крепко, почти отчаянно, пряча лицо в его волосах. На фото было видно их обоих, и выражение лица альфы было таким, что у Иллуги перехватило дыхание — не потому, что он не знал этого выражения, а потому, что кто-то другой его тоже видел. Кто-то зафиксировал этот момент, самый уязвимый, самый настоящий, и теперь держал его как оружие. Иллуги тогда сел на пол в своей комнате, прижав телефон к груди, и почувствовал, как дрожь разливается по всему телу. Это всепоглощающее понимание, что его бывший супруг начал действовать. Эти мелкие, разрозненные уколы — не просто забава, не игра на нервах, а прелюдия к чему-то большему, к тому, что он обещал в том разговоре в коридоре, когда впечатал Иллуги в стену и сказал, что за их сладкий роман поплатится Флинс. Он не мог больше молчать. Иллуги поднялся, вытер мокрое лицо, которого сам не заметил сразу, и пошёл к матери. Она сидела в гостиной, в своём любимом кресле у окна, с вязанием в руках и с тем выражением спокойной, непроницаемой мудрости, которое всегда пугало его в детстве, потому что означало, что мать знает больше, чем говорит. Он опустился на пуфик у её ног и рассказал всё. Не утаил ничего. Про их первые встречи в клинике, про то, как Флинс остался с ним на ночь, когда он боялся собственной тени, про то, как альфа терпеливо учил его заново доверять прикосновениям, как они гуляли, разговаривали, молчали. Он рассказал, что между ними пока нет никаких официальных, озвученных отношений — они просто проводят время вместе, когда у Флинса выдаётся свободная минута между залом, бесконечными совещаниями, и что он сам, Иллуги, теперь подыскивает себе университет, чтобы иметь что-то своё и быть независимым. А до осени — время есть, можно готовиться к экзаменам, можно не торопиться. Но этот старый чёрт, которому, кажется, уже два понедельника осталось и пора бы на покой, решил, что на последок должен навести суету, раз ему самому не живётся спокойно, то и никто не должен наслаждаться гармонией. Хотя, погорячился Иллуги, сровняв его с пнём доисторическим — потому что если для продолжения рода этот альфа на Флинсе и закончил, то в других вопросах он словно здоровый бык, которого никакая хворь не возьмёт, и эта его живучесть, нечеловеческая способность давить, крушить, подминать под себя всё на своём пути поражала. Мать слушала молча, не перебивая, и только её пальцы, гладившие вязание, чуть замедлились, когда Иллуги дошёл до фотографий. Она не побледнела, не всплеснула руками, не выдала тех эмоций, которых он ожидал — только нахмурилась. — Я знала, что этот брак будет для тебя пыткой, — сказала она наконец, и голос её был тихим, ровным, но в нём слышалась сталь, которую омега никогда не замечал раньше. — Он не остановился бы, даже когда вы развелись. Такие люди не умеют проигрывать. Им нужно, чтобы вокруг всё рушилось, иначе они не чувствуют себя живыми. Иллуги хотел спросить, что ей известно, но мать уже продолжила, и её слова были холоднее, чем ему хотелось бы. — Ты думаешь, эти фотографии — угроза? — она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, от чего Иллуги похолодел. — Это мелочи. Песок в глаза. Настоящая беда будет потом, когда он решит, что вы достаточно успокоились. Он не из тех, кто бьёт наотмашь — он выдавливает, медленно, по капле, так, чтобы жертва сама не заметила, как осталась без воздуха. Она замолчала, и в этой тишине Иллуги услышал, как где-то за окном проехала машина, как скрипнула ветка старой яблони, как бьётся его собственное сердце. — А Флинс… — мать произнесла это имя осторожно, будто пробуя на вкус, — ты уверен, что он тот, за кого себя выдаёт? Иллуги открыл рот, чтобы ответить, но она не дала, продолжив: — Я не про его чувства к тебе, это видно невооружённым глазом. Я про другое. Ты знаешь, кто его отец? Ты знаешь, что этот человек — твой бывший муж? Иллуги кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он узнал об этом в тот день. И омега молчал об этом всё это время, потому что боялся, что правда разрушит то хрупкое, что строилось между ними, боялся, что Флинс отшатнётся, узнав, чьи руки касались его тела. — Я знаю, — сказал он, и голос его был глухим. — Он не знает, я не разговаривал об этом с ним. Мать смотрела на него долго, тяжело, и в её взгляде было столько всего, что Иллуги захотелось провалиться сквозь землю. — Новость о том, что Флинс оказался его сыном, меня не удивляет, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала усталость, которую она обычно прятала за выдержкой и спокойствием. — Скандал про юного альфу, который отказался от роли золотого наследника, гулял в узких кругах. Имён там не называли, только намёки да пересуды. А потом всё как-то затихло, и появилась информация, что молодой человек уехал учиться за границу, что он нашёл себя в другом деле и отец его поддерживает. Теперь я понимаю, почему. Она отложила вязание, взяла его холодные руки в свои, и её пальцы были тёплыми, живыми. — Его отец скорректировал биографию сына, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Снял с себя репутационные пятна, прикрылся его «успешной самостоятельностью», чтобы никто не копал глубже. Твой Флинс, возможно, даже не знает, что его прошлое переписали. Или знает, но не придаёт значения, потому что ему всё равно, что о нём говорят, но суть не в этом. Она сжала его пальцы, и в этом жесте было столько материнской силы, столько готовности защищать. — Суть в том, что этот альфа не остановится на фотографиях. Он будет давить, будет искать слабые места, будет использовать всё, что знает о тебе и о Флинсе. И если ты хочешь сохранить то, что у вас есть, тебе придётся быть готовым к громкому скандалу в лучшем случае. Юноша смотрел на неё, и в голове его крутились мысли, такие быстрые, такие страшные, что он не успевал их ловить. — Что мне делать? — спросил он, и голос его был почти беспомощным. Мать покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то, что могло быть жалостью, а могло быть и жестокостью, которую он никогда в ней не видел. — Для начала — не показывать страха. Он питается им, а потом тебе придётся выбирать. Или ты бежишь, прячешься, отказываешься от всего, что тебе дорого, — и тогда он выиграл. Или ты остаёшься и дерёшься, зная, что можешь потерять всё, но хотя бы попытаешься. Иллуги молчал. Ввязываться в бой с таким кадром, чьё одно имя способно перевернуть всё — это, ха, забава для какого-то камикадзе, не меньше, и Иллуги, если честно, для себя так и не решил, что делать, потому что вариантов было ровно два: либо он сейчас же рвёт все контакты с Флинсом, залегает на дно, делает вид, что ничего не было, и тем самым, по сути, признаёт своё поражение, либо он остаётся, продолжает жить эту жизнь и ждать, когда его бывший муж нанесёт следующий удар, который на этот раз может прийтись не по нему, а по тому, кого он любит. А как вообще стоит себя вести в таком случае? Есть ли какая-то инструкция, свод правил, этикет для тех, кто оказался между молотом и наковальней в лице психопата с бездонным кошельком и связями? В прошлой жизни он, наверное, так провинился перед вселенной, что в этой ему не дают даже просто вздохнуть полной грудью, потому что каждый раз, когда ему казалось, что вот оно, дно пройдено и можно начинать подниматься, земля уходила из-под ног снова, и он летел вниз, цепляясь за воздух. Кстати, про его обследование — оно как раз подоспело в тот момент, когда Иллуги уже начал забывать о том, что его тело когда-то было полем битвы для чужой воли. Лаума назначила контрольную диагностику перед тем, как окончательно снять его с активного наблюдения и перевести в разряд «амбулаторных пациентов, которые приходят раз в месяц на стандартные процедуры». На этот раз они делали что-то особенно сложное — кажется, расширенный анализ на рецептивность эндометрия с провокационным тестом, когда в кровь вводят специальный раствор, а потом снимают показатели каждые двадцать минут, чтобы понять, как ткани реагируют на искусственную стимуляцию. Плюс к этому добавили ещё и функциональную пробу на совместимость тканей — какую-то хитрую иммунологическую панель, которая должна была показать, не начал ли организм после всех перенесённых стрессов вырабатывать антитела к самому себе. Иллуги лежал на кушетке, пока медсестра в третий раз брала у него кровь из вены, и чувствовал, как внутри нарастает то самое, знакомое до оскомины напряжение, потому что каждое такое обследование в прошлом заканчивалось для него новым приговором. Лаума, которая обычно была спокойна, как удав, в этот раз почему-то хмурилась, перелистывая промежуточные результаты на планшете Диагноз, который ей в итоге пришлось озвучить, назывался как-то заумно — «субклиническая гиперпролактинемия на фоне латентного аутоиммунного оофорита», и когда Иллуги услышал это, кровь у него в жилах действительно застыла, потому что слова были длинными, страшными и совершенно непонятными, а любое непонятное слово в кабинете врача обычно означало что-то очень плохое. Но Лаума, заметив, как он побледнел, быстро пояснила, что это не приговор, а, скорее, констатация факта: его яичники после той жёсткой стимуляции слегка воспалены, гипофиз иногда выбрасывает чуть больше пролактина, чем нужно, и это может влиять на цикл, делая его нерегулярным, и на общее самочувствие, вызывая иногда усталость и апатию, которые Иллуги списывал на стресс. Диагноз был поправим, лечился он довольно стандартными препаратами и диетой, и если всё делать правильно, то через полгода никто и не вспомнит, что такая проблема существовала — дефект заляжет на дно, но не исчезнет сам по себе, но в момент, когда Лаума произносила эти слова, в тот самый короткий промежуток между «у вас есть» и «но это лечится», Иллуги успел прожить целую вечность, полную ужаса и безысходности. И, как любой врач, она оставила шлейф лёгкого разочарования — но это уже не человека зависит, а от профессии, вот такая она у неё. В будущем, когда Иллуги решит завести ребёнка — есть риск, что могут возникнуть большие проблемы с самим зачатием, хотя процент этого события невысокий. Какая там причина и объяснение этому была, омега не помнит, потому что после этих слов перестал её слушать, будто психика отключила способность слушать. Флинс в тот день вился вокруг него ещё активнее, хотя казалось, что куда уж ближе — он приехал в клинику в выходной, когда Иллуги только заходил в кабинет, и всё время ждал в коридоре, а когда тот вышел, бледный, с глазами, которые смотрели в никуда, альфа просто взял его за руку, молча, и повёл в парк, где они сели на ту самую скамейку, под сосной, и он обнимал его, гладил по спине, шептал что-то бессвязное и тёплое, и старался унять этот шок, который никак не проходил, потому что Иллуги снова напомнили, что его тело — это поле битвы, и даже когда война закончилась, осколки всё ещё торчат из земли. Эх, а ведь ему говорили, что всё хорошо, что всё восстанавливается, и он почти поверил и расслабился, но реальность, как всегда, ударила исподтишка, напомнив, что расслабляться ему нельзя, что он всегда должен быть начеку, потому что его организм, прошлое и настоящее — всё это заговор против него. Иллуги сидел, уткнувшись носом в плечо Флинса, и думал о том, что этот человек, который сейчас держит его так, будто боится, что он рассыплется, даже не знает, что самый большой страх Иллуги сейчас — это не его собственное здоровье, не эти страшные длинные слова, которые врач объяснила и успокоила, а то, что его бывший муж, этот крокодил в костюме, уже начал игру, и фотографии — только первый ход, и что следующий может прийтись по Флинсу, по его репутации, по его карьере, жизни, и что Иллуги понятия не имеет, как его защитить, потому что он даже себя защитить не может. По мужчине действительно ударили очень быстро, и Иллуги узнал об этом не от самого альфы, который по привычке старался оградить его от любых тревог, а от Ягоды, которая позвонила ему шёпотом, потому что боялась, что телефоны прослушиваются, и рассказала, что в клинику уже дважды приезжали с проверками — сначала санстанция, потом пожарный надзор, а сегодня утром нагрянула какая-то комиссия из департамента здравоохранения с внеплановым контролем качества медицинских услуг. Отец, как понял Иллуги из обрывков фраз и намёков, которые он сам складывал в единую картину, начал действовать по классической схеме человека, привыкшего решать вопросы не прямым ударом, а постепенным, методичным напряжением, и его стратегия была проста до гениальности: если не можешь ударить в человека, ударь в его дело и в то, что он построил. Флинс, когда они впервые заговорили об этом по телефону — а голос его был усталым, но спокойным, как у человека, который ожидал чего-то подобного и подготовился заранее — рассказал, что его отец последнее время начал проявлять странную активность — звонил, писал, присылал сообщения с предложениями «восстановить общение», с пафосными фразами в духе «мы ведь остались одни друг у друга», «отец и сын — это святое», «кто может быть ближе, чем родная кровь», и каждый раз Флинс отвечал одинаково пресно, коротко, не вступая в диалог, не давая ни малейшего повода думать, что его можно зацепить или разжалобить. И абоненту по ту сторону, видимо, надоело играть в доброго папочку, который просто скучает по сыну и хочет восстановить утраченную связь, потому что после очередного отказа он сменил тактику — перешёл от намёков к действиям. Самое простое, что можно было использовать против любой организации, особенно медицинской, где всегда есть к чему придраться, если очень захотеть, — это проверки, внеплановые, внезапные, с вызовом по тревоге, когда комиссия нагрянет в восемь утра и будет копаться в каждом журнале, подписи или печати. Санстанции, трудовая инспекция и ещё тьма подобного — этих органов боятся любые организации, потому что у каждой есть свои слабые места, даже если ты самый идеальный на свете, и если кто-то с весом нажимает нужные кнопки, то ты можешь проснуться в понедельник с проверкой, о которой никто не предупреждал. Флинс, по словам Ягоды, теперь заделался в экскурсоводы для всяких дядей и тётей, которые ходили за ним по коридорам, заглядывали в каждый угол, перебирали бумаги и улыбались, а их руки тянулись к очередной папке с документацией, которую они, судя по их лицам, мечтали найти с изъяном, но не нашли, потому что Флинс, когда открывал эту клинику десять лет назад после ссоры с отцом, после того как ему пришлось начинать с нуля, сделал себе правило: документы должны быть идеальными, потому что его отец, если узнает, где он работает и чего добился, обязательно попытается его достать, и единственная защита — это безупречность. Он перепроверял буквально все, и теперь, когда на него наехали, эта паранойя, которую он сам в себе культивировал, стала его спасением. Комиссия уехала ни с чем, но Иллуги, слушая подружку, понимал, что ничего больше хорошего ждать не стоит. И в какой-то момент, как рассказал Флинс уже сам Иллуги при личной встрече, случился эпизод, который заставил его задуматься о том, насколько всё серьёзно. Одна из женщин, входившая в состав той самой проверочной комиссии — судя по значку и манере держаться, кто-то из департамента, не последний человек, — когда остальные уже вышли, задержалась в его кабинете под предлогом того, что хочет уточнить пару деталей, а потом, закрыв дверь и убедившись, что они одни, сказала ему с канцелярской интонацией, которая бывает у чиновников, когда они играют в добрых самаритян. — Молодой человек, я вам скажу как на духу — рыть на вас нечего, документы у вас чище, чем у любой государственной больницы, и персонал подобран грамотно, и нарушения, которые мы пытались найти, если честно, пришлось бы высасывать из пальца, а у нас, знаете, тоже есть ограничения. Но иакие люди, как те, кто вас заказал, они всё равно найдут что-то, какую-то брешь, какую-то ерунду, которая в другой день прошла бы незамеченной, а сегодня вдруг станет критичной, просто потому что они принципиально ищут по чужому запросу, и у них есть ресурсы, время и люди, чтобы копать до тех пор, пока не докопаются. Флинс, слушая её, чувствовал, как внутри закипает глухая, холодная злость, но он сдерживался, потому что эта женщина, по сути, была просто инструментом и исполнителем, который делал свою работу, и кричать на неё или выгонять вон было бы глупо и бесполезно. Он спросил, по чьему именно запросу они работают, но она только покачала головой, ссылаясь на то, что это конфиденциальная информация, и посоветовала ему просто переговорить с нужным человеком, потому что, мол, если он будет мудрым и проглотит гордость, наступит себе на горло, то вся эта шумиха прекратится сама собой, и все разойдутся. Молодой альфа, который к тому моменту уже понял, что за этим стоит его отец, поблагодарил её за совет с той идеальной, отточенной годами вежливостью, которая была его главным оружием в общении с незнакомцами, и сказал, что разберётся, и что он уже не маленький, чтобы ему объясняли, когда нужно наступать на горло собственной гордости. Женщина посмотрела на него с каким-то странным выражением — то ли с сожалением, то ли с уважением, — кивнула и вышла, оставив его одного в кабинете, где всё ещё пахло её духами и казённой бумагой. Флинс, когда пересказывал этот разговор Иллуги, сидел на скамейке в парке, сжимая его руку так сильно, что пальцы белели, и его голос был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась та самая, давно знакомая омеге сталь, которую он так ценил в этом человеке. Прошла еще неделя, и эта она была странной, зыбкой, похожей на затишье перед бурей, которого никто не ждал, но все почему-то боялись нарушить своим дыханием. Угрозы специфического вида, которые приходили на телефон Иллуги с интервалом в день-два, вдруг прекратились — последний снимок был отправлен в прошлую среду, и с тех пор ни одного уведомления. Флинса тоже оставили в покое — проверки закончились, комиссия уехала, выдав вердикт «удовлетворительно» сухой интонацией, которая не оставляла места для дальнейших претензий, и всё вокруг, казалось, выдохнуло, возвращаясь в привычное, размеренное русло. Можно было выдохнуть и им, но Иллуги чувствовал, как внутри него всё ещё сидит та самая, липкая тревога, которая не уходит, даже когда внешние обстоятельства складываются благополучно, потому что он так и не рассказал Флинсу о фотографиях, слежке и о разговоре. Он молчал, и альфа, погружённый в свои проблемы с проверками и отцом, тоже молчал о том, что его достают, и они говорили только поверхностно. В этом нежелании делиться самым страшным, была своя, извращённая нежность, потому что каждый из них пытался защитить другого, даже не зная, от чего именно. И вот в пятницу после обеда, когда солнце уже клонилось в сторону заката и воздух становился прохладным, Иллуги написал Флинсу. «Ты не против встретится сегодня?». Ответ пришёл через минуту. «Буду рад, можешь начать собираться, время пришлю позже». Он был готов за полчаса до назначенного времени, хотя собирался долго, потому что не мог решить, что надеть — что-то попроще, чтобы не выглядеть так, будто он наряжается на свидание, или что-то такое, чтобы Флинс смотрел и не мог оторвать взгляд. В итоге, омега сдался перед своим гардеробом и выбрал светлую футболку с рукавами до локтей и серые оверсайз штаны, чем-то напоминающее спортивные, и вышел к воротам. Юноша стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на дорогу, по которой должен был приехать знакомый автомобиль. Машина у Флинса была навороченная — большой чёрный внедорожник, который, казалось, стоил больше, чем четверть мебели в его доме, и Иллуги каждый раз, когда видел его, думал о том, что, наверное, в этом и проявляется порода, чувствуется, чей он сын и кто он есть на самом деле, даже если сам Флинс старался быть скромнее и не афишировать своё происхождение. Номера были соответствующего характера — короткие, с буквами, которые что-то значили для тех, кто понимает, и Иллуги, хоть и не разбирался в этих тонкостях, чувствовал, что такая машина на таких номерах — это не просто средство передвижения, а заявление, вызов, который Флинс, сам того не желая, бросал миру. Внедорожник помигал фарами, когда подъехал к воротам, и Иллуги, улыбнувшись, открыл дверь и забрался на переднее сиденье, чувствуя, как салон обволакивает запахом кожи, дорогого кондиционера и того самого, хвойного, который принадлежал только Флинсу. Альфа, как всегда, наклонился к нему и поцеловал в висок — коротко, почти невесомо, но так, что у Иллуги внутри всё трепетало, и омега, который уже давно был не против поцеловаться по-настоящему, в губы, как это делают нормальные пары, вздохнул про себя, потому что Флинс каждый раз сводил этот вопрос, аргументируя тем, что всё успеется, что им не нужно торопиться, что он хочет, чтобы первый настоящий поцелуй был особенным, а не между делом. Иллуги считал эту позицию странной — ну какой ещё особенный момент, они даже спали в одной постели, обнимаются, гладят друг друга, а поцеловаться всё никак, — но спорить не решался, потому что в этих отношениях, которые никто из них ещё не назвал вслух, Флинс всегда был тем, кто задавал темп, и омега, привыкший, что его мнение раньше ничего не значило, теперь наслаждался тем, что его хотя бы спрашивают, даже если в итоге всё равно решает альфа. Они приехали в торговый центр на окраине города, где располагался супермаркет, который Иллуги про себя назвал «невыебическим», потому что всё в нём — от мраморных полов до приветливых консультантов в фирменных фартуках — кричало о том, что обычные люди сюда ходят только по особым случаям, а постоянные клиенты — это те, у кого счёт в банке измеряется семизначными цифрами. Флинс, который, казалось, чувствовал себя здесь как рыба в воде, взял с полки у входа корзину размером с небольшой чемодан и открыл заметки в телефоне, показывая список Иллуги. Иллуги посмотрел на экран и чуть не поперхнулся воздухом, потому что список занимал не одну, не две, а целых три страницы мелким шрифтом, и там были не только продукты, но и какие-то бытовые мелочи, и средства для уборки — Флинс, — сказал Иллуги, поднимая на него глаза, в которых читалось искреннее недоумение, — ты закупаешься на роту солдат или у тебя дома живёт десять человек, которых ты кормишь три раза в день? Флинс усмехнулся, забирая у него телефон. — А ты не думал, что я, может быть, кого-то ещё содержу? — спросил он, и в его голосе звучала такая наигранная, почти театральная таинственность, что Иллуги сначала опешил, а потом пихнул его локтем в бок, чувствуя, как внутри всё вскипает от щекочущего чувства, которое появлялось всякий раз, когда Флинс его дразнил. — Я надеюсь, ты сейчас неудачно пошутил, — сказал Иллуги, и, не дожидаясь ответа, потянулся к нему, чмокнул в уголок губ — быстро, почти по-воровски, — и ловко выхватил телефон из рук альфы, делая шаг назад, чтобы тот не успел его вернуть. — Иначе мне придётся убедиться в этом лично. Прямо сегодня. Поеду к тебе и проверю, нет ли там какой-нибудь заначки в виде симпатичного бета-дворецкого или омеги-повара с томными глазами. Он говорил это с улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно, но внутри что-то ёкнуло, потому что предложение поехать к Флинсу в гости, даже в шутливой форме, было шагом, на который он пока что не осмелился. Хотя, кто его знает. Флинс посмотрел на него, и его лицо вдруг стало серьёзным, почти задумчивым, а потом он улыбнулся и сказал: — А давай. Прямо сегодня и посмотришь, нет ли там кого, с кем я тебе изменяю. Заодно и ужин приготовим из того, что купим. Иллуги замер, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Ты серьёзно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскользнула та самая, детская нотка, которая выдавала его с головой. — Абсолютно, — Флинс забрал у него телефон, сунул в карман и взял его за руку, переплетая пальцы. — Я уже давно хотел тебя пригласить, но мне казалось, что ты не захочешь. Или подумаешь, что я слишком навязчивый. Иллуги смотрел на него, и в груди его разливалось огромное, невыносимо тёплое чувство. — Ладно, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько всего, что Флинс, кажется, понял без лишних слов. — Я очень хочу. — Тогда пошли, — Флинс сжал его руку и потянул в сторону овощного отдела, где горами лежали свежие, пахнущие землёй и солнцем помидоры. — Надо успеть всё купить, пока ты не передумал. — Я не передумаю, — Иллуги пошёл за ним, чувствуя, как обычный поход за продуктами, вдруг стал одним из самых важных в его жизни. — Но если я увижу у тебя дома хоть одну вещь, которая принадлежит не тебе, я устрою скандал. Флинс рассмеялся. — Хорошо, — сказал альфа, останавливаясь у стеллажа с макаронами и оборачиваясь к нему, — но у меня дома нет ничего этакого, кроме дивана, холодильника и огромного желания, чтобы ты там остался. Иллуги посмотрел на него, и в его глазах, огромных, влажных, блеснуло что-то, от чего Флинс на секунду забыл, что они стоят посреди магазина, а вокруг ходят люди. — Тогда веди, — сказал омега, и в его голосе прозвучала та самая, доминантная нотка, которую Флинс так любил. — Пока я не передумал. Хотя я не передумаю. Они пошли дальше, держась за руки, и корзина, которую Флинс толкал перед собой, медленно заполнялась продуктами, а Иллуги, глядя на альфа, на его профиль, на то, как он сосредоточенно выбирает пасту, на его руки, которые касались упаковок с той особенной, уверенной нежностью, думал о том, что, наверное, это и есть то самое чувство, когда ты дома. Ходить по магазину с Флинсом оказалось даже хуже, чем с родной матерью. Альфа, вооружённый знаниями врача и подозрительным отношением к любому продукту, в составе которого было больше трёх ингредиентов, превращал обычную закупку в настоящий квест на выживание. Такая скрупулёзность и въедливое изучение этикеток могло быть свойственно разве что омегам-мамочкам, которые выбирают своим цветочкам самое лучшее и правильное, либо врачам, которые знают слишком много ненужного о том, как та или иная добавка влияет на печень через двадцать лет регулярного употребления. Флинс, как выяснилось, относился ко второй категории, и Иллуги, который сначала пытался помогать и даже предлагал свои варианты, быстро сдался и просто шёл следом, наблюдая, как его альфа — о, как же приятно и странно одновременно было произносить эти слова про себя, даже не вслух, — внимательно изучает пачки с крупой, сравнивает состав гречки двух разных производителей, морщится на слово «усилитель вкуса» и решительно ставит обратно на полку почти всё, что не подходит под его критерии. Омега знал, что Флинс следит за КБЖУ, держит форму, и в теории это даже нравилось ему, потому что альфа выглядел потрясающе — широкие плечи, узкие бёдра, рельефные руки, которые обнимали его с такой нежностью, что хотелось плакать, — но на практике это означало, что они уже сорок минут торчат в отделе молочных продуктов, потому что Флинс не может выбрать между двумя видами творога с разницей в 0.3 процента жирности. — Ты знаешь, что в этом твороге есть пальмовое масло? — спросил альфа, поворачивая к нему упаковку с таким видом, будто только что обнаружил в ней улику с места преступления. — А в этом — загуститель. И оба написаны мелким шрифтом, как будто производители надеются, что никто не заметит. — Флинс, — Иллуги, который уже потерял нить рассуждений о вреде пищевых добавок, устало потёр переносицу. — Это творог. Творог. Он не должен быть таким сложным. Просто возьми тот, который вкуснее. — Вкус — это химия, — парировал альфа, и его лицо было таким серьёзным, что омега не удержался и рассмеялся. — Нельзя доверять вкусу, когда речь идёт о здоровье. Иллуги смотрел на него, на этого фитоняшного, педантичного, помешанного на правильном питании альфу, и он понял, что реально получает удовольствие, когда видит Флинса в его естественной среде обитания — серьёзного, сосредоточенного, абсолютно не замечающего, как на него смотрят окружающие. А смотрели на него, надо сказать, все, кому не лень. Иллуги заметил это ещё в начале их похода, когда они только вошли в супермаркет, и теперь с каждой минутой наблюдение за чужими взглядами превращалось в нечто, что он сам себе не мог объяснить. Альфы, проходя мимо, задерживали взгляд на широких плечах Флинса, на его идеальной осанке, на том, как он двигается — плавно, уверенно, с той особенной, почти звериной грацией, которая присуща только тем, кто знает свою силу и не нуждается в её демонстрации. Омеги, которых было в магазине неприлично много, откровенно кокетничали, поправляли волосы, улыбались, и каждая их улыбка была как пощёчина Иллуги, который стоял рядом, но для них словно не существовал. Пожилые беты, которые, казалось бы, должны были интересоваться только скидками на хлеб, и те провожали Флинса взглядами, полными восхищения, которое бывает у людей, когда они видят что-то прекрасное и недосягаемое. С каких пор он стал таким ревнивым до ужаса, сказать было сложно, потому что раньше он вообще не считал себя собственником и даже в браке, когда у его бывшего мужа были все основания для измен, он не ревновал — ему было всё равно. Но теперь, когда он смотрел, как какая-то длинноногая омега в облегающем платье улыбается Флинсу, демонстрируя идеальный ряд белоснежных зубов, внутри него поднималось что-то тёмное, колючее, почти животное, и он ловил себя на мысли, что его взгляд становится тяжелее, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Флинс, который, к его счастью, вообще не замечал этих взглядов или делал вид, что не замечает, иногда поворачивался к Иллуги, видел его лицо — напряжённое, с чуть прищуренными глазами и сжатыми губами — и его рука, лежащая на пояснице омеги, слегка сжималась, притягивая ближе, или он наклонялся к самому уху и шептал: — Ты смотришь на ту девушку в красном? — Она уже облизала тебя с ног до головы и даже не скрывает это, ей явно хочется сожрать тебя глазами, — отвечал Иллуги, и его голос звучал глухо, почти угрожающе. — А я хочу, чтобы ты перестал сверлить её взглядом, — Флинс целовал его в висок, и в этом поцелуе было столько уверенности, столько спокойной, нерушимой принадлежности, что ревность, которая только что клокотала в груди, начинала утихать. Иллуги знал, что Флинс не смотрит на других, что для него существует только он, и что эти прикосновения — не способ его успокоить, а просто проявление любви, которое не зависит от того, кто и как на них смотрит. Но осознание этого не делало его менее ревнивым, и каждый раз, когда очередная омега кокетливо улыбалась в их сторону, Иллуги приходилось напоминать себе, что он не в драке, что он вообще не должен ни с кем драться, что Флинс — взрослый человек и сам разберётся, кому улыбаться в ответ, а кому — нет. Чек, который выдали им на кассе, был такой длины, что мог бы заменить шарф, и омега, глядя, как кассирша сворачивает его в несколько раз, чтобы уместить в пакет, подумал, что, наверное, это какой-то рекорд для двух человек. Сумму в конце он решил не смотреть — что-то подсказывало ему, что даже для его, в общем-то, небедного восприятия видеть такие списания из банка только на еду будет травматичным. Флинс оплатил, не моргнув глазом, и Иллуги, который предлагал разделить счёт, чтобы не чувствовать себя содержанкой, получил в ответ такой взгляд, что больше не предлагал. Они вышли на улицу, и закат на горизонте пылал всеми оттенками оранжевого и розового, облака горели, как в старых картинах, и тёплый ветер трепал волосы Иллуги, когда он остановился на тротуаре, позволил этому ветру обласкать его лицо, закрыл глаза на секунду и просто дышал — глубоко, свободно, как человек, который наконец-то вышел из душной комнаты на свежий воздух. Флинс опустил тележку с пакетами, достав телефон, и быстрый, едва уловимый щелчок камеры заставил Иллуги открыть глаза и удивлённо на него посмотреть. — Ты меня сфоткал? — спросил омега, и в его голосе прозвучало не возмущение, а скорее любопытство, смешанное с лёгкой паникой. — Ага, — Флинс спрятал телефон в карман, но Иллуги уже полез к нему, пытаясь отобрать гаджет, потому что он был уверен, что выглядит ужасно — волосы растрепаны, щёки раскраснелись от ветра, наверняка ещё и нос покраснел, и вообще он сегодня далеко не при параде. — Покажи, — потребовал он, тянусь к карману, но Флинс, который был выше и сильнее, поднял руку с телефоном вверх, опасно наклоняясь вперёд, и Иллуги, чувствуя, как их тела соприкасаются, вдруг понял, что они стоят в очень недвусмысленной позе посреди парковки, и прохожие, наверное, уже начали на них оборачиваться. — Не покажу, — сказал альфа, и его голос был тихим, потому что их лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга. — Это моё личное. Буду смотреть, когда тебя нет рядом, и вспоминать, какой ты красивый. — Я не красивый, а растрёпанный, — Иллуги попытался увернуться, но Флинс, вместо того чтобы отстраниться, наоборот, наклонился ещё ближе и нежно потёрся носом о его нос, и это движение было таким миленьким, что он аж растерялся. — Чем больше ты домашний, — прошептал альфа, и его губы почти касались губ Иллуги, — тем сильнее ты мне нравишься. Ты самый красивый, не говори глупости. Иллуги закатил глаза — чисто рефлекторно, потому что внутри у него всё трепетало, и он не знал, как реагировать на такие слова, кроме как сделать вид, что они его не трогают, хотя на самом деле каждое слово врезалось в память, оседая где-то глубоко, в том самом месте, где жила его неуверенность, и согревало её, заставляя отступать. — Ты невыносим, — сказал он, отстраняясь, и достал из кармана ключ от машины Флинса, который ему дали, чтобы он открыл дверь, пока альфа грузит пакеты. Ключ был какой-то космический — толстый, с кнопками, и своим видом напоминал микро-пульт от самолёта, а не обычный автомобильный брелок. Иллуги подошёл к внедорожнику, нажал кнопку разблокировки, и машина моргнула фарами, приветствуя его. В этот момент, когда Флинс загружал последние пакеты в багажник, а Иллуги стоял рядом, наблюдая, как ловко альфа управляется с продуктами, к ним подъехало авто. Оно было мощным — не просто дорогим, а каким-то ультра-запредельным, с агрессивным дизайном, низкой посадкой и тонированными стёклами, за которыми невозможно было разглядеть ни лица, ни даже силуэтов. Иллуги, который замер на секунду, чувствуя, как внутри всё холодеет, посмотрел на номера и узнал их — эти буквы, эти цифры, этот особенный, ряд, который принадлежал только одному человеку на свете. Он мгновенно отвёл взгляд, сделал вид, что рассматривает что-то на противоположной стороне улицы, хотя внутри у него уже всё кричало о том, что это бессмысленно, что если он приехал, то он уже всё видел, и прятаться поздно. Флинс тоже заметил авто — трудно было не заметить такую махину, которая, казалось, занимала половину парковки, — и его лицо, ещё секунду назад расслабленное и улыбающееся, стало жёстким, собранным. Он выпрямился, закрыл багажник и встал рядом с Иллуги, положив руку ему на бок. Дверь авто открылась, и перед ними снова возник этот человек — тот, кто не желал им добр и кто явно бы не благословил их отношения, даже если бы его попросили под дулом пистолета. Его появление каждый раз означало, что спокойная жизнь закончилась. Он был одет в безупречный костюм, волосы зачёсаны назад, и его лицо, несмотря на возраст, хранило ту самую, хищную красоту, которая когда-то, наверное, сводила с ума женщин, а теперь сводила с ума всех, кто попадал в орбиту его влияния. Он не улыбался, смотрел на них и сделал шаг вперёд, и его туфли, дорогие, идеально начищенные, громко стукнули по асфальту. — Флинс, — сказал он, и его голос был ровным, почти приветливым. — Какая неожиданная встреча. — Не такая уж и неожиданная, — ответил альфа, и его рука сжалась чуть сильнее. — Ты всегда появляешься там, где тебя не ждут. Мужчина усмехнулся — той самой усмешкой, от которой Иллуги в прошлом хотелось провалиться сквозь землю, а теперь — ударить, просто так, чтобы стереть это выражение с его лица. — Я просто хотел убедиться, что у моего сына всё в порядке, — сказал он, и его взгляд скользнул по Иллуги, задержавшись на нём дольше, чем хотелось бы. — И, кажется, у него действительно всё хорошо, даже очень. Даже нашёл себе «подружку», как я погляжу, может познакомишь? Иллуги почувствовал, как внутри поднимается тошнота — не физическая, а та, что от отвращения, от этого взгляда, от этого голоса, который когда-то приказывал ему. Он хотел что-то сказать, но Флинс опередил его. — У меня всё отлично, — сказал альфа, и его голос был холодным, как лёд. — И не твоё дело. Мы поедем, если ты не против. Старший альфа рассмеялся, и этот смех — низкий, раскатистый, совершенно неуместный в сложившейся ситуации — резанул по нервам. — Сын, — произнёс он, качая головой, и его голос был почти ласковым, но в этой ласковости сквозило такое презрение, что у Иллуги свело желудок. — Я смотрю, вы и правда сблизились. Настолько, что он уже спит в твоей постели, или вы просто трахаетесь назло мне, чтобы показать, какие вы независимые и свободные от предрассудков? Каждое слово было как пощёчина, и Иллуги чувствовал, как его собственное тело начинает предательски дрожать. Реакция организма на конфликт двух альф, чьи запахи, и без того похожие по своей агрессивной, доминантной природе, теперь вообще вышли из-под контроля, заполняя всё пространство вокруг, смешиваясь, сталкиваясь, давя на психику с такой силой, что у омеги начала кружиться голова, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Он сжимал пальцы на руке Флинса, стараясь не потерять связь с реальностью, не провалиться в липкий ужас, который когда-то был его постоянным спутником, но теперь, после недель покоя и нежности, казался особенно невыносимым. Флинс молчал, он стоял, чуть выставив плечо вперёд, заслоняя собой Иллуги, и его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах заходили желваки. Он не отвечал отцу, и это отсутствие участия в диалоге было ответом само по себе: он не собирался вступать в эту грязную игру, не собирался оправдываться, объяснять, доказывать, потому что любой разговор с этим человеком был для него проигрышем. Но старший альфа, видимо, не собирался останавливаться на достигнутом. Он перевёл взгляд на Иллуги и его губы растянулись в улыбке, от которой хотелось закрыться руками. — А эта смазливая кукла, — сказал он, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее, — она, наверное, так и не рассказала тебе, как раздвигала ноги передо мной, когда я говорил ей, что пора выполнять супружеский долг. Как ныл, плакал, а потом просила. Но я, знаешь, всегда был терпеливым. Я ждал, пока она сама поймёт, что от неё нужно. Видимо, не дождался. Слова били наотмашь, и омега почувствовал, как земля уходит из-под ног, как воздух становится слишком редким, как всё внутри него — вся та хрупкая, выстраданная уверенность, которую Флинс взращивал в нём неделями, — рушится под тяжестью этой грязи, которую его бывший муж выплёвывал так легко. Он хотел сказать, что это неправда, что он никогда не просил, что это он терпел, зажмурившись и считая до ста, но язык не слушался, и единственное, что он мог, — это прижаться к Флинсу ещё сильнее, ища защиты. Флинс, который до этого момента держался с ледяным спокойствием, вдруг выдохнул — шумно, прерывисто, и его рука, лежащая сжалась так сильно, что омега почувствовал, как пальцы впиваются в кожу. — Заткнись, — сказал он, и его голос был низким, почти рыком. — Ты не имеешь права говорить о нём так после всего того, что было. Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. — Я справлюсь с удовлетворением Иллуги лучше, чем ты, — продолжил Флинс, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — И тебе давно пора отцепиться от него. Ты сам расторгнул брак. Сам подписал все бумаги и вышвырнул его, как ненужный хлам. Теперь он не имеет к тебе никакого отношения. И ты не имеешь никакого права что-либо решать. Ни за него, ни за меня. Отец усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности — скорее, досада, смешанная с той особенной, старческой злобой, которая бывает у людей, привыкших, что мир им подчиняется, и вдруг столкнувшихся с отказом. — Дурной тон, Флинс, — сказал он, качая головой, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее сожаление. — Ты позоришь меня и ещё больше себя. — А мне плевать, — рявкнул альфа в ответ. — Мне плевать на тебя и уж тем более на то, что обо мне подумают. Я живу так, как хочу, и буду с тем, с кем хочу. А ты — поезжай свой пустой особняк, и радуйся, что я вообще с тобой разговариваю. Он развернулся, открыл дверь машины и мягко, но настойчиво подтолкнул Иллуги внутрь, придерживая за талию, и омега, который всё это время стоял как вкопанный, боясь пошевелиться, вдруг почувствовал, как ноги сами несут его в спасительный полумрак салона — Сиди, — сказал Флинс, придерживая дверь, и его голос вдруг стал таким же, каким он говорил с ним в самые тёмные ночи — тихим, тёплым, обещающим. — Я сейчас. Он захлопнул дверь, обошёл машину, и отец, который стоял, наблюдая за этой сценой с выражением, которое трудно было прочитать, вдруг бросил ему в спину: — Ты ещё пожалеешь, Флинс. Он того не стоит. Флинс не обернулся. Он сел за руль, завёл двигатель, и только когда машина уже тронулась с места, он бросил в окно, даже не глядя на отца: — А ты уже пожалел, только поздно. Старший альфа что-то крикнул вслед — колкое, угрожающее, полное той самой бессильной злобы, которая бывает у людей, когда они понимают, что проиграли, но не могут с этим смириться, — но слова потонули в рёве двигателя, и когда Иллуги, обернувшись, посмотрел в заднее стекло, он увидел, как тот стоит на парковке, и смотрит им вслед с таким лицом, будто только что потерял что-то очень важное, хотя на самом деле потерял он это много лет назад, ещё до того, как понял, что это можно потерять. Потом он развернулся, сел в своё авто, и через несколько секунд мощный двигатель взревел, разгоняя тонированную махину до неприличной скорости, и машина исчезла за поворотом, оставляя после себя только запах дорогого бензина и то самое, гнетущее чувство. Иллуги сидел, пристёгнутый ремнём, и чувствовал, как дрожат руки, как сердце колотится где-то в горле, как внутри, на месте привычной пустоты, бушует целый ураган из страха, облегчения, злости и той самой, отчаянной благодарности к человеку, который только что заслонил его собой, даже не спрашивая, нужно ли это. — Флинс, нам нужно поговорить, — позвал он, и голос его был хриплым. — Всё хорошо, — ответил альфа, и его рука, лежащая на руле, была такой же белой, как и лицо Иллуги. — Для начала успокойся, а поговорить нам действительно нужно, но позже. Они ехали в тишине, и Иллуги позволил себе выдохнуть. — Я о многом не рассказывал тебе, — сказал он, и в его голосе прозвучало сожаление, — Мне всегда казалось, что ты посмотришь на меня иначе. — Иллуги, — перебил Флинс, и его голос был твёрдым. — Ничего из того, что он сказал, не имеет значения. Я люблю тебя таким, какой ты есть и этого ничто не изменит. Иллуги почувствовал, как слёзы незнакомой благодарности застилают глаза. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он, и эти слова, которые он так долго носил в себе, боясь произнести, потому что они делали его уязвимым, вдруг прозвучали легко, свободно, как выдох после долгой задержки дыхания. Флинс посмотрел на него — на секунду, оторвав взгляд от дороги. — Я знаю, — сказал альфа, и его улыбка была самой красивой из всех, что он видел. — Просто ждал, когда ты сам скажешь. И, самое главное, что дождался. Они ехали дальше, и дорога уходила вперёд, в сумерки, в неизвестность, но теперь эта она не пугала, потому что они были вместе, сказав друг другу самые важные слова и этот день, который начинался так странно и закончился так страшно, вдруг стал моментом, когда их отношения перешли на новый, невозвратный уровень, с которого не было пути назад. Иллуги смотрел в окно, на проплывающие мимо деревья, и думал о том, что, наверное, это и есть то самое чувство — когда ты не один, когда есть кто-то, кто заслонит тебя собой, даже если ему самому возможно страшно, кто скажет «я люблю тебя» не потому, что это красивое слово, а потому, что это правда, кто будет рядом, что бы ни случилось, даже если весь мир против вас. Они ехали по району, которого Иллуги никогда раньше не посещал от праздности, потому что это был не просто спальный квартал и не исторический центр со старыми особняками, а какое-то футуристическое пространство из стекла и бетона, где высотные офисные здания, похожие на гигантские кристаллы, соседствовали с такими же высотными жилыми комплексами, и казалось, что архитектор, проектировавший это место, либо вдохновлялся фильмами про далёкое будущее, либо просто хотел, чтобы каждый, кто сюда попадает, чувствовал себя муравьём среди небоскрёбов. Флинс жил в закрытом элитном жилом комплексе, и это стало понятно ещё за километр, потому что сам комплекс был окружён высоким забором с колючей проволокой — эстетичной, правда, но от этого не менее пугающей, а единственный въезд охранялся шлагбаумом и постом, где дежурили люди в строгой униформе с серьёзными лицами. Иллуги, который в таких местах бывал только по обязанности, когда его бывший муж возил его на какие-то светские мероприятия, почувствовал, как внутри снова зашевелилась тревога, потому что охранник, прежде чем открыть шлагбаум, не только сверил номер машины с каким-то списком, но и заглянул в салон, а когда увидел Иллуги на пассажирском сиденье, сделал пометку в планшете и, кажется, даже сфотографировал его через открытое окно. — Это обязательно? — спросил омега, когда они въехали на территорию, и его голос был тихим, но в нём слышалась знакомая уже напряжённость. — Протокол, — ответил Флинс, и его лицо было спокойным, но он заметил, как его челюсти чуть сжались. — Всех гостей фиксируют на случай, если что-то случится. Иллуги не стал говорить вслух то, о чём подумал — что эти снимки с датами в случае чего можно перепродать, и тогда тот, кто захочет отследить его перемещения по городу, получит готовую хронологию с точностью до минуты, — но внутри у него всё похолодело, потому что он вдруг понял, что этот комплекс, который должен был быть крепостью, на самом деле был ещё одной точкой уязвимости, где его могли достать. Они заехали на подземный паркинг, и это был уже не просто гараж, а целый подземный город — с идеально ровным асфальтом, ярким, но не режущим глаз освещением, и рядами машин, от которых у Иллуги перехватило дыхание. Здесь были не просто дорогие автомобили — здесь были шедевры автомобилестроения, машины, которые он видел только в постах, которые стоили как небольшие участки где-то в провинции, и их было так много, что они, казалось, соревновались друг с другом в том, кто ярче блеснёт лаком под лампами. — Ничего себе, — выдохнул Иллуги, когда они вышли из внедорожника, и его голос прозвучал в подземной тишине гулко, почти торжественно. — Тут настоящее пастбище для питомцев мафии. Флинс, который как раз открывал багажник, чтобы достать пакеты, усмехнулся и, взяв первую пару, протянул руку, помогая омеге выбраться из машины. Хотя тот и сам мог, но прикосновение было таким желанным, что Иллуги не стал отказываться. — От правды ты не далёк, — сказал альфа, и его голос был спокойным. — Здесь действительно живут интересные личности. Некоторые — настолько интересные, что их имена лучше не произносить вслух. Иллуги, который и так был на взводе после встречи с его отцом, после этой бесконечной дороги, после мыслей о фотографиях и слежке, почувствовал, как тревога снова поднимается из глубины, но он заставил себя улыбнуться и взять второй пакет, потому что стоять и бояться было глупо, а идти вперёд, туда, где его ждал ужин и, может быть, спокойная ночь, было единственным правильным решением. Они пошли к лифту, и Флинс, который вёл его через лабиринт подземного паркинга, мимо рядов дорогих машин и стерильно-чистых стен, иногда указывал рукой направление, иногда просто брал его за локоть, и эти прикосновения были единственным, что удерживало Иллуги от того, чтобы начать паниковать по-настоящему. Лифт оказался таким же, как и всё здесь — стеклянный, с подсветкой, с панелью, на которой нужно было приложить ключ-карту, чтобы он поехал. Флинс приложил карту, нажал кнопку с цифрой пятнадцать, и лифт, плавно, почти невесомо, начал подниматься, и Иллуги, который смотрел на мелькающие этажи подземного паркинга, на бетонные стены, которые сменились сначала техническими этажами, а потом и вовсе стеклянными шахтами, откуда открывался вид на город, почувствовал, как внутри всё сжимается, потому что они поднимались с минус второго этажа аж на пятнадцатый, и это была такая высота, что у него закружилась голова. — Господи, — выдохнул он, прижимаясь спиной к стене лифта, потому что ноги вдруг стали ватными. — Я уже представил этот вид из окна, и меня начинает подташнивать. Флинс, который стоял рядом, держа пакеты в одной руке, а второй придерживая Иллуги за поясницу, усмехнулся. — Привыкнешь, — сказал он, когда лифт остановился, и двери бесшумно разъехались, открывая вид на просторный, залитый мягким светом холл, который, судя по всему, принадлежал только одной квартире. — Мы пришли. Иллуги вышел из лифта, огляделся и невольно замер, потому что холл был огромным — с высокими потолками, с дизайнерской мебелью, с картинами на стенах и с панорамными окнами, за которыми действительно открывался вид на город, на его огни, на реку, изгибающуюся вдалеке, и этот вид был таким захватывающим, таким прекрасным, что у Иллуги перехватило дыхание, но не только от красоты, а от осознания того, что это всё принадлежит Флинсу. — Флинс, — шёпотом спросил он. — Это всё… твоё? Альфа поставил пакеты на пол, подошёл к нему и, встав рядом, тоже посмотрел на вид из окна — на город, который уже начинал зажигать вечерние огни, на бесконечную ленту машин, ползущих по набережной. — Весь этаж, — сказал он, и его голос был спокойным, будто он говорил о чём-то обыденном, хотя Иллуги чувствовал, как внутри него всё переворачивается. — Вместе с квартирой. Так что, если ты вдруг захочешь выйти за меня замуж, я солидный жених. Он сказал это так легко и игриво, что Иллуги сначала не понял, шутит он или говорит серьёзно, но потом увидел его глаза — в них было что-то такое, что заставило сердце омеги пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. — Ну, — протянул Иллуги, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, хотя внутри у него всё трепетало, — если ты предложишь, я обязательно подумаю над этим. Не каждый день мне предлагают этаж в элитном ЖК, поразмвслить определённо стоит. Флинс приложил ключ-карту к двери, которая, как понял Иллуги, вела в саму квартиру, и на его лице появилось выражение обиды — наигранной, конечно, но такой искренней, что омега не удержался от улыбки. — Я думал, ты сразу скажешь «да», — сказал альфа, открывая дверь и пропуская Иллуги вперёд. — А ты, оказывается, ещё и думать собрался. Я, может, уже кольцо присмотрел, а ты тут рефлексируешь. Иллуги, проходя мимо него, закатил глаза — чисто рефлекторно, потому что на самом деле он был готов расплакаться от счастья, но показывать это было как-то неловко, слишком рано, слишком всё это было похоже на сказку, в которую он боялся поверить. — Ты обнаглел, Флинс, — сказал он, входя в квартиру, и его голос прозвучал с той самой, доминантной ноткой, которую альфа так любил. — Сначала заваливаешь меня нежностями и заботой, потом показываешь квартиру мечты и ещё говоришь про кольцо, а я, по-твоему, должен сразу падать в обморок от счастья? — А почему бы и нет? — серьёзно ответил Флинс, закрывая за собой дверь и ставя пакеты на пол в прихожей, которая была размером с обычную комнату. — Но я подожду. Он подошёл к Иллуги, который замер посреди этой огромной, прекрасной, пугающей своей красотой квартиры, и взял его за руки. — Сколько нужно? — спросил он, и в его глазах, светлых и ясрых было столько нежности, что у омеги перехватило дыхание. — День? Неделя? Год? Иллуги смотрел на него, на этого человека, который был готов ждать его вечность и который только что в шутку предложил ему выйти замуж, но в этой шутке было так много правды, что у него защипало в носу. — Жди столько, сколько понадобится, — сказал он, и его голос дрогнул. Флинс улыбнулся и поцеловал его в лоб, легко, почти невесомо, но так, что тепло от этого поцелуя разлилось по всему телу. Квартира альфы оказалась именно такой, как и следовало ожидать. Власть грозного папочки позволяет получать то, что простым смертным не светит даже в самых смелых мечтах. Это был объект, который в обычной жизни никогда бы не появился в свободной продаже, потому что такие квартиры распродаются ещё на этапе котлована, по закрытым спискам, среди своих и для своих, и если бы у Флинса была вся сумма наличкой, выложенная на стол, но не было золотого происхождения, его бы вежливо, но твёрдо развернули и сказали, что он, наверное, ошибся, потому что сюда просто так не попадают, даже с деньгами. Иллуги, бродя по этим огромным, залитым светом комнатам, чувствовал себя невнятно. Везде были панорамные окна, от пола до потолка, из которых открывался вид на весь город; полы были из тёмного, почти чёрного дерева, которое блестело как зеркало; мебель — дизайнерская, с плавными линиями, из кожи и металла, и каждый предмет, казалось, стоил больше, чем чья-то зарплата за месяца так два. Кухня была открытой, соединённой с гостиной, и там стояла техника, которую можно увидеть только в фантастике — холодильник размером с небольшой шкаф, варочная панель, которая, кажется, сама подстраивалась под посуду, и кофемашина, больше похожая на космический корабль. — И это тебе отец подарил? — спросил Иллуги, когда они вошли в гостиную, и его голос прозвучал тише, чем хотелось бы, потому что он всё ещё не мог привыкнуть к масштабу. Флинс, который раскладывал продукты на кухонном острове из чёрного мрамора, пожал плечами, и в этом жесте не было ни гордости, ни стыда — только спокойная, взрослая констатация факта. — Да, — сказал он, даже не оборачиваясь. — За годы молчания. Я тогда только вернулся из-за границы, открывал клинику, нуждался в жилье. Он позвонил, сказал, что хочет помириться, и вручил ключи. Я сначала хотел отказаться, но потом подумал: а почему, собственно, нет? Он мне должен был за всё, что сделал. Пусть хотя бы квартирой откупится. Иллуги смотрел на его спину, на широкие плечи, обтянутые тканью рубашки, и думал о том, как тяжело, наверное, было принять этот подарок, зная, что за ним стоит не любовь, а чувство вины или, может быть, желание контролировать, иметь рычаг, который в любой момент можно было бы использовать. Но Флинс, кажется, давно с этим смирился — он жил в этой квартире, пользовался ей. — Ванная в конце коридора, — сказал Флинс, махнув рукой куда-то в сторону спальни. — Там гостевой санузел, но можешь пользоваться любым. Иллуги пошёл по коридору, открыл первую дверь и оказался в ванной комнате — здесь было два умывальника, огромная душевая кабина из матового стекла, и ванна на изогнутых ножках, похожая на произведение искусства, и, конечно, кран. Но это был не просто кран — это было какое-то чудо техники, с сенсорной панелью, с несколькими режимами подачи воды, с подсветкой, которая меняла цвет в зависимости от температуры, и Иллуги, который привык к обычным смесителям, где нужно повернуть ручку, чтобы потекла вода, замер в нерешительности, разглядывая эту панель. Он потыкал пальцем в одну иконку — ничего не произошло, потыкал в другую — вода потекла, но не из крана, а откуда-то сверху, и он испуганно отшатнулся, нажал на третью — и тут же из душевой лейки, которая висела на стене, ударила такая мощная струя, что она сбила его с ног, окатив с головы до ног ледяной водой за секунду. Он взвизгнул от неожиданности, потому что холодная вода в тёплой квартире была как пощёчина, и он стоял, растерянный, мокрый с ног до головы и не понимал, что, чёрт возьми, только что произошло. — Иллуги? — голос Флинса раздался из коридора, и через секунду дверь в ванную открылась, и альфа замер на пороге, глядя на это зрелище — на омегу, который стоял посреди мраморного пола в лужицей воды, и выглядел так, будто его только что выловили из реки. Он пришёл на писк, и, кажется, то, что увидел, его одновременно и рассмешило, и… заставило замереть, потому что мокрая футболка облепила тело Иллуги, подчёркивая каждый изгиб, и ткань стала полупрозрачной, открывая взгляду то, что обычно было скрыто, и эта случайная, совершенно невинная сцена вдруг стала самой эротичной из всех, что Флинс когда-либо видел. Но дело было не только в этом. Сам альфа стоял перед ним в домашних чёрных штанах, обнажённый по пояс, и его торс — широкие плечи, рельефная грудь, кубики пресса, которые, казалось, были выточены из камня, — был таким совершенным, таким невозможным, что Иллуги, который только что думал о том, как ему холодно и мокро, вдруг забыл, как дышать. Мужчина, видимо, переодевался после прогулки, чтобы быть в чём-то более удобном, и не успел натянуть верх, потому что бросился на помощь, и теперь стоял, и его кожа, с едва заметными шрамами на рёбрах — откуда они, наверное, от сложной жизни, которую он вёл до того, как стать главврачом, светилась в мягком свете ванной, и каждое движение мышц заставляло откровенно пялиться. — Ты как? — спросил Флинс, и его голос был низким, чуть хриплым, и он, кажется, тоже заметил, как смотрит на него омега, и это его смутило, но он не отвёл взгляда, потому что, наверное, хотел, чтобы Иллуги смотрел. Юноша, который ещё минуту назад был готов ругаться на этот дурацкий кран, теперь стоял и думал о том, что, знаете, он больше не сомневается в том, что Флинс справится с его удовлетворением лучше, чем его отец. Он и раньше в этом не сомневался, честно говоря, потому что его бывший муж был настолько безразличен в постели, что даже оргазм, если он случался, был скорее физиологической случайностью, чем результатом стараний партнёра, но теперь, глядя на этого божественного, почти античного полубога, который стоял перед ним с лёгкой усмешкой на губах и смотрел так, будто готов был разорвать его на части от желания, Иллуги понял, что он окончательно, бесповоротно, навсегда пропал. Какой же Флинс был божественный, когда был голым — ну, почти голым, и слава богу, что он был голым только перед ним, потому что это был живой провокатор, один взгляд на которого уже заставлял забыть о всех проблемах и хотелось только одного — чтобы этот человек, который был для него всем, наконец, перестал сдерживаться и сделал то, о чём они оба молчали все эти недели. Иллуги стоял, мокрый, дрожащий — то ли от холода, то ли от того, что видел, и в голове его, как сумасшедшие, кружились мысли о том, что от одного только взгляда на Флинса можно было захотеть родить ему троих, если не пятерых, и это было настолько безумно и не вовремя, что он даже не понял, как эти мысли пробрались в его голову. — Я… — сказал он, и его голос сел, и он откашлялся, чувствуя, как щёки заливаются краской, и это была не только краска смущения, но и краска желания, которое он не мог и не хотел прятать. — Я не умею пользоваться твоим краном. Он облил меня. Флинс шагнул в ванную, и теперь они стояли совсем близко, и запах хвои смешивался с запахом мокрой одежды и геля для душа, который, кажется, разлился, когда Иллуги дёрнулся, и в этой тесноте и полутьме, было что-то такое, от чего у обоих перехватило дыхание. — Вижу, — сказал Флинс, голос был расслабленным, и его рука, большая, тёплая, легла на плечо Иллуги, и пальцы скользнули по мокрой ткани, сжимая, но не сильно. — Ты весь мокрый. — Да ты, что правда что-ли? — съязвил омега, ехидно щурясь — А я и не заметил, если бы не сказал. Флинс усмехнулся, и его рука скользнула выше, к шее, к мокрым волосам, и он убрал прядь, прилипшую к его лбу. — Пойдём, — сказал альфа, беря его за руку и ведя к выходу из ванной. — Надо тебя переодеть, а то простудишься. А у меня, между прочим, нет опыта лечения омег в домашних условиях. — Врёшь, — Иллуги шёл за ним, чувствуя, как его рука сжимает пальцы Флинса, и как его взгляд прикован к его спине, к его широким плечам, к тому, как двигаются мышцы под кожей, и не думал о том — Ты опытный врач, все ты умеешь, не прибедняйся. — Не всё, — Флинс обернулся на секунду, и его глаза смотрели на него с нежностью. — Но я научусь ради тебя. Они вошли в спальню, и Иллуги увидел огромную кровать, застеленную серым постельным бельём, и окно, за которым горел ночной город. — Флинс, — позвал он, когда альфа протянул ему футболку и сухие штаны. — М? Иллуги уткнулся носом в его плечо, вдыхая запах, и подумал о том, что, наверное, это и есть счастье, когда тебя обнимаю вот так вот, что все остальное перестаёт иметь значение. Потом он взял предложенную одежду и, не чувствуя ни капли смущения, потому что за эти недели Флинс видел его в куда более уязвимых состояниях, и ни разу не воспользовался этим, и ни не посмотрел так, чтобы было страшно, начал переодеваться прямо под взглядом альфы, который тем временем лёг на кровать, приподнялся на локтях и устроился поудобнее, как зритель в первом ряду на премьере, которая обещает быть интересной. Иллуги стянул футболку через голову, и его тело, худое, с выступающими рёбрами и бледной кожей, на секунду оказалось открытым для этого взгляда — тёмного, внимательного, скользящего по каждому изгибу, по каждому позвонку, по тому, как вода стекала с волос на плечи, на грудь, на живот, и задерживалась в ложбинке между ключиц. Он не торопился, не ёжился, не прикрывался, потому что привык и доверял. Омегу натянул сменную футболку — огромную, белую, из мягкой, ткани, которая пахла Флинсом и она повисла на нём уютным мешком, спускаясь почти до середины бедра, скрывая всё, что нужно, и одновременно подчёркивая как хрупки плечи. Шорты, которые альфа ему выдал, оказались естественно велики, потому что Флинс был выше, шире, массивнее, и на Иллуги они смотрелись почти как штаны — свободные, мягкие, с завязками, которые пришлось затягивать до предела, чтобы они не свалились. Он завязал узел, поправил резинку и поднял голову, встречаясь взглядом с Флинсом, который смотрел на него с кровати. — Ты худой, — сказал альфа, и его голос был низким, чуть хриплым, и он, кажется, даже не пытался скрыть, как ему нравится то, что он видит. — Надо тебя кормить каждый час, а то ты как подросток выглядишь. Иллуги, фыркнул, закатил глаза и посмотрел на Флинса с таким выражением, которое должно было означать «отстань от моего вида и наслаждайся тем, что есть», но на самом деле означало «мне очень приятно, что ты смотришь, но я никогда в этом не признаюсь». — Тебе лишь бы покормить, — сказал он, подходя к кровати, и в его голосе звучала ленивая грация, которая появлялась, когда он чувствовал себя в безопасности. — Я не корова, чтобы меня откармливали. Я такой, какой есть. Нравится — смотри, не нравится — отвернись. Флинс не отвернулся. Он смотрел, как омега забирается на кровать, как садится на него верхом, его бёдра раздвигаются, устраиваясь по обе стороны от его талии, и как футболка, огромная, серая, задирается, открывая полоску бледной кожи на животе, и у альфы перехватило дыхание. Иллуги сел на него, чувствуя под собой твёрдые мышцы, тепло живого тела, и вдруг понял, что не знает, зачем он это сделал. Просто захотелось — быть ближе, быть выше, смотреть на Флинса сверху вниз, видеть его лицо, глаза, улыбку, которая сейчас была какой-то особенной, загадочной, почти хищной. Он строил глазки — намеренно, утрированно, потому что это было весело. Флинс, глядя на него, накручивал прядь своих волос на палец. Заигрывает, гад. И у него это отлично получается. Альфа был ведом сейчас не столько желанием, сколько чувством собственности, которое просыпается, когда твоя омега на твоей территории, в твоей одежде, сидит на тебе и смотрит такими глазами, что хочется рычать от удовольствия. Это был заманчивый сюжет — из тех, что снимают в дорогом домашнем порно, где есть свет, и музыка, и красивые люди, и нет той пошлости, которая бывает в дешёвых фильмах, — и Флинс наслаждался каждой секундой, каждой деталью, каждым движением бёдер, которое Иллуги делал, сам того не замечая. Иллуги, который весил, наверное, килограммов пятьдесят, если не меньше, был даже не его рабочим — альфа чувствовал его вес, но он был приятным, уютным, как одеяло, которое накрывает тебя в холодную ночь, и он лежал, рассматривая омегу, который вдруг решил, что здесь главный он, самый уверенный в себе, самый смелый, и это было так мило, так трогательно, что Флинс едва сдерживал улыбку. Вообще, отношения с доминантными омегами всегда отличались от классических — те, кто знал, понимали: такие омеги стремятся брать инициативу, они не хотят быть только ведомыми, они хотят быть равными, хотят, чтобы с ними считались, хотят, чтобы их желания значили не меньше, чем желания альфы. И в их поведении, в их повадках ощущалось что-то альфовское — уверенность в действиях, прямой взгляд, самая, спокойная сила, которая заставляла других омег округлять глаза, а альф — наоборот, принюхиваться. И в большинстве случаев, и это нравилось — словно некое соперничество, где нужно догонять, а не просто брать, где есть игра, ареал, правила, которые никто не проговаривает, но все чувствуют. И то, что омеги в этой игре иногда притворялись жертвами, хотя на самом деле вели партию, позволяя себя завоёвывать. Иллуги, который сидел на Флинсе, вдруг наклонился вперёд, упёрся ладонями в его грудь, провёл пальцами по гладкой коже, по едва заметным шрамам на рёбрах, по твёрдым мышцам, которые перекатывались под его ладонями, и это было неожиданно — не то чтобы они никогда не касались друг друга, но обычно это были объятия, поглаживания по спине, по волосам, а здесь было что-то другое, более интимное и… требовательное. Он смотрел Флинсу в глаза, и его пальцы замерли на его груди, прямо над сердцем, которое билось часто, гулко, и он чувствовал этот ритм, и это было завораживающе. — Ты сегодня какой-то… — начал Флинс, и его голос был низким, почти мурлыкающим, и он приподнял бёдра чуть-чуть, так, чтобы Иллуги почувствовал, что под ним не просто мышцы, а нечто более твёрдое, более определённое, и это было недвусмысленным намёком, от которого у омеги перехватило дыхание. — …смелый. — А что, нельзя? — Иллуги наклонил голову, и его волосы упали на лицо, и он убрал их движением, которое было одновременно кокетливым и небрежным. — Я, между прочим, у себя дома. Могу делать всё, что хочу. — Это пока ещё мой дом, — усмехнулся Флинс, и его руки, до этого лежавшие на простыне, скользнули на бёдра Иллуги, легли на них тяжело, уверенно, и пальцы сжали мягкую ткань шорт, притягивая омегу ближе. — Но я не против, если ты будешь считать его своим. Иллуги почувствовал, как под ним становится теснее, горячее, и внутри него всё сжалось. — Флинс, — сказал он, и его голос дрогнул, но он не отвел взгляда, — ты сейчас о чём думаешь? Альфа посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и его руки на бёдрах сжались чуть сильнее, и он приподнялся, приближая своё лицо к лицу Иллуги, так, что они дышали одним воздухом. — О том, — сказал он, и его голос был тихим, но в этом нем слышалось желание, — как ты сейчас сидишь на мне в моей одежде, и как эта одежда пахнет мной, и как ты пахнешь — мной и собой, и как я хочу снять с тебя эти вещи, и сделать так, чтобы ты пах только мной. И чтобы никто, слышишь, никто больше никогда не прикасался к тебе, кроме меня. Иллуги почувствовал, как его щёки заливает краска — не от стыда, а от того, что эти слова, такие откровенные, вдруг вызвали в нём не страх, а ответную, такую же жаркую и требующую волну желания, которая затопила всё внутри, оставляя только одно: хочу. Хочу его сейчас и чтобы он перестал сдерживаться и сделал то, о чём говорит. Но он не хотел сдаваться так легко. Он хотел играть. Хотел дразнить и смотреть, как этот сильный, сдержанный мужчина теряет контроль, но не переступает границу, потому что он обещал ждать, и он ждал. — О, — сказал он, и его голос был ленивым, почти скучающим, хотя внутри у него всё горело, — какие страсти. А я думал, ты джентльмен. А ты, оказывается, самый настоящий собственник. — Я и джентльмен, — Флинс провёл пальцами по его бедру, вверх, к талии, к краю футболки, и его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но в них чувствовалась та самая, скрытая сила, которая могла в любой момент стать требовательной. — Но джентльмены тоже хотят. Просто они умеют ждать. — А я не хочу ждать, — вырвалось у Иллуги раньше, чем он успел подумать, и он замер, удивлённый собственной смелостью, но отступать было поздно. Флинс замер тоже, и его глаза смотрели на него с таким выражением, что Иллуги вдруг испугался — не того, что он сделал, а того, что это может значить. — Иллуги, — сказал альфа, и его голос был серьёзным, почти строгим, — ты уверен? Я не хочу, чтобы ты делал что-то, потому что тебе кажется, что я этого жду. — Я уверен, — сказал он, и его голос был твёрдым, и он сам удивился этому. — Но не сегодня, просто хочу сидеть на тебе и понимать, что могу делать с тобой всё, что захочу. Флинс рассмеялся — тихо, счастливо, и его руки сжали бёдра Иллуги, притягивая его ещё ближе, так, что они соприкоснулись там, где оба этого хотели. — Всё, что захочешь, — повторил альфа. — Только скажи. Иллуги наклонился и поцеловал его в уголок рта, туда, где собиралась улыбка, и это был самый нежный поцелуй из всех, что они когда-либо делили. — Я знаю, — сказал он, отстраняясь, и его глаза блестели. А потом альфа сделал то, чего омега никак не ожидал: он резко поднялся, подхватывая его под бёдра, и в одно движение перевернул их, так что теперь Иллуги оказался сидящим у него на коленях в объятиях, а Флинс — на его коленях, нависая сверху, загораживая собой свет, и этот внезапный захват, смена положения и ощущение твёрдых мышц под ладонями, которые омега инстинктивно положил на плечи альфы, — всё это было как удар под дых. — Раз ты такой настойчивый, — сказал Флинс, его голос почти мурлыкающим, и в нём не было ни капли той сдержанности, которая обычно отличала его в их близости, — и неугомонный, то я тоже хочу побаловаться. И он поцеловал его. Это был не тот почти невинный поцелуй куда-то, к которому Иллуги уже привык, не лёгкое прикосновение на прощание и не нежный укус в плечо, который Флинс иногда позволял себе, когда думал, что омега спит. Это был настоящий, глубокий, требовательный поцелуй, от которого у Иллуги перехватило дыхание, потому что губы альфы накрыли его губы, и язык, осторожный, но настойчивый, скользнул внутрь, исследуя, и это было так волшебно, будто впервые. Поцелуй длился вечность или секунду — Иллуги не знал, он потерял счёт времени, потому что все его мысли, все чувства, все нервы сосредоточились на этом: на том, как язык Флинса сплетается с его языком, как их дыхание смешивается в одно, как рука альфы, большая, горячая, ложится на его затылок, придерживая, не давая отстраниться, хотя отстраняться не хотелось, наоборот, тонуть, растворяться. Флинс отстранился первым — на секунду, чтобы посмотреть на него, на его припухшие губы, затуманенные глаза, на румянец, заливающий щёки, — и его рука, скользнув под футболку, легла на голую поясницу, и пальцы, прохладные, уверенные, побежали вверх по позвоночнику, пересчитывая каждый позвонок, каждый миллиметр бледной, чувствительной кожи, и омега выгнулся в его руках, прижимаясь ближе, позволяя. Альфа не заставил себя ждать — его ладони, горячие, шершавые, скользнули по рёбрам, по животу, по груди, и он лапал его откровенно, не стесняясь, не спрашивая разрешения. Он сжимал его бока, проводил большими пальцами по соскам, которые от каждого прикосновения твердели, и слушал, как омега дышит — часто, прерывисто, почти постанывая. Иллуги таял в его руках, как снег на ладони, и его собственные пальцы вцепились в плечи Флинса, в его голую кожу, оставляя красные полосы, и он уже не контролировал себя, не думал о том, что правильно, а что нет, не боялся, что это слишком быстро или слишком медленно, — он просто чувствовал и наслаждался, просто хотел, чтобы этот момент длился вечно, чтобы Флинс не останавливался, чтобы его руки, его губы, его дыхание были везде. Но Флинс, который, казалось, чувствовал его даже лучше, чем он сам себя, замер, его руки остановились на его талии, и он отстранился, тяжело дыша, с глазами, потемневшими от желания. — Ужин, — сказал он, и его голос был хриплым, чужим, и он откашлялся, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. — Мы так и не поужинали. Иллуги смотрел на него, и в его глазах было столько обиды и невысказанного протеста, что Флинс не удержался и наклонился, чтобы поцеловать кончик носа. — Пойдём, — сказал он, подхватывая Иллуги на руки — легко, будто тот ничего не весил, — и понёс его на кухню, игнорируя обиженное фырканье, которое омега издал, когда понял, что на сегодня все игры видимо закончены. На кухне Флинс усадил его на кухонный островок — аккуратную попу на холодный камень, и Иллуги поёжился. Флинс встал напротив, упёршись ладонями в столешницу по обе стороны от него, и наклонился, заглядывая в глаза. — Чем ты хочешь поужинать? — спросил он, и его голос был нормальным, будто ничего между ними и не было пару мгновений назад Иллуги пожал плечами, всё ещё обиженный. — Не знаю. Что ты умеешь? — Много чего умею, — Флинс усмехнулся, отступил к холодильнику и открыл его, доставая какие-то продукты. — Но сегодня, учитывая, что мы уже купили всё необходимое, я предлагаю куриное филе в лимонно-травяном маринаде с киноа и запечёнными овощами. Белок, сложные углеводы, клетчатка. Идеально для восстановления после стресса. Иллуги скривился, но в глубине души ему было интересно. — Ладно, — сказал он, свешивая ноги с островка. — Уговорил, но если будет невкусно, я уйду к маме. — Не уйдёшь, — Флинс уже доставал разделочную доску и нож, и его движения были быстрыми, точными, профессиональными. — Уже поздно об этом думать, на сегодня ты мой. Иллуги закатил глаза, но улыбнулся, и они начали готовить. Сначала он просто наблюдал — как Флинс режет курицу тонкими, ровными полосками, как смешивает в миске сок лимона, оливковое масло, розмарин, тимьян и ещё какие-то травы, названия которых Иллуги не знал, как перекладывает всё это в пакет для маринования и оставляет на полчаса. Потом он смотрел, как альфа чистит и нарезает овощи — цукини, болгарский перец, брокколи, красный лук, — и это было так завораживающе, так красиво, что омега не заметил, как прошло время, и вдруг понял, что ему тоже хочется участвовать, хочется прикоснуться к этим блестящим, дорогим приборам и технике, которая, кажется, сама умеет всё. — Можно я тоже что-нибудь сделаю? — спросил он, спрыгивая с островка и подходя к Флинсу. Альфа обернулся, и его лицо осветилось почти детской радостью. — Конечно, — сказал Флинс, протягивая ему фартук — такой же, как у него, тёмно-синий, с логотипом какой-то итальянской марки. — Надень, будешь моим помощником. Иллуги натянул фартук, и он повис на нём так же, как одежда. Теперь у иллуги появились неплохие такие объёмы по всей области тела. Он получил задание — помыть и обсушить салат, нарезать помидоры черри для салата специальным ножом, который Флинс вручил ему с таким видом, будто доверял бомбу, и перемешать всё в большой миске с оливковым маслом и бальзамическим уксусом. Иллуги делал всё медленно, сосредоточенно, потому что боялся испортить, но Флинс, который параллельно ставил киноа вариться и раскладывал курицу на противне, поглядывал на него и улыбался, и эта улыбка была лучшей наградой. — Ты молодец, — сказал он, когда Иллуги закончил с салатом, и чмокнул его в висок, пачкая мукой, которая была у него на пальцах. — Флинс! — возмутился омега, вытирая щёку, но внутри у него всё пело, потому что он чувствовал себя нужным, полезным, частью этого странного, прекрасного действа, который назывался «совместный ужин». Они готовили вместе, и кухня наполнялась запахами лимона, тимьяна, жареного мяса и ещё чем-то таким, что Иллуги не мог описать, но что делало его счастливым. — Готово, — сказал Флинс, выключая духовку и доставая противень с румяной, аппетитной курицей. — Прошу к столу. Иллуги помог накрыть на стол — они решили есть прямо на кухне, за маленьким столиком у окна, откуда открывался великолепный вид, — и они сели друг напротив друга, и это было так по-домашнему. *** Но зов природы — это вам не шутки, и динамика между двумя вторичными полами, особенно когда оба уже на пределе, не спрашивает разрешения ни у воспитания, ни у лет самоконтроля, ни у благих намерений. Флинс, честно говоря, до последнего верил в себя и в те годы, что он потратил на то, чтобы научиться управлять своими инстинктами, — он был уверен, что если уж кто и способен сохранить голову холодной в самой горячей ситуации, так это он, главврач, человек железной воли и стальных нервов. Поэтому, когда они, закончив с ужином и перемыв посуду, отправились в сторону спальни, альфа был полон решимости вести себя примерно, не давить, не наступать, ждать, пока омега сам сделает следующий шаг. Ага, конечно. Они даже не успели толком одуматься, как он уже стоял в тёмном коридоре, прижимая Иллуги к стене с такой силой, что, наверное, оставлял синяки на его плечах, и это было некрасиво, неаккуратно, но остановиться он уже не мог — потому что запах омеги, чистый, с той самой, дразнящей ноткой возбуждения, которая появлялась, когда Иллуги хотел его, ударил в голову, лишая воли, превращая его в животное, которое думает только одним местом. Иллуги, бесы бы его побрали, с непривычки полез к управлению умного дома — он хотел, кажется, сделать свет помягче, создать романтичную атмосферу, но вместо этого его пальцы, дрожащие от нетерпения, нажали на какую-то кнопку, и во всей квартире от прихожей до спальни, разом погас свет, погружая их в такую плотную, бархатную темноту, что они перестали видеть друг друга даже на расстоянии вытянутой руки. А что такое полный мрак между двумя влюблёнными, которые так и не перешли ту самую, запретную черту? О, это была уже абсолютно другая плоскость — та, в которой не работают социальные нормы и правила приличия, та, в которой остаётся только голый инстинкт, запах, звук дыхания, только шёпот, срывающийся с губ, и ничего больше. Флинс, чьи глаза ещё не успели привыкнуть к темноте, ориентировался только по запаху — он вдыхал, поворачивал голову, делал шаг, останавливался, прислушивался к тому, как бьётся сердце омеги, и шёл на этот звук, как мотылёк на пламя, и когда его губы наконец нашли губы Иллуги, это было не просто столкновение. А потом всё пошло как в тумане — они целовались, и эти поцелуи были голодными, почти звериными, потому что в темноте не нужно было скрывать, насколько ты хочешь, насколько ты боишься, насколько ты готов отдать всё, лишь бы этот момент никогда не кончался. Флинс обнимал его так, будто боялся, что если разожмёт руки, то омега ускользнет и он то прижимал его к себе, то вжимал в стену, тёрся о него всем телом, чувствуя, как тонкая ткань футболки не скрывает, а, наоборот, подчёркивает каждый изгиб, каждый выдох, каждый сдавленный стон, который вырывался из груди Иллуги, когда альфа особенно сильно прикусывал его нижнюю губу. И в какой-то момент, где-то между поцелуем в шею и тем, как его колено оказалось между бёдер омеги, Флинс подумал — он всё ещё пытался думать, хотя это было трудно, почти невозможно, — что, наверное, сейчас Иллуги опомнится, скажет «стоп», и они оба выдохнут, отойдут, вернутся к реальности, потому что так правильно и безопасно. Он надеялся на омегу и его благоразумие, которое, как казалось альфе, должно было включиться в любой момент и охладить их пыл. Увы. Иллуги не только не думал останавливаться — он улыбался в поцелуи, и эта улыбка чувствовалась на губах, такая счастливая, такая безрассудная, что у Флинса внутри всё переворачивалось. Он отвечал взаимным напором — не просто позволял себя целовать, а требовал большего, сам притягивал альфу за шею, запускал пальцы в его волосы и тянул так, что у того темнело в глазах, и тихонько постанывал — негромко, почти не слышно. Флинс, который ещё минуту назад был полон решимости сохранять контроль, почувствовал, как все рассыпается в прах, потому что омега — его омега, этот наглый, доминантный, прекрасный омега — не просто разрешал ему хотеть, он хотел сам, и это так разрушительно из всего, что альфа когда-либо испытывал. И он сдался. Не окончательно, не до конца — где-то на задворках сознания ещё теплилась мысль, что нужно остановиться, но она была такой далёкой и неважной на фоне того, как Иллуги выгибался в его руках, как его пальцы впивались в спину и дыхание, горячее, прерывистое, касалось его губ. И Флинс целовал так, будто это был последний раз в его жизни, гладил его тело под футболкой — везде, до чего мог дотянуться, — и слушал, как омега стонет, и чувствовал, как его собственное тело отвечает на эти стоны, как всё внутри него напрягается, как теряется грань между «можно» и «нельзя», как они оба падают в эту пропасть, из которой не будет возврата. Иллуги потерял связь с реальностью ещё в тот момент, когда Флинс накрыл его своим телом в этом проклятом коридоре, и теперь всё, что он чувствовал, — это запах хвои, который стал таким густым, почти осязаемым, и тяжесть чужого тела, прижимающего его к холодной стене, и жар, исходящий от альфы, который пробирался сквозь ткань футболки, кожу, мышцы, до самых костей. Он не понимал, где кончается он и начинается Флинс, не помнил, как они оказались в такой темноте и когда чужие пальцы, скользнув под резинку шорт, пробрались в его намокшее бельё, Иллуги чуть не завыл — слишком хорошо, слишком долгожданно, и он не знал, как это выдержать, не рассыпавшись на миллион осколков. Смазки из него текло столько, что это казалось ненормальным — даже для омеги в состоянии возбуждения. Ткань промокла насквозь, и когда пальцы Флинса скользнули по влажной, горячей коже, по самому входу, который уже пульсировал, Иллуги почувствовал, как внутри него всё сжимается, как мышцы сами собой расслабляются, впуская, и он закусил губу, но стон всё равно вырвался — глухой, низкий, почти животный. Флинс, который в этот момент, наверное, боролся с собой сильнее, чем когда-либо в жизни, понимал то, о чём Иллуги в своей эйфории забыл напрочь: трахаться без резинки — это не просто небезопасно, это глупо, безответственно, особенно для омеги, чей организм только начал восстанавливаться после гормонального сбоя. Искать презервативы было уже поздно — кто ж знал, что всё так обернётся. Поэтому он сделал то, что считал правильным — он не стал лезть туда, куда не был готов идти без защиты, но и не мог оставить омегу ни с чем, потому что чувствовал, как Иллуги дрожит в его руках, как его дыхание сбивается, как тело выгибается навстречу каждому прикосновению, умоляя о разрядке. Его пальцы, уже влажные от смазки, которая текла из омеги так обильно, что казалось, он кончил, даже не начиная, осторожно проникли в колечко мышц — не глубоко, не резко, а так, как делают массаж, когда нужно расслабить, растянуть, подготовить, но не травмировать. Он двигался медленно, чувствуя, как внутренние стенки сжимаются вокруг его пальцев, как пульсируют, как Иллуги стонет — тихо, отчаянно, — и как его собственное тело отвечает на эти стоны, как член, зажатый в тесных домашних штанах, становится невыносимо твёрдым, почти болезненным. — Тише, — прошептал он, потому что голос сел, превратился в хрип, и он прижался губами к шее омеги, целуя, покусывая, зализывая, чтобы заглушить и свои, и его звуки. — Все будет. Пальцы двигались в омеге — плавно, ритмично, находя тот самый угол, от которого Иллуги выгибался дугой, и Флинс чувствовал, как его собственное тело дрожит от напряжения, как ему хочется сорвать с себя штаны, развернуть омегу и войти в него резко, глубоко, до основания. Альфа развернул Иллуги спиной к себе, заставляя прогнуться в пояснице, и тот, потеряв ориентацию в пространстве, вцепился в стену, не понимая, что происходит, но доверяя. Флинс спустил с него шорты и бельё — мокрое, липкое, пахнущее омегой так сильно, что у него закружилась голова, — и пристроился сзади, между его бёдер, прижимаясь членом к влажной, горячей коже, скользя по внутренней стороне бёдер, по промежности, по самому входу, но не проникая. Конечно, это не то, о чём мечтают омеги в своих фантазиях, но это было то, что Флинс мог дать ему сейчас: безопасно, интимно, достаточно для того, чтобы оба получили разрядку, но не перешли ту грань, за которой уже не будет возврата к их медленному, осторожному «до». Он двигался, прижимаясь к Иллуги всем телом, чувствуя, как ягодицы омеги сжимаются в такт его движениям, как его собственный член скользит по влажной коже, как смазка, которой было так много, что она капала на пол. Иллуги, который ещё минуту назад был готов умолять о полноценном проникновении, вдруг понял, что и этого достаточно — что трения, жара, близости, того, как Флинс дышит ему в затылок, как его руки сжимают его бёдра, как его член скользит между его ног, касаясь самого чувствительного, но не входя, — всего этого было достаточно, чтобы он почувствовал, как оргазм накатывает, как волна или нечто, что ломает его изнутри, заставляя выгнуться, закричать, вцепиться в стену ногтями, и кончить — долго, сильно, оставляя мокрые следы на своих бёдрах и на полу. Флинс последовал за ним через минут секунд, прижавшись к его спине, уткнувшись носом в его затылок, и его конвульсии были такими же сильными, такими же долгими, и он закусил губу, чтобы не зарычать, но Иллуги, который ещё не отошёл от своей собственной разрядки, почувствовал, как внутри него снова что-то сжимается. — Флинс, — прошептал Иллуги. — М? — альфа не убрал руки, всё ещё держа его за бёдра, и его дыхание щекотало шею омеги. — Что это было… — Признак большой любви, — Флинс поцеловал его в плечо, в то место, где ещё минуту назад пульсировала жилка, и его губы были тёплыми, влажными. — Хотя тоже мало что понял, если честно. Но, наверное, нам стоит принять душ и пойти спать. *** Он сидел в своём кабинете, в том самом кресле из чёрной кожи, которое помнило десятки уничтоженных судеб и сотни подписанных приговоров, и листал фотографии одну за другой. Они были сделаны по его заказу, частным детективом, который умел оставаться незаметным и имел доступ в самые закрытые места, и на каждой из них была эта сладкая парочка — его сын и его бывший омега, — такая ванильная, такая довольная и непозволительно счастливая, что у старого альфы сводило зубы от одной мысли, что они смеют существовать, пока он, истинный глава рода, вынужден сидеть в одиночестве и смотреть, как его кровь предаёт его, а его бывшая собственность находит утешение в объятиях предателя. Он бесился не потому, что был стар и немощен — нет, он был ещё вполне бодр, и его тело, хоть и утратившее былую мощь, всё ещё могло внушать страх, и его разум, острый как лезвие, всё ещё мог просчитывать комбинации на десятки ходов вперёд. Он бесился потому, что эти двое, сами того не желая, обнажили его самую глубинную, самую болезненную рану: они показали ему, что он больше не контролирует мир. Его сын, который должен был стать продолжением его дел, власти и амбиций, выбрал грязную возню, а потом, когда отец решил хотя бы через брак с молодым, красивым омегой получить наследника — супруг не смог выполнить свою единственную функцию, а теперь, мало того, что оказался псевдо-бесплодным, так ещё и спутался с его сыном, добавив к унижению ещё и публичный позор. Иллуги был нужен ему не как любовь — она не входила в словарь этого человека. Он был нужен ему как инкубатор и способ доказать самому себе и миру, что его семя не бесплодно и его имя не умрёт вместе с ним. Когда брак расторгли по медицинским показаниям, он почувствовал себя оскорблённым — не потому, что потерял пару, а потому, что этот омега посмел оказаться бракованным, потому что его, альфу высшей пробы, подвёл его же организм или, что ещё обиднее, никчемный смазливый мальчишка. Но теперь, глядя на фотографии, где Иллуги смеётся, прижимаясь к его сыну, он вдруг понял, что, возможно, он поторопился с разводом. Возможно, та врачиха, которая подписала заключение о бесплодии, ошиблась, или, что вероятнее, была подкуплена. Возможно, если бы он не слушал этих слюнявых адвокатов и не поддался на уговоры расторгнуть брак тихо, чтобы не позориться, он бы сейчас имел этого омегу при себе, и тот, может быть, уже понёс бы, ведь организм у него молодой, а всё, что нужно, — это правильный подход или препараты, которые этот его сын, наивный дурак, наверняка отменил, испугавшись побочных эффектов. Он бесился потому, что эти двое были счастливы, а он — нет. Он бесился потому, что его сын, которого он вышвырнул из дома за непослушание, которого он финансово поддерживал, но никогда не принимал и считал неудачником, оказался победителем, отняв у отца то, что тот считал своим по праву. Он бесился потому, что в его душе, чёрствой, как старая корка, вдруг шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее зависть — не к деньгам, не к власти, а к той лёгкости, с которой эти двое смотрели друг на друга, к той нежности, которую он никогда не испытывал и не умел давать. Но он не позволил бы этому чувству разрастись. Он задавил его, как всегда, и превратил в холодный, расчётливый план. Если он не может иметь наследника — что ж, он сделает так, чтобы никто не был счастлив. Если этот омега действительно не бесплоден — он заставит врачей пересмотреть диагноз, подкупит, пригрозит, найдёт способ объявить заключение недействительным. Если брак расторгнут — он восстановит его, потому что у него есть деньги, связи и власть, чтобы переписать любые документы, задним числом изменить любые решения, наступить на любые законы. Он закрыл альбом с фотографиями и откинулся в кресле, чувствуя, как в груди разгорается холодная, тихая ярость, которая была ему привычнее, чем любое тепло. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла она — высокая альфа. Девушка была его правой рукой, адвокатом и исполнительницей самых грязных поручений, и он знал, что она не задаёт лишних вопросов, потому что её собственная карьера и благополучие зависели от его расположения. — Ты вызывал, — сказала она, останавливаясь у стола, и её голос был ровным, без тени эмоций. — Да, — он поднял на неё глаза, и в его взгляде не было сомнений — только холодная, непоколебимая уверенность человека, который привык, что мир вращается вокруг него. — Я хочу восстановить брак с Иллуги. Объявить прошлое решение о расторжении недействительным. Найди способ. Подкупи судей, подделай документы, пригрози врачам — мне всё равно. Сделай так, чтобы этот брак снова стал законным. Она молчала несколько секунд, и её лицо, обычно бесстрастное, дрогнуло в лёгком недоумении — но только на мгновение, потому что она слишком хорошо знала своего хозяина, чтобы удивляться его решениям. — Брак был расторгнут на законных основаниях, — осторожно сказала она. — Есть медицинское заключение о бесплодии омеги, подписанное независимыми экспертами. Оспорить это будет сложно. — Мне плевать на сложности, — он ударил ладонью по столу, и фотографии подпрыгнули, хаотично разлетаясь. — Я сказал — сделай. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как этот мальчишка, который не смог выполнить свой долг передо мной, теперь греет постель моего сына. Иллуги молод, здоров, его бесплодие — это, скорее всего, результат неправильного лечения. Я найду других врачей и, если нужно будет, отправлю за границу. Он встал, прошёлся по кабинету, и его шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались в тишине как удары молота. — Подготовь документы, — сказал он, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы к концу недели всё было готово. И найми ещё одну команду детективов — пусть копают под Флинса и его клинику, и, не мало важно, его бывших любовников. Мне нужно что-то, что заставит его отступиться. Или хотя бы отвлечёт, пока я буду решать вопрос с браком. Альфа кивнула, хотя он не видел, и уже взялась за дверную ручку, когда он добавил, почти небрежно: — И ещё. Узнай, где сейчас находится та бета-врач, которая подписала заключение в день выкидыша. Пусть она вспомнит, что давать преднамеренно ложные заключения — это уголовно наказуемо. Он остался один, и его взгляд упал на фотографии, разбросанные по столу, — на них Флинс обнимал Иллуги, и оба смеялись, глядя друг на друга, и этот смех, застывший на бумаге, был для него хуже любого удара. Он подошёл к столу, взял одну фотографию — ту, где Иллуги смотрел на Флинса снизу вверх, с таким выражением, которого он никогда не видел на лице омеги, когда тот был с ним, — и разорвал её пополам, разъединяя влюбленных — Вы будете проклинать день, когда познакомились, — сказал он в пустоту. — Оба.