Сбежав от благородного супруга, я вышел замуж за его сына

Иллуги нежился под струями воды, позволяя себе опереться о Флинса, чьи руки, намыленные гелем с какими-то цитрусовыми, размазывали пену по всему его телу — по плечам, груди, животу и ногам, что у омеги кружилась голова. Ему было так хорошо, что даже не хотелось обращать внимание на то, где именно касается его альфа — да и что тут уже стесняться после всего, что случилось в коридоре. Они оба взрослые, ничего страшного не происходит, и Иллуги наконец-то позволил себе расслабиться настолько, насколько это вообще было возможно для человека с его историей, и сейчас он просто стоял, прикрыв глаза, и чувствовал, как сильные руки Флинса скользят по его спине, по пояснице, по ягодицам, и в этих прикосновениях не было ничего требовательного, только забота, нежность и желание сделать ему приятно. Он находился в объятиях любимого, которому можно всё и чуть-чуть больше, и это «чуть-чуть» не пугало, а, наоборот, согревало изнутри, как глоток горячего чая в холодный день. Альфа же буквально вылизывал его — и это было не в переносном смысле, потому что его губы и язык, скользящие по мокрой, распаренной коже омеги, оставляли на ней влажные дорожки, и эти дорожки горели, пульсировали, требовали продолжения. С точки зрения мироустройсва, в этом не было ничего странного — наоборот, это был один из древнейших, инстинктивных ритуалов ухаживания, который у альф назывался «маркировка через вкус». Дело в том, что слюна альфы содержит особые феромоны и энзимы, которые, попадая на кожу омеги, не только успокаивают его нервную систему, чем, собственно, и объяснялась та эйфория, которую испытывал сейчас Иллуги, но и создают тонкую, невидимую плёнку, которая для других альф является сигналом, что омега занята. До того, как омеги начали носить синтетические блокираторы и альфы — цивилизованно сдерживать свои инстинкты, этот ритуал был обязательной частью спаривания: альфа вылизывал свою омегу после близости, чтобы закрепить связь, показать, что он заботится и никуда не денется, что его запах теперь будет на коже омеги всегда, даже когда они не рядом. Флинс, конечно, вряд ли думал сейчас об антропологии, но его тело знало, что делать — язык скользил по ложбинке между лопаток, по позвоночнику, по тому месту, где у омеги была самая тонкая кожа, и Иллуги, который раньше боялся даже собственных прикосновений, сейчас млел, откинув голову на плечо альфы, и тихонько постанывал, потому что это было слишком хорошо, чтобы молчать. Когда пришло время покидать распаренную ванную комнату, Иллуги даже разныкался — не всерьёз, конечно, а так, по-детски, потому что ему было жаль покидать это тепло, эти объятия, этот запах, который, казалось, въелся в самую душу. Флинс, усмехаясь, выключил воду, закутал его в огромное, пушистое полотенце, которое было размером с небольшое одеяло, и, пока омега кутался, вытирая волосы, альфа натянул на него уже новые вещи — мягкие домашние штаны и футболку, которые он достал из своего шкафа, потому что прошлые, грубо говоря, были в сперме и нуждались в стирке. Иллуги попытался возразить, но Флинс, чмокнув его в нос, сказал, что спать уже пора, нечего наводить моду, и тем более в его вещах омега выглядит просто божественно, так что пусть не выпендривается. Иллуги закатил глаза, но в глубине души ему было приятно — пахнуть Флинсом, быть закутанным в его одежду, чувствовать себя… своим. Они вышли из ванной, и когда колени Иллуги коснулись покрывала на кровати — огромной, застеленной свежим, пахнущим лавандой бельём, — он так и остался сидеть в таком положении, на четвереньках, застыв, как статуя, потому что его накрыло. Всё произошедшее — темнота, запахи, чужие пальцы внутри него, то, как Флинс двигался между его ног, как он кончил, — обрушилось на него всей своей тяжестью, и он понял, что это был не просто секс, это был переход на новый уровень, после которого они уже не смогут быть просто «друзьями, которые иногда спят в одной постели». Это был шаг, за которым должно было последовать что-то большее, и Иллуги, который всю жизнь боялся обязательств, понял, что он не против. Он даже, кажется, хочет. Пока альфа закидывал стиральную машинку на экспресс-режим, парень уже мысленно прикидывал, какие полочки в шкафах займут его вещи, если он, конечно, когда-нибудь решится переехать. Вот здесь можно поставить его книги, вот здесь — те самые футболки, которые он вечно теряет, а вот в этом ящике, наверное, будут носки, потому что Флинс, судя по всему, хранит свои в другом месте, и это удобно — не перепутаешь. Он так увлёкся этим мысленным переездом, что не заметил, как альфа вернулся, и только когда две большие, тёплые ладони легли ему на плечи, чуть сдавливая, массируя, он вздрогнул и вернулся в реальность. — О чём задумался? — спросил Флинс, и его голос был мурлыкающим, и он наклонился, уткнувшись носом в его макушку. — О том, какой ты наглый, — ответил Иллуги, не поворачиваясь, и в его голосе звучала ленивая, сытая усмешка. — Мой совратитель и растлитель вернулся. Искупал, одел, теперь, наверное, будет домогаться до беззащитного омеги. Флинс усмехнулся, и его зубы — осторожно, почти невесомо — сомкнулись на мочке уха Иллуги, слегка прикусывая, и омега, который думал, что уже насытился прикосновениями, вдруг почувствовал, как по телу снова пробегает дрожь. — Не надо тут строить из паиньку, — прошептал альфа, и его дыхание, горячее, щекочущее, коснулось уха. — Между прочим, я ждал, что ты всё остановишь, надеялся на твоё благоразумие. А ты кажется, только больше раззадорился. Он повалил его грудью на кровать, наваливаясь сверху, но не всем весом, а так, чтобы Иллуги чувствовал его тепло, но мог дышать, и омега, который уже собрался возмутиться, почувствовал, как смех поднимается изнутри, и они начали возиться — по-дурацки, потому что Флинс щекотал его, а Иллуги отбивался, пихал его локтями, пытался перевернуть, но куда там. Все попытки омеги взять верх заканчивались тем, что он оказывался прижатым к кровати, с руками, заломленными за голову, и с Флинсом, который нависал над ним и смотрел на него сверху вниз с такой улыбкой, что хотелось и смеяться, и плакать одновременно. — Пусти, — сказал Иллуги, дёргаясь, но его запястья были зафиксированы так надёжно, что он не мог пошевелиться. — Ты меня задушишь. — Не задушу, — Флинс наклонился и поцеловал его в кончик носа, и этот поцелуй был таким нежным, что омега на секунду забыл, что он должен злиться. — Ты слишком прекрасный, чтобы тебя душить, хотя тут вопрос имеет слишком много граний. — Ой, да что ты говоришь, — Иллуги вывернулся, наконец, и, сделав подсечку, которую, честно говоря, сам придумал на ходу, они оба покатились по кровати, и Флинс, потеряв равновесие, оказался снизу, а омега — сверху, и это была маленькая, но такая сладкая победа. — Сдаюсь, — сказал альфа, поднимая руки вверх, и его лицо было таким счастливым. — Ты победил. Что хочешь делать с пленником? — Хочу, — Иллуги наклонился и поцеловал его в уголок губ, — чтобы потом лечь рядом, уткнуться носом в его плечо и выдохнуть, — чтобы ты меня обнял и чтобы ничего больше не делал. Я устал. Но пока Флинс, удобно устроив в руках омегу, уже начал проваливаться в ту сладкую, тягучую дремоту, которая бывает после долгого дня, полного событий, стресса и неожиданной близости, Иллуги, прижавшийся к его груди и, казалось, уже готовый отключиться, вдруг зашевелился — сначала чуть-чуть, потом настойчивее, и вскоре выскользнул из объятий альфы, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя пустоту. Флинс, почуявший движение ещё до того, как сознание успело проснуться, машинально открыл глаза и в темноте, к которой они уже привыкли, увидел силуэт омеги, сидящего на кровати, поджавшего колени к груди и обхватившего их руками. — Всё хорошо? — спросил альфа, и его голос был низким, сонным, но в нём уже звучало беспокойство, которое прорезалось сквозь усталость. Иллуги, который смотрел куда-то в стену, невидящим взглядом, повернул голову, и в темноте блеснули его глаза — влажные, встревоженные, но уже не панические, а скорее задумчивые, словно он пытался решить для себя что-то очень важное. — Мы так и не поговорили, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине, нарушаемой только дыханием и далёкими звуками ночного города за окном, он прозвучал отчётливо. — Ты всё время уходишь от разговора. И я понимаю, почему, но мне нужно… мне нужно, чтобы ты знал, как было на самом деле. Флинс моргнул, прогоняя остатки сна, и сел, прислонившись спиной к изголовью кровати, и его рука сама потянулась к омеге, легла на плечо, сжала, притягивая ближе. Он не то чтобы был равнодушен к этой теме — просто ему было искренне наплевать на то, что говорил его отец, не в том смысле, что ему всё равно на Иллуги, а в том, что слова этого человека, его грязные намёки ипопытки представить омегу шлюхой, не имели для него никакого значения, потому что он знал Иллуги, его историю, сколько боли и унижения скрывалось за каждой фразой, которую отец произносил с таким удовольствием. Он не хотел, чтобы омега загонялся на этот счёт, не хотел, чтобы он чувствовал себя виноватым или грязным и, чтобы прошлое продолжало отравлять их настоящее. Но раз для Иллуги это было важно, раз ему нужно было выговориться, рассказать, оправдатьсячхотя оправдываться было не в чем, значит, и для Флинса это становилось важным — вот такой вот симбиоз, когда боль одного становится болью двоих, и когда молчать уже нельзя, потому что оно убивает. Он сел рядом, приобнял омегу за плечи, прижимая к себе, и его рука, большая, тёплая, легла на его затылок, пальцы запутались в ещё влажных после душа волосах. — Рассказывай, — сказал он. И Иллуги начал рассказывать — сначала сбивчиво, с длинными паузами, когда слова застревали в горле, а потом всё быстрее, всё отчаяннее, словно он боялся, что если остановится, то не сможет продолжить никогда. Он говорил о том, как его выдали замуж, как он подписал контракт, не до конца понимая, на что идёт, как его муж, этот старый, холодный альфа, относился к нему не как к человеку, а как к функции, как он требовал близости по расписанию, как врачи кололи ему гормоны, чтобы ускорить наступление течки, как его тело перестало быть его собственным, превратившись в поле для экспериментов, как он лежал в спальне и что проходило в её стенах, и как потом, после выкидыша, когда его признали бесплодным и вышвырнули, как ненужную вещь, он думал, что жизнь кончена. — Я не хотел этого, — сказал он, и его голос дрогнул, и слёзы, которые он сдерживал всё это время, потекли по щекам. — Я не хотел быть с ним и никогда его не хотел. Я просто… я был вещью. А с тобой… с тобой я чувствую себя человеком, который может выбирать. Что моё «да» что-то значит. И я боюсь, что ты… что ты поверишь ему и подумаешь, что я… что я такой со всеми. Флинс, который слушал, не перебивая, чувствовал, как внутри него поднимается тяжёлая ярость на отца, на того, кто сломал этого человека, кто заставил его оправдываться за то, в чём он не был виноват, кто сделал так, что даже сейчас, в безопасности, в объятиях любящего альфы, омега продолжал бояться, что его осудят и отвернутся, что его сочтут грязным. Он не говорил ничего — потому что слова сейчас были бесполезны, — он просто успокаивал его на физиологическом уровне. Он прижимал Иллуги к груди чуть крепче, когда тот замолкал, захлёбываясь в собственных словах, целовал его в макушку, гладил по рукам, по спине, по плечам, снимая напряжение, которое сковало его тело, и выделял больше феромонов — хвойных, терпких, успокаивающих, — и его запах заполнял комнату, окутывал омегу, проникал в лёгкие, в кровь, в самые глубины подсознания. И понемногу Иллуги начал успокаиваться — его голос стал ровнее, дыхание глубже, плечи опустились, и он уже не рассказывал, а скорее размышлял вслух, переходя с темы на тему, возвращаясь к тому, что его беспокоило, и вдруг снова вспомнив про своё здоровье, про тот странный диагноз, который поставила Лаума, про то, что его организм, возможно, никогда не будет работать как надо, про то, что он, наверное, никогда не сможет иметь детей, и это его пугало, хотя он и не был уверен, хочет ли он их вообще. — А если я правда бесплоден? — спросил он, и его голос был уже совсем сонным, слова начинали путаться, он повторялся, возвращаясь к одним и тем же фразам, и Флинс, который чувствовал, как тяжелеет тело омеги, как его веки закрываются, понял, что разговор окончен и Иллуги на грани, что ещё минута — и он отключится. — Ты не бесплоден, — сказал он тихо, хотя знал, что Иллуги его уже почти не слышит. — Ты просто устал. Твой организм уже приходит в норму и мы поможем ему. Всё будет хорошо. Он потянул омегу на себя, укладывая рядом, поправил подушку, натянул одеяло, и Иллуги, издав какой-то невнятный, счастливый звук — не то вздох, не то всхлип, — мгновенно провалился в сон, глубокий, ровный, без кошмаров, потому что впервые за долгое время его тело знало, что оно в безопасности, и могло позволить себе отдыхать. Флинс лежал рядом, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него всё ещё бушует буря, потому что слова отца, его угрозы и обещание всё разрушить, не выходили из головы. Он знал, что этот человек не остановится, что он будет давить, что он найдёт способ сделать им больно, и что единственное, что они могут, — это быть вместе, держаться друг за друга, не давать ему победить. Он уже собирался закрыть глаза и попытаться уснуть, когда вдруг почувствовал что-то незнакомое в воздухе. Что-то, чего не было раньше, что пробивалось сквозь запах хвои, который уже стал для него вторым «я», сквозь аромат геля для душа и чистой простыни, сквозь всё то, что наполняло эту комнату. Он принюхался — осторожно, почти незаметно, чтобы не разбудить омегу, — и его сердце пропустило удар. Это был запах Иллуги. Настоящий, естественный, тот самый, который был скрыт под слоями дезодорантов, духов и мистов — «Лунный свет» с нотами жасмина и сандала, который его мать покупала в дорогих магазинах, и «Морская свежесть», которым он опрыскивал одежду, чтобы заглушить запах больничных стен, и травяные мисты, которые Лаума посоветовала для успокоения нервов, — все эти искусственные, чужие ароматы, которые Иллуги использовал, чтобы не пахнуть собой, потому что свой запах напоминал ему о прошлом, о браке, о том, как его тело использовали, и он боялся собственного естества, прятал его, как позор. Но сейчас, организм наконец расслабился настолько, что перестал блокировать естественную секрецию, и сквозь все искусственные наслоения пробился настоящий запах. Он был не сильно ярким, ещё слабым, как росток, который только начинает пробиваться сквозь землю после долгой зимы, но в нём уже чувствовалось что-то живое, настоящее. Это был запах молодой зелени, только что распустившихся листьев, и мёда, и ещё чего-то неуловимо сладкого, похожего на цветущую липу, и Флинс, который вдыхал этот аромат, чувствовал, как его собственное тело откликается. Гормональный фон омеги выравнивается, рецепторы кожи и обонятельные железы, которые были подавлены стрессом и лекарствами, начинают работать в нормальном режиме, и это был не просто запах — это был знак, маркер, свидетельство того, что Иллуги возвращается к себе, к своей истинной природе, которую у него пытались отнять, но не смогли. Флинс, как врач, понимал, что это значит: лечение идёт правильно, реабилитация даёт результаты, организм омеги, который был на грани полного истощения и гормонального коллапса, начинает самостоятельно, без внешней стимуляции, возвращаться к естественному ритму. Появление собственного запаха, пусть и слабого, нестабильного, говорило о том, что его надпочечники и гипофиз восстанавливают нормальную секрецию, что его феромонный профиль начинает соответствовать его возрасту и полу, что тот самый диагноз «субклиническая гиперпролактинемия», который поставила Лаума, скорее всего, является временным явлением, и что при правильном уходе и поддержке организм сможет вернуться к полноценной жизни, возможно, даже к репродуктивной функции, если, конечно, Иллуги этого захочет. Он лежал, вдыхая этот слабый, едва уловимый аромат, и чувствовал, как его собственное сердце наполняется чем-то тёплым, почти болезненным, потому что это был не просто медицинский прогресс — это была победа. Маленькая, хрупкая, но такая важная победа над прошлым. И он поклялся себе, что сделает всё, чтобы этот запах становился сильнее, чтобы он больше никогда не прятался за чужими ароматами, чтобы Иллуги мог пахнуть собой, не стесняясь, не боясь, не оглядываясь на того, кто заставлял его чувствовать себя грязным. Проснулись они довольно поздно — за окном уже вовсю светило солнце, пробиваясь сквозь неплотно зашторенные окна и ложась на пол длинными, золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки, и где-то внизу, на улице, уже шумел город, но здесь, на пятнадцатом этаже, в этой огромной, залитой светом спальне, время, казалось, остановилось. Иллуги проснулся первым просто потому, что его тело, привыкшее к больничному режиму, всё ещё не могло расслабиться до конца, даже в объятиях любимого. Он открыл глаза, увидел лицо Флинса — спокойное, расслабленное, с разметавшимися по подушке тёмными волосами и чуть приоткрытыми губами, — и почувствовал, как внутри него разливается то самое, тёплое, почти болезненное чувство, которое он теперь научился узнавать и которое боялся спугнуть. Ему захотелось сделать что-то нежное, что-то такое, что разбудило бы альфу не резко, а плавно. Он начал водить пальцами по его груди, целовал его плечи, ключицы, шею, то место, где бился пульс, и эти поцелуи были такими осторожными, такими трепетными, что, казалось, они могли разбудить только самого чуткого спящего. Флинс, который проснулся примерно в одно время с ним, потому что его тело тоже привыкло к ранним подъёмам, но из чистого интереса решил притвориться спящим и посмотреть, как далеко зайдёт его омега в своих нежностях. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как тёплые губы касаются его кожи, как пальцы, тонкие, чуть шершавые от частого мытья, скользят по мышцам, и едва сдерживал улыбку, которая так и норовила расползтись по лицу. Иллуги, который сначала ничего не замечал, погружённый в своё занятие, увидел, как уголки губ альфы чуть дёрнулись, и понял — его переиграли, его раскусили, и всё это время Флинс наслаждался его стараниями, притворяясь спящим, но потом решил, что обидеться — это слишком скучно, и пошёл ва-банк. Он наклонился и укусил Флинса за ключицу — не просто укусил, а именно задержался, сжал зубы, растягивая боль, превращая её в нечто такое, что альфа, который привык терпеть и не показывать слабости, не смог выдержать. Он пытался терпеть, стиснув челюсти, но боль была слишком сладкой и неожиданной, и он издал громкий, прерывистый вздох, открывая глаза, и в этих глазах, ещё сонных, но уже горящих, читалось столько всего, что Иллуги на секунду испугался, не переборщил ли. — Ты меня пометил, — сказал Флинс, и его голос был низким, хриплым со сна, и он потёр место укуса, чувствуя, как кожа нагревается под пальцами. — Ты хоть понимаешь, какая это ответственность? Теперь все будут знать, что я чей-то и занят.. Иллуги, который уже успел залезть на него — по всей видимости, ему эта поза нравилась слишком сильно, потому что она давала ему иллюзию контроля, власти, того самого доминирования, которое было частью его природы, — посмотрел на альфу сверху вниз, и в его глазах, ещё сонных, но уже блестящих, читалась такая уверенность, что Флинс невольно залюбовался. — Я и не такое способен, — сказал омега, и его голос был спокойным, почти ленивым, но в ней чувствовалась сталь. — Так что придётся привыкать. Ты теперь мой и я хочу, чтобы все знали, что ты занят. Или ты против? Флинс потёр место укуса — там уже начинал проступать красный след, который, несомненно, превратится в синяк, и который будет заметен, если он наденет рубашку с открытым воротом, и который станет поводом для шуток коллег и понимающих улыбок Лиссы. Он не был против — наоборот, ему нравилась эта мысль, нравилось, что его омега такой собственник, что он не боится оставлять метки, что он хочет, чтобы все знали. Но он не мог удержаться от того, чтобы не поддразнить его. — Определённо след останется, — сказал он, и его голос был серьёзным, но в глазах плясали чёртики. — Все будут знать, что мы занимались непотребствами, что главврач клиники, респектабельный альфа, позволил себя укусить. Скандал. — Неужели ты против? — спросил Иллуги, и в его голосе прозвучало недоуменение. Пока Иллуги пытался донести до него что-то ещё — не то важное, не то просто так, чтобы заполнить тишину, — его руки, большие, тёплые, скользнули под футболку и легли на голую поясницу, на ягодицы, на бёдра, и начали мять, сжимать, гладить, и эти прикосновения были такими откровенными, что Иллуги, который только что чувствовал себя главным и уверенным, вдруг потерял нить мысли, нахмурился и посмотрел на альфу так, будто тот был врагом народа, покусившимся на самое святое. — Ты… — начал он, но Флинс не дал ему закончить. — Слушай, — сказал мужчина, и его голос был спокойным, почти деловым, но в нём чувствовалось то самое, от чего у Иллуги внутри всё переворачивалось. — Нам пора бы уже начать официально встречаться. А то эта игра в друзей с привилегиями мне не нравится. Я хочу, чтобы ты был официально моим омегой. Иллуги замер, и его сердце, которое и так колотилось где-то в горле, вдруг пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, рёбра треснут. — Серьёзно? — шёпотом спросил он. — Абсолютно, — Флинс сжал его бёдра, притягивая ближе, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Я не шучу такими вещами. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты был только моим. Иллуги смотрел на него. — Я согласен, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я очень согласен. Флинс усмехнулся, и его рука скользнула на затылок омеги, притягивая его ближе, и он поцеловал его — долго, глубоко, так, что у обоих закружилась голова, и в этом поцелуе было обещание, и любовь, и тот самый, новый этап их отношений, который они оба так долго ждали. Иллуги, который всё ещё сидел на нём, чувствуя, как его собственное тело откликается на близость, вдруг рассмеялся — счастливо, свободно, и в этом смехе было столько жизни, что Флинс не удержался и рассмеялся в ответ. — А теперь, — сказал омега, наклоняясь и целуя его вновь, — завтрак? Или сначала душ? Потому что пахнет от нас так, что, кажется, переходит все приличные рамки. — Завтрак, — решительно сказал Флинс, поднимаясь на постели и усаживая на себя омегу. — А потом душ и будем думать, что делать с твоими вещами, потому что они, кажется, переезжают ко мне. Иллуги закатил глаза, но внутри у него всё пело, потому что это был тот самый момент, которого он ждал всю жизнь, даже не зная, что ждёт. И теперь, когда он наступил, он хотел растянуть его, запомнить, прожить каждую секунду, прикосновение, каждое слово, чтобы потом, в трудные времена, вспоминать и знать, что счастье существует, и оно — вот оно, здесь, в этом человеке. Флинс настойчиво гладил его по телу — по спине, по бёдрам, по животу, — и в его голове, где обычно царил порядок, вдруг начали всплывать обрывки из медицинских справок Иллуги, те самые, которые он изучил досконально в первые дни их знакомства, но потом, поглощённый чувствами, отодвинул на задний план. Это были не страшные диагнозы, не те, что заставляют кровь стынуть в жилах, а скорее странные, почти мистические пометки, сделанные разными врачами в разное время и объединённые одной общей темой: индивидуальная физиология омеги, его уникальная, не поддающаяся стандартным протоколам реакция на прикосновения. В одной из записей, сделанной ещё в подростковом возрасте, когда Иллуги только проходил обязательный медосмотр перед вступлением в брачный возраст, значилось: «Обнаружена атипичная иннервация кожных покровов в области лопаток и нижней части спины. При стимуляции указанных зон наблюдается неконтролируемый выброс эндорфинов, сопоставимый по интенсивности с фазой оргазма. Рекомендовано учитывать при физиотерапии». В другой, более поздней, добавленной уже после выкидыша и гормонального сбоя, Лаума написала: «Вследствие длительной медикаментозной стимуляции и последующего стресса у пациента сформировался устойчивый рефлекс: прикосновения к поясничной области (проекция D12-L1) вызывают волну эйфории, длящуюся от нескольких секунд до минуты. Данный феномен может быть использован в реабилитационных целях для снижения тревожности и восстановления психоэмоционального фона». Флинс, который сначала просто наслаждался близостью, вдруг замер, и его рука, скользившая по пояснице Иллуги, остановилась точно в том месте, которое было описано в справках. Ему стало любопытно. Он чуть сильнее нажал подушечками пальцев на то самое место, чуть выше копчика, где кожа была особенно тонкой, и подождал реакции. Иллуги, который только что возмущённо хмурился, пытаясь отбиться от настойчивых ласк, замер, его глаза расширились, а потом медленно, словно нехотя, закрылись. Он выдохнул — долго, прерывисто, и его тело, ещё секунду назад напряжённое, готовое к обороне, обмякло, как у тряпичной куклы, у которой выдернули все нитки. По его спине пробежала волна мурашек, и он прижался к Флинсу, не сопротивляясь, а, наоборот, ища большего контакта, и его губы приоткрылись, и из них вырвался тихий, почти неслышный стон невыразимого блаженства, которое трудно описать словами. — Что… — прошептал он, не открывая глаз, и его голос плывущим. — Что ты делаешь? — Проверяю одну теорию, — ответил Флинс, и его голос был низким, почти шёпотом, и он продолжал гладить то самое место — круговыми движениями, легко, не надавливая, но достаточно ощутимо, чтобы стимуляция не прекращалась. — У тебя в справках было написано. Что если коснуться тебя здесь, то ты ловишь эйфорию. Я хотел убедиться. Иллуги хотел возмутиться, но слова застряли в горле, потому что всё его тело превратилось в одну сплошную, чувствительную точку, и каждое прикосновение пальцев Флинса отдавалось где-то в затылке, в груди, в кончиках пальцев рук и ног, и это было так хорошо, что он забыл, как дышать. Он чувствовал, как эндорфины заливают кровь, как сознание плывёт и мир становится мягким, размытым, как после долгого, глубокого поцелуя, и он не хотел, чтобы это прекращалось, не хотел, чтобы Флинс убирал руку, не хотел возвращаться в реальность. — Это нечестно, — выдохнул он, когда альфа на секунду остановился, и его голос был обиженным. — Ты пользуешься моей слабостью. — Не слабостью, — Флинс наклонился и поцеловал его в плечо, в то место, где ещё виднелся след от вчерашнего укуса. — Твоей особенностью, это не одно и то же. Ты уникален и это прекрасно. Он снова начал гладить, и Иллуги, который пытался сохранить остатки достоинства, сдался, и позволил себе просто чувствовать — тепло, нежность, заботу, и ту самую эйфорию, которая накрывала его волнами, смывая всё напряжение, все страхи, всю боль, которую он носил в себе так долго. — Флинс, — прошептал он, уже теряя нить реальности. — М? — альфа не останавливался, и его пальцы выписывали на пояснице омеги замысловатые узоры, которые, казалось, были высечены в его памяти навсегда. — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью, — сказал Иллуги, и в его голосе была мольба, которую он пытался замаскировать под шутку. — Не остановлюсь, — ответил Флинс, и в его голосе звучала улыбка. — Я только начал. И он продолжил — медленно, ритмично, изучая каждую реакцию омеги, каждую дрожь, каждый вздох, и чувствуя, как его собственное тело откликается на эту близость, но он отодвигал свои желания на второй план, потому что сейчас главным было не его удовольствие, а то, чтобы Иллуги понял наконец, что его тело — не враг, не предатель, не источник боли, а удивительный, уникальный механизм, который способен дарить наслаждение, если с ним обращаться правильно, с любовью и уважением. Но хорошего понемногу. Флинс стянул разомлевшего, почти текучего омегу с кровати, и тот даже не пикнул в знак протеста — только удовлетворённо вздохнул, когда сильные руки подхватили его под ягодицы, и он оказался прижатым к широкой груди, а его ноги автоматически обвили талию альфы, потому что это было удобно, правильно и, кажется, они оба уже привыкли к такой переноске. По пути на кухню Иллуги успел пару раз лизнуть шею Флинса, просто потому что она была близко, и пахла хвоей, и хотелось сделать что-то ласковое, необязательное, но от этого ещё более ценное. На кухне его снова усадили на столешницу из чёрного мрамора. Иллуги блаженно прикрыл глаза, подставив лицо солнечным лучам, которые лились из панорамного окна, и подумал о том, что это, наверное, незаконно — так сильно кого-то любить, так безоговорочно доверять, так растворяться в человеке, который ещё недавно был чужим, а теперь стал центром вселенной. Ему казалось, что Флинс относится к нему не как к человеку, а как к чему-то хрупкому, драгоценному, что нужно беречь, лелеять, оберегать от любого дуновения ветра, и это было так непривычно после лет холодного равнодушия, что у него иногда перехватывало дыхание от одной мысли, что это всё — правда, и это всё — его. Пока омега нежился, Флинс успел сходить к стиральной машине. Ночью у них была внеплановая стирка и альфа, который привык ко всяким техническим новшествам, но всё равно иногда забывал о них, внутренне порадовался, что купил модель с функцией SteamRefresh Pro — это когда машина после окончания цикла не даёт белью залежаться и протухнуть, а каждые полчаса подаёт в барабан лёгкий пар с ионами серебра, который убивает бактерии, освежает ткань и не даёт появиться тому самому затхлому запаху, который обычно появляется, если забыть вынуть вещи на пару часов. Благодаря этой системе их вещи, пролежав в машине всю ночь, были не только сухими, но и пахли так, будто их только что погладили утюгом с отпаривателем, и Флинс, открыв дверцу, достал одежду Иллуги, в которой омега приехал вчера, — аккуратно сложил её и принёс на кухню, положив на соседний стул. Иллуги краем глаза следил за его перемещениями, почувствовал укол чего-то тёплого. — Ты чего? — спросил Флинс, заметив его влажные глаза, и подошёл ближе, встал между его раздвинутых колен, упёршись ладонями в мрамор по обе стороны от его бёдер. — Так, — юноша сделал вид, словно рассуждает о чем-то своём вслух. — Вспомнил, как мы вчера наслаждались друг другом. Флинс наклонился и поцеловал его в лоб, в переносицу, в кончик носа, в уголок губ, и эти поцелуи были лёгкими, как бабочки, но от них внутри разгорался пожар. — Привыкай, — сказал он, отстраняясь, и его глаза блестели. — Теперь это будет всегда. Иллуги улыбнулся, чувствуя, как солнце греет его спину, а дыхание Флинса — губы, и подумал, что, наверное, это и есть рай. Пока влюблённые наслаждались друг другом — пока Флинс целовал его веки, скулы, уголки губ, а Иллуги подставлялся под них, как кот под ласковую руку, запрокидывая голову и позволяя солнцу золотить его ресницы, — альфа между делом, словно невзначай, провёл кончиком носа по его шее, от яремной ямки до самого уха, втягивая знакомый запах. — Слушай, — сказал он, не отрываясь от этого занятия, потому что шея Иллуги была его личной слабостью, которой он не собирался стыдиться, — в твоём плане реабилитации, который я лично утверждал, скоро близится повторное обследование. Лаума будет ждать тебя на следующей неделе. Ты помнишь? Иллуги, который как раз в этот момент наслаждался тем, как пальцы Флинса перебирают его волосы, отросшие за последние недели и теперь вьющиеся на концах, открыл глаза и удивлённо моргнул. — Забыл, — признался он честно, и в его голосе не было ни капли сожаления, только та самая, ленивая беззаботность, которая бывает у людей, привыкших, что кто-то думает за них. — Но это же не беда. У меня есть тот, кто напомнит. Он скрестил ноги на торсе Флинса, притягивая его ближе, и его пятки упёрлись в поясницу альфы. — Ты лис, — сказал Флинс, и в его голосе было только восхищение. — Хитрый, красивый лис, который знает, что я никуда не денусь. А теперь — завтрак. Потому что я, может, и готов питаться тобой, но тебе нужно что-то более существенное. Иллуги, который сидел на столешнице, чуть откинувшись назад и поставив руки сзади себя, чтобы удержать равновесие, вдруг улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Флинса внутри всё переворачивалось — кокетливой, почти порочной, но в то же время такой открытой и настоящей, что хотелось смотреть на неё и никогда не отводить взгляд. — А чем я тебе не завтрак? — спросил он, и его голос был низким, мурлыкающим, и он чуть развёл колени, демонстрируя себя. Футболка задралась ещё выше, и трусы, которые, кажется, были единственным, что мешало ему быть совсем уж откровенным. — Смотри, какой я аппетитный. Флинс навис над ним. — Я понимаю, что ты шутишь, — прошептал альфа. — Но лучше тебе так не разводить свои ножки передо мной. Потому что я, знаешь, человек слабый. А ты — слишком соблазнительный. Он отстранился, подмигнул и, прежде чем Иллуги успел ответить, развернулся и направился к плите. Омега, оставшись на столешнице, проводил его взглядом, полным обожания, и, вздохнув, спрыгнул вниз, потому что завтрак — это, конечно, хорошо, но сначала нужно было привести себя в порядок. Он прошлёпал босыми ногами в ванную, и пока его не было, альфа успел поставить на плиту сковороду, нарезать овощи, взбить яйца с молоком и добавить туда сыр, который натёр на мелкой тёрке, и запах яичницы, смешиваясь с утренним солнцем и ароматом кофе, наполнил кухню такой уютной атмосферой, что Флинс, помешивая омлет лопаткой, почувствовал, как его сердце наполняется чем-то огромным, невыносимо светлым. Иллуги вернулся — посвежевший, с влажными волосами, зачёсанными назад, а ключице был едва заметный след от вчерашнего укуса, который виднелся из-за широкого ворота. Он подошёл к Флинсу сзади, обнял, прижался щекой к его спине и выдохнул: — Пахнет вкусно. Я голоден. Они сели за маленький столик у окна, напротив друг друга, и солнце освещало их лица, и в этой тишине, нарушаемой только звоном вилок и редкими, тихими репликами, было столько мира, столько покоя и счастья, что Иллуги, глядя на Флинса, который с аппетитом ел омлет, вдруг подумал: а ведь это только начало. У них будут ещё завтраки, и обеды, и ужины, и ссоры, и примирения, и болезни, и радости, и всё то, из чего состоит настоящая жизнь. И он хотел этого. Он хотел всего этого с этим человеком. И, кажется, впервые в жизни он не боялся будущего. Пришла пора прощаться, и это оказалось неожиданно трудно — труднее, чем Иллуги мог себе представить, когда ещё утром они лежали в обнимку и строили планы на будущее. Теперь он ходил за Флинсом ручным зверьком, который боится, что хозяин исчезнет, как только выпустит его из виду: он сопровождал альфу в спальню, когда тот пошёл переодеваться, стоял в дверях ванной, пока Флинс чистил зубы, и даже попытался пройти за ним в туалет, но был выставлен вон с мягким, но настойчивым: «Иллуги, здесь я как-нибудь сам». Омега обиженно надул губы, но остался ждать под дверью, прислонившись спиной к стене и слушая, как шумит вода, и чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли, что скоро они расстанутся, пусть и ненадолго, но это «ненадолго» сейчас казалось вечностью. Дорога до дома его матери заняла полчаса, и эти полчаса они почти не говорили — только держались за руки, переплетя пальцы, и Флинс иногда подносил его ладонь к губам и целовал костяшки, и Иллуги смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, деревья, машины, и думал о том, что этот город, который он всегда считал чужим и враждебным, вдруг стал почти родным, потому что в нём был Флинс. Внедорожник остановился у ворот, и омега, который ещё минуту назад чувствовал себя почти спокойно, вдруг понял, что не хочет выходить. Не хочет открывать дверь, не хочет отстёгивать ремень, не хочет делать ни одного движения, которое приблизило бы их расставание. — Мы приехали, — сказал Флинс, и его голос был тихим, почти грустным, и он сам не торопился выключать двигатель. — Я вижу, — ответил Иллуги, не двигаясь с места. Они сидели так несколько секунд, а потом омега, словно сбросив оцепенение, повернулся к альфе, отстегнул ремень, перегнулся через центральную консоль и повис у него на шее — откровенно, по-детски, прижимаясь всем телом, пряча лицо в его плече, вдыхая запах хвои. — Не хочу уходить, — прошептал он, и его голос был приглушённым тканью рубашки Флинса. — Знаю, — ответил альфа, и его руки обвили талию омеги, прижимая его крепче, и он уткнулся носом в его макушку. Это неудобно, но им было всё равно. — Я тоже не хочу тебя отпускать. Он целовал его в висок, в щёку, в губы, и эти поцелуи были какими-то почти печальными. — Ты мне позвонишь? — спросил омега, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Конечно да, — серьёзно ответил Флинс. — И вечером и завтра утром. Я теперь буду звонить тебе так часто, что ты попросишь меня отстать. — Не попрошу, — Иллуги улыбнулся, и его улыбка была мокрой от слёз, которые он не заметил, как потекли. — Никогда не попрошу. Флинс вытер его щёки большим пальцем, поцеловал в кончик носа и сказал: — Иди. А то я сейчас развернусь и увезу тебя обратно. Наверное, твоя матушка такого не оценит. — Она будет только рада, — всхлипнул Иллуги, но всё же выпутался из его объятий, открыл дверь, вышел из машины и захлопнул её, чувствуя, как ноги становятся ватными, а сердце — таким тяжёлым, что, кажется, оно вот-вот выпадет из груди. Внедорожник какое-то время не уезжал. Флинс смотрел на него через тонированное стекло, и Иллуги видел его силуэт, и ему хотелось броситься обратно, но он не сделал ничего. Он стоял, прислонившись к столбу ворот, и смотрел, как машина медленно трогается с места, как она сворачивает за угол, как исчезает, оставляя после себя только запах бензина и пустоту. И только когда внедорожник скрылся из виду, Иллуги развернулся и пошёл в дом — медленно, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом, как его тело помнит прикосновения Флинса, как его губы помнят его поцелуи, как его нос всё ещё ловит его запах, который, кажется, пропитал одежду, волосы, кожу. Он вошёл в прихожую, скинул обувь, и из гостиной вышла мать с чашкой чая в руках. — Как съездили? — спросила она, не глядя на него, а делая вид, что словно ничего не происходит. — Хорошо, — ответил Иллуги, проходя мимо неё в свою комнату, и его голос был ровным, спокойным, но в нём слышалось что-то новое, чего мать не замечала раньше. — Очень хорошо. Женщина смотрела на него поверх своей чашки с травяным чаем, и её глаза — такие же светлые, как у сына, такие же внимательные, но с той особенной, выстраданной мудростью, которая появляется только у омег, проживших долгую жизнь в тени чужих амбиций, — лучились тихим, понимающим светом. Она не задавала вопросов, не требовала отчётов, не пыталась вытянуть из него подробности, которые он, возможно, ещё не был готов выдать, но Иллуги знал: ей не нужно слов, чтобы увидеть, как он изменился. Он сиял ровным, спокойным, внутренним светом, который идёт откуда-то из глубины, из того самого места, где ещё недавно была только ледяная, выжженная пустота. Старшая омега, которая за годы жизни научилась читать чужие души по едва уловимым движениям бровей и изгибам губ, улыбнулась про себя и подумала, что, наверное, подробностей ждать долго не придётся — слишком уж они с сыном близки, слишком многое привыкли делить, чтобы он мог утаить от неё такое счастье. Служанка, вынырнувшая из кухонных недр с полотенцем в руках, радостно поприветствовала Иллуги и, не скрывая своего любопытства, пригласила его к столу, потому что обед как раз поспел, и матушка уже накрыла в малой столовой, что выходит окнами в старый яблоневый сад. Иллуги согласился, хотя есть особо не хотелось — внутри него всё ещё жило то странное, сытое чувство, которое остаётся после долгих объятий и поцелуев, и казалось, что еда сейчас будет лишней, почти неуместной, но отказывать матери, которая явно ждала его за столом, было бы невежливо, да и сам он понимал, что телу нужно топливо, даже если душа парит где-то в облаках. Они сели в столовой, где пахло старым деревом, сушёными травами и чем-то неуловимо домашним, и служанка подала запечённую форель с овощами гриль и молодым картофелем, посыпанным укропом — блюдо простое, но такое аппетитное, что даже Иллуги, не чувствовавший голода, обратил на него внимание. Он мечтательно ковырял рыбу вилкой, отделяя нежное розоватое мясо от костей, и его мысли были где-то. Хозяйка, наблюдавшая за ним с той особенной, терпеливой лаской, которая бывает только у родителей, дождалась, пока служанка выйдет, и всё же не удержалась от желания разделить с сыном его радость, услышать его голос, увидеть, как он рассказывает о том, что делает его счастливым. — Ну, — сказала она, подперев щёку рукой и глядя на него с лёгкой, понимающей усмешкой, — что же этот твой Флинс такого сделал, что ты вообще покинул планету? Я, конечно, не слепая, все вижу, но мне, знаешь, интересны подробности, хотя бы самые общие. Иллуги поднял на неё глаза, и его улыбка была такой счастливой, такой открытой, что мать на секунду забыла, как дышать — потому что она не видела этого выражения на лице сына с тех пор, как он был маленьким мальчиком, который верил, что мир устроен справедливо. — Достаточно, — ответил он, и в этом коротком слове было столько всего, что старшая омега не стала настаивать, только кивнула, принимая его ответ как данность, как обещание, что когда-нибудь, может быть, он расскажет больше. Она отпила чай, поставила чашку на блюдце и, сделав вид, что увлечена процессом, спросила как бы между делом, небрежно, но Иллуги, знавший её повадки, сразу понял, что вопрос был продуман заранее: — А не хочет ли твой новый жених приехать к нам на какие-нибудь выходные? Всё-таки у нас тут природа, воздух хороший, яблони цветут, тишина. Ему, городскому, наверное, полезно будет отдохнуть от этой его суеты. Да и мне хотелось бы познакомиться с ним поближе, а не мельком, как в прошлый раз. Подумай, пригласи, если он не против. Иллуги пожал плечами, чувствуя, как внутри разливается тепло от одной мысли, что Флинс может быть здесь, в его этом доме. — Спрошу у него, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскользнула радость, которую невозможно скрыть. — Думаю, он не откажется. А потом, помолчав и отложив вилку, он добавил уже другим тоном — более серьёзным, потому что реальность напоминала о себе: — Меня ждут в клинике на следующей неделе. Повторные обследования. Лаума хочет посмотреть, как идёт восстановление. Мать кивнула, и её лицо стало чуть более напряжённым, но она не стала расспрашивать о деталях, только сказала: — Хорошо. Я съезжу с тобой, если хочешь. — Не надо, мам, — Иллуги накрыл её руку своей, и его пальцы были тёплыми, живыми. — Флинс обещал меня отвезти. И забрать. И вообще, он теперь, кажется, будет меня везде сопровождать. Старшая омега посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, а потом улыбнулась. *** Субботний вечер тянулся вязко, как патока, и старший альфа, развалившись в кожаном кресле посреди просторной гостиной, где царил полумрак, потягивал виски — терпкий, сорокалетний, который он открыл по случаю, хотя того, по сути, ещё не было. В доме висела тишина, нарушаемая только потрескиванием камина. Так-то на дворе стоял конец апреля, но ему нравилось смотреть на огонь, нравилось чувствовать этот древний, почти языческий уют, которого он никогда не умел создавать, но всегда мог купить. Около него, как мотылёк у лампы, вился эскортник — молодой, смазливый омега, которого он нанял для сегодняшнего мероприятия, чтобы не выглядеть белой вороной среди партнёров, пришедших с половинками. Парень был одет в почти прозрачное платье, без бретелек, с небольшим пуш-апом в области груди, который придавал его фигуре ту самую, хрупкую, почти кукольную утончённость, и он то и дело поправлял волосы, стрелял глазками, томно вздыхал и тёрся плечом о плечо альфы, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. Но та не приходила. Старший альфа смотрел на него бесстрастно, как смотрят на мебель — нужную, но не вызывающую эмоций, и в его взгляде не было ни желания, ни даже простого любопытства. Эскортник, который за годы работы привык читать клиентов по движениям бровей и изгибам губ, чувствовал это равнодушие всем телом, и оно его раздражало — не потому, что он хотел нравиться именно этому мужчине, а потому, что его профессия требовала результата, а его не было. Он залез на колени к альфе, провёл пальцами по его шее, наклонился, чтобы прошептать что-то многообещающее на ухо, и уже приготовился к тому, что сейчас его или прижмут к себе, но в этот момент дверь в гостиную без стука распахнулась, и на пороге появилась помощница в строгом костюме, с папкой в руках, и её лицо было таким же бесстрастным, как у её хозяина, но в глазах горел огонёк, который был понятен только одну в этом помещении. Глаза мужчины моментально сверкнули — в них вспыхнул интерес, живой, острый, который не появлялся весь этот вечер, — и он, не церемонясь, спихнул с себя прилипчивую игрушку, отправив его на диван, где тот растерянно охнул, поправляя платье, которое неприлично задралось. Альфа не обратил на это внимания. Он достал из внутреннего кармана пиджака толстый бумажник, вытянул оттуда пару купюр достойного номинала, не глядя положил на столик и бросил короткое, холодное: — Быстро убирайся. Эскортник, который за годы работы привык к разным исходам, даже к таким, резво подхватил деньги, поправил одежду и, не говоря ни слова, выскользнул из комнаты, оставляя за собой шлейф сладких духов и тихое, почти неслышное «до свидания», на которое никто не ответил. Альфа выпрямился, поставил бокал с виски на столик и протянул руку к папке, которую девушка уже положила перед ним. — Ну? — спросил он, и в его голосе звучало нетерпение, которое он даже не пытался скрыть. — Всё готово, — ответила альфа, и её голос был ровным, как всегда, но в нём чувствовалась та самая, почти незаметная гордость человека, который справился с задачей, которую многие сочли бы невыполнимой. — Брак восстановлен. Документы оформлены, подписи собраны, печати поставлены. Со следующего понедельника Иллуги снова ваш супруг по закону. Мужчина открыл папку, пробежался глазами по бумагам, и его губы растянулись в холодной, почти звериной улыбке от осознания собственного могущества, когда ты можешь переписать реальность под себя, даже если для этого нужно наступить на горло закону, этике и здравому смыслу. — Хорошо, — сказал он, закрывая папку и откидываясь на спинку дивана. — Очень хорошо. Теперь дело за малым — сообщить об этом нашему дорогому омеге. Он кивнула, но не ушла, потому что знала: у хозяина всегда есть ещё пара поручений, которые он приберегает на потом. — И ещё, — добавил он, не глядя на неё, а глядя куда-то в огонь камина, — подготовь повестку в суд. Пусть Иллуги явится для подтверждения восстановления брака лично. У него будет неделя, чтобы добровольно подчиниться. Если нет — будем действовать через приставов. — Поняла, — девушка сделала пометку в своём блокноте и, дождавшись короткого кивка, развернулась и вышла, оставляя альфу одного. Он остался сидеть в полумраке, с папкой на коленях, и чувствовал, как внутри него разгорается холодное, торжествующее пламя. Он не знал, что будет дальше — как отреагирует его сын, как поведёт себя Иллуги, чем обернётся эта его маленькая победа. Но ему было всё равно. Он был альфой, он был победителем, и он привык, что мир подчиняется ему, а не наоборот. Он взял бокал, допил виски одним глотком, и в тишине гостиной, нарушаемой только треском камина.

***

Очередные выходные, и Флинс снова появился у ворот с самым невинным видом, будто он не собирался похищать единственного сыночка из домашнего гнезда, чтобы утащить в свою полухолостяцкую норку на два дня. Но в этот раз всё было иначе — без лихорадочной спонтанности, когда вещи собираются на коленке. Иллуги подготовился основательно: пока альфа и старшая омега любезно беседовали в гостиной, попивая травяной чай и обсуждая погоду и, кажется, успехи Флинса во врачевании, которые на самом деле были просто предлогом, чтобы получше рассмотреть потенциального зятя, он уже закончил сборы — компактная сумка с вещами на два дня, и самое главное, то, что он спрятал под мешковатой кофтой и широкими штанами, от чего у него самого перехватывало дыхание, когда он смотрел на себя в зеркало. Всю неделю он был сам не свой — пребывал в каком-то странном, приятном предвкушении, сам не понимая, откуда оно берётся и куда девается его привычная, немного циничная собранность. Его нежная омежья натура, которую он так долго прятал за колючками и отстранённостью, вдруг расцвела — буйно, почти неприлично, и он ловил себя на том, что выбирает в интернете кружевные комплекты, рассматривает чулки, гладит тонкий шёлк пальцами, ещё не зная, для чего всё это. А потом заказ пришёл, и он, посмотрев на себя в зеркал, подумал, что да, это то, что нужно. Или, может быть, то, что он хотел подарить Флинсу. Чтобы не выдать сюрприз раньше времени, сверху он натянул всё самое объёмное — светлую байку, и широкие штаны, в которых терялась его фигура. Но чашки лифа, увы, немного проступали, создавая под тканью подозрительные выпуклости, и он надеялся, что никто не заметит, или не придаст этому большого значения. Подумаешь, обычное белье надел. Когда он вышел из своей комнаты в сопровождении служанки, которая несла небольшую сумку и, кажется, всё понимала, потому что её лицо было красным, как помидор, и она старательно отводила взгляд, две фигуры уже стояли в коридоре — улыбающаяся матушка и альфа. Иллуги, увидев его, почувствовал, как внутри всё вспыхивает и, не сдерживая порыва, побежал к к нему, намереваясь запрыгнуть на него, как делал это уже сотню раз, потому что это было их привычное приветствие. Но Флинс оказался быстрее — в момент прыжка, когда омега уже оторвал ноги от пола, альфа развернулся к нему лицом, подхватил его под бёдра, поймал в воздухе и прижал к себе, и Иллуги, оказавшийся в его руках, обхватил его талию ногами и рассмеялся. — Ну надо же, — сказал Флинс, и его голос был низким, почти мурлыкающим, и он смотрел на омегу снизу вверх, чуть запрокинув голову, и его глаза блестели. — Ты уже настолько нетерпелив, что готов запрыгивать на меня при матери? Не дождался, пока мы уедем? — А ты хотел, чтобы я чинно шёл рядом, сложив ручки? — парировал Иллуги, обвивая его шею руками и прижимаясь ближе, чувствуя, как тепло альфы проникает сквозь слои одежды, как его собственное сердце колотится где-то в горле. — Не дождёшься. Я теперь всегда буду так делать, поэтому привыкай. Старшая омега, стоявшая в дверях гостиной, смотрела на эту картину и блаженно улыбалась, и в её улыбке было столько облегчения и надежды, что, казалось, она вбирала в себя всё то, что не могла выразить словами. Она смотрела на сына — на его раскрасневшиеся щёки, счастливые глаза, на то, как он висит на этом мужчине, будто всю жизнь только тем и занимался, — и думала о том, что, наверное, всё-таки успеет дожить до внуков. Иллуги, который каким-то шестым чувством уловил направление её мыслей, развернулся в руках Флинса — ловко, по-кошачьи, — и, глядя на нее, сказал. — Матушка, вы не такая старая, чтобы уже задумываться о внуках. Мы ещё поживем для себя. — Для себя — это хорошо, — ответила она, не переставая улыбаться, и её голос был мягким, — но и о нас, стариках, не забывайте. Нам тоже радость нужна. Флинс, который всё это время держал Иллуги, не отпуская, вдруг серьёзно посмотрел на хозяйку и спокойно сказал: — Всё будет, не переживайте, но нужно ещё немного подождать — пусть его организм окрепнет, а тогда, я уверен, Иллуги родит мне не одного прекрасного малыша. Омега слушал этот разговор, чувствуя, как его щёки заливает краска, потому что обсуждать такие вещи при матери, да ещё и висеть при этом на альфе, было как-то слишком откровенно, вдруг фыркнул, высвободился из рук Флинса, сполз на пол, взял у служанки сумку и, подойдя к матери, обнял, пряча лицо в её плече. Он отстранился, поцеловал мать в щёку, и, не глядя на альфу, который стоял, прислонившись к косяку, с выражением крайнего умиления на лице, направился к выходу, чувствуя, как его собственное тело вибрирует от предвкушения. Дорога прошла довольно спокойно — насколько оно вообще может быть. Иллуги листал соцсети, иногда комментируя особенно забавные посты, иногда замолкая надолго, уткнувшись в экран, и альфа, сосредоточенный на дороге, не мешал ему, только иногда бросал короткие, тёплые взгляды на его профиль, освещённый светом телефона. В машине играло что-то тихое, и этот фон делал поездку почти медитативной. На одном из светофоров, когда они остановились в длинной череде машин, сверкая стоп-сигналами в вечерних сумерках, Флинс, повернув голову, поинтересовался, глядя на омегу с лёгким прищуром: — Что ты там удумал? Выглядишь так, будто замышляешь нечто грандиозное. Иллуги, не отрываясь от телефона и сохраняя на лице выражение невинности, достойное выпускницы монастырской школы, переспросил, чуть растягивая слова: — О чём ты? — О том, — Флинс сделал паузу, и его голос стал ниже, — что ты всю неделю был сам не свой. Иллуги медленно повернул голову, и в его глазах с поволокой, зажглись те самые, знакомые уже чёртики. — Наверное, ты ошибся, — сказал он, и в его голосе звучала такая ложь, что Флинс невольно усмехнулся. — Я просто люблю свободу движений. И вообще, не отвлекайся на светофоре, а то мы никогда не доедем. — Не переживай, — пообещал альфа, нажимая на газ, потому что свет загорелся зелёным. — Тогда я сам проверю свои догадки дома. Он сказал это таким тоном, что Иллуги, не выдержав, хихикнул, но тут же сделал вид, что кашляет, и снова уткнулся в телефон, чувствуя, как внутри него всё трепещет. Уже в квартире — в их квартире, как про себя называл её Иллуги, хотя официально она всё ещё принадлежала только Флинсу, — альфа, откинув сумку омеги в прихожей — она потом, вещи успеют — и активно зажимал его, нежа и пощипывая за впалые бока, которые, спасибо регулярным ужинам, уже не были такими острыми, но всё ещё напоминали о пережитом. Флинс иногда боялся, что в порыве игры и постоянной борьбе за контроль, он переборщит с силой — его руки были большими, привыкшими к тяжестям, а тело омеги — хрупким, будто фарфоровым, и однажды он уже заметил синяк на его запястье, который появился от того, что он просто держал его чуть крепче обычного. Иллуги тогда сказал, что это ничего, что ему даже нравится, но Флинс всё равно старался быть осторожнее, хотя это было трудно, когда омега сам провоцировал, извивался, кусался и дразнил. — Ну-ка, — сказал он, уже потянувшись к края кофты, чтобы стянуть ее через голову, — давай посмотрим, что там под этим мешком. Я, между прочим, говорил, что здесь ты будешь носить только мои вещи. Иллуги, который в этот момент как раз пытался увернуться от его рук — и не очень успешно — вдруг замер, перехватил его запястья и сказал: — Нет. Я сам переоденусь. В его голосе прозвучало что-то такое, от чего Флинс, удивлённо приподняв бровь, отпустил его и отступил на шаг, рассматривая омегу с новым, более внимательным выражением. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было обиды, только любопытство. — Сам так сам. Держи. Он протянул Иллуги знакомую футболку, мягкую и омега, приняв её, уже собрался уйти в спальню, но Флинс, словно вспомнив что-то, добавил: — Не забудь штаны в сумке. Иллуги кивнул, быстро выудил их из сумки — мягкие, из хлопка, тёмно-синие, — и, оставив альфу в прихожей, скрылся в спальне, плотно притворив за собой дверь. Он переоделся быстро — настолько быстро, насколько позволяли дрожащие от волнения руки, — снял все и в зеркале на мгновение мелькнуло отражение. Он посмотрел на себя, выдохнул, натянул футболку Флинса, скрывая всё, что должно быть скрыто, — и домашние штаны, которые сидели свободно, не облегая. В зеркале теперь был просто омега в чужой одежде, и только если присмотреться, можно было заметить, как под мягкой тканью футболки угадываются кружева, и как чулки, если задрать штанину, виднеются у щиколоток. Но это была тайна, и он хотел, чтобы Флинс открыл её сам — не сразу, а когда наступит подходящий момент. Он вышел в кухню-гостиную, и первое, что увидел, — это Флинса, который стоял у огромной плазмы, занимавшей полстены, и листал музыкальные каналы, пока не нашёл что-то подходящее — какой-то клип с медленным, тягучим ритмом, и музыка, поплывшая из встроенных колонок, была такой объёмной, такой глубокой, что, казалось, она заполняла собой всё пространство и проникала в самую душу. Колонки были действительно великолепными — Иллуги слышал их в прошлый раз, но тогда они не включали музыку, и теперь он понял, что терял. — Нравится? — спросил Флинс, не оборачиваясь, но чувствуя его присутствие, потому что запах омеги, слабый, но уже узнаваемый, заполнил комнату. — Очень, — ответил Иллуги, подходя ближе, и в его голосе заиграла томная нотка, которая появлялась, когда он хотел что-то попросить, но не знал, как. Он встал рядом, почти вплотную, и, глядя на Флинса снизу вверх, заговорил заговорщическим шёпотом, и его глаза, влажные, блестящие, смотрели так, будто он собирался сообщить нечто страшно секретное: — Флинс, можно я попользуюсь твоим ноутбуком? Я готовлюсь к вступительным экзаменам, а там нужно повторить некоторые темы. Альфа, который ожидал чего угодно — откровений, признаний, даже капризов, — но только не этой почти деловой просьбы, удивлённо на него посмотрел. Он знал, что Иллуги решил поступать на инженерный факультет — и сам сначала удивился выбору омеги, потому что эта специальность считалась подходящее явно не омегам, да и вообще, Иллуги, с его тонкой душевной организацией, казался ему скорее гуманитарием. Но потом, подумав, решил, что это даже хорошо — инженерия даёт практические навыки, востребованность, независимость, а последнее, как он успел понять, была для омеги важнее всего. — Конечно, — сказал он, оборачиваясь и кивая в сторону стола в углу, где стоял закрытый ноутбук. — Бери. Только пароль… — Я знаю, — перебил Иллуги, и в его голосе прозвучала усмешка. — Ты его не менял с прошлого раза. А я, знаешь, внимательный. Он подошёл к столу, сел в кресло, открыл устройство, и через несколько секунд экран ожил, заливая его лицо мягким, голубоватым светом. Флинс остался стоять у окна, и смотрел на него, на его профиль, на то, как пальцы, тонкие, быстрые, бегают по клавишам, на то, как свет падает на его скулы, на губы, на ресницы, и думал о том, что этот человек, который сидит сейчас перед ноутбуком и штудирует лекции, ещё пару недель назад лежал в больничной палате, боясь лишний раз пошевелиться. Музыка играла, где-то за окном темнело, и Иллуги, чувствуя на себе его взгляд, улыбнулся в экран, не оборачиваясь. Флинс тоже занялся своими рабочими делами — устроился в кресле, с планшетом в руках, иногда что-то печатая, иногда отвечая на сообщения, которые приходили с завидной регулярностью даже в выходной. Он работал молча, сосредоточенно, но каждые полчаса отрывался, подходил к Иллуги, который, склонившись над ноутбуком, составлял какие-то конспекты и заполнял документы, и либо целовал его в макушку, либо просто стоял рядом, положив руку на плечо, и смотрел. Иллуги не отвлекался — или делал вид, что не отвлекается, — но каждый раз, когда альфа касался его, внутри разливалось тёпло, от которого хотелось отложить всё и прижаться, но он сдерживался, потому что учёба была важна, а Флинс и так был рядом. Прошло пару часов, и за окном город зажигал огни, и они, проникая сквозь панорамное стекло, ложились на пол длинными, золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки. Флинс отложил планшет, поднялся и, как хозяин, организовал что-то вроде ужина — лёгкого, чтобы не перегружать желудок перед сном. Нарезал овощи, достал из холодильника какой-то лёгкий соус, подогрел в духовке несколько тостов с сыром, и всё это выглядело так аппетитно, что Иллуги, который не хотел отрываться от дел, всё же закрыл ноутбук и пересел за стол, чувствуя, как усталость приятно разливается по мышцам. Альфа поставил перед ним тарелку, а рядом — небольшую пластиковую папку с какими-то бумажками, прозрачную, с защёлкой, и Иллуги, потягивая густой сок-пюре из красивого матового стакана, который Флинс где-то откопал в недрах кухонного шкафа. Он был таким приятным на ощупь, что хотелось просто вертеть его в руках, кивнул на папку и спросил, лениво, почти без интереса: — Это что? Флинс, который уже сидел напротив и намазывал паштет на тост, ответил, не поднимая глаз, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся: — Там все направления и талоны к нужным врачам на следующую неделю. Чтобы ты потом не сидел в очередях и не терял время. Лаума составила список, я добавил кое-кого из смежных специалистов — эндокринолога, диетолога, пару анализов, которые лучше сдать в определённые дни. Всё расписано по часам, даже маршруты по клинике отмечены, чтобы ты не заблудился. Иллуги замер, чувствуя, как внутри, где-то в груди, разливается то самое, щемящее чувство, которое появлялось всякий раз, когда он понимал, насколько Флинс заботится о нём — не показно, не громко, а так, по-тихому, будто это было самым естественным делом на свете. Он открыл папку, пробежался глазами по бумагам — аккуратно напечатанные направления, талоны с временем, даже схема этажей, где было отмечено, куда идти, — и его пальцы дрогнули, сжимая край стакана. — Ты… — начал он, но слова застряли в горле, потому что их было слишком много. — Что? — Флинс поднял на него глаза, и в его взгляде, спокойном, тёплом, не было ни тени пафоса, только простая, живая забота, которая не нуждалась в благодарности. — Ты невыносим, — выдохнул Иллуги, и в его голосе прозвучала улыбка. — В хорошем смысле. Спасибо. — Не за что, — ответил альфа, откусывая от тоста, и его лицо было таким будничным, будто так и должно быть. — Это моя работа — следить за твоим здоровьем. И не только как врача, но и как.. Он замолчал, не договорив, и Иллуги, который знал, что он хотел сказать, не стал настаивать — только взял его руку, лежащую на столе, переплёл их пальцы и сжал, и этот жест был красноречивее любых слов. *** Пришло время готовиться ко сну, и Флинс, как заботливый хозяин и, кажется, человек, который получал искреннее удовольствие от того, что может заботиться об омеге в таких простых вещах, отправил Иллуги в душ первым, а сам остался убирать признаки их недавней трапезы — собрал тарелки, протёр стол, сложил остатки еды в холодильник. В душе он был быстр — не потому, что спешил, а потому, что нервничал, и эта нервотрёпка, которую он сам себе устроил, была такой глупой и неуместной после всего, что между ними уже было, но он ничего не мог с собой поделать. Он выключил воду, вытерся, и когда его взгляд случайно упал на зеркало, он замер. Оттуда на него смотрел некто в чёрном кружеве — чулки на силиконовой резинке, которые заканчивались высоко на бедре, оставляя соблазнительную полоску голой кожи, трусики, такие невесомые, что, казалось, они сотканы из паутины, и кружевные чашки лифа, которые, хоть и были полупрозрачными, делали грудь почти неприлично соблазнительной. Он смотрел на себя и чувствовал, как щёки заливает краской — не от стыда, а от того, что этот образ, который он придумал, стал реальностью, и он понятия не имел, как Флинс на него отреагирует. — Вот же комедия, — подумал он, кривя губы в нервной усмешке. Он тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и, чтобы не усугублять, быстро натянул поверх всего этого великолепия свой шёлковый халат — мягкий, скользящий по телу, как вода. Но он, увы, был коротковат, и чулки всё равно виднелись — ажурные, обтягивающие икры, и от этого вид у него был такой, что он сам смутился, но потом махнул рукой: — Ну и пусть. Всё равно уже понятно. Он улыбнулся своему отражению — той самой, чуть виноватой, но отчаянной улыбкой, — высунул нос из ванной и прислушался. В коридоре было темно, только из спальни, приоткрытой, сочился мягкий, приглушённый свет, и оттуда доносилось тихое шуршание — Флинс, кажется, перестилал постель или раскладывал что-то, и этот звук, такой домашний, такой уютный, вдруг успокоил его, вернул немного уверенности. Он тихонько вошёл в спальню и, не раздумывая, в привычном жесте обнял альфу за торс, прижавшись щекой к его широкой спине. Флинс, который как раз расправлял край одеяла, замер на секунду, а потом развернулся, обнимая его в ответ, и его руки легли на талию омеги, и он почувствовал под ладонями шёлк халата, а под шёлком — кружево, и его глаза скользнули вниз, к тому месту, где халат распахнулся, обнажая картинку, и задержались там, и в них что-то зажглось. — Иллуги — начал Флинс почти шёпотом, и он провёл пальцами по бедру омеги, чуть касаясь кружевной резинки чулка, — Ты сегодня решил меня добить окончательно? Или это такой способ сказать, что я тебе нравлюсь? Омега, который внутри весь трепетал, но старался держать лицо, хихикнул — нервно, но игриво, — и, высвободившись из его рук не без труда, потому что альфа, кажется, не хотел его отпускать, сказал, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно: — Иди в душ, а я пока займу самый удобный участок кровати. Он развернулся, забрался на постель с ногами, устроился в самом центре, поджав колени, и, проходя мимо Флинса, игриво задел его рукой так, будто невзначай, и этот жест, почти невесомый, был очень многообещающим. — Хорошо, — сказал он, отступая к двери ванной. — Я быстро. Иллуги уткнулся носом в подушку, пахнущую Флинсом и промурлыкал что-то неразборчивое, после чего альфа, усмехнувшись, скрылся за дверью, оставляя омегу наедине с самим собой. Флинс пробыл в ванной не так долго, потому что собственное желание, бурлящее внизу, требовало выхода, и он не мог заставить себя стоять под прохладной водой вечность, как делал это раньше, когда хотел остудить пыл. Он выключил душ, насухо вытерся, и полотенце, обмотанное вокруг бёдер, было единственным, что отделяло его от того, чтобы выйти к омеге в чём мать. Мокрые волосы опали на спину, провёл ладонью по лицу и, глубоко вздохнув, толкнул дверь спальни. И там, на огромной кровати, в самом центре, поджав колени и уткнувшись носом в подушку, спала его красавица. Иллуги уснул — вот так номер, просто взял и отключился, даже не укрывшись и не сняв халат, который распахнулся, обнажая всю прелесть, что была им скрыта, и полоску голого живота. Флинс замер на пороге, и его лицо сначала вытянулось от удивления, потом расслабилось в усмешке — немного разочарованной и умилённой. Он подошёл к кровати, бесшумно ступая босыми ногами по тёплому полу, и наклонился, разглядывая спящего омегу. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, губы были чуть приоткрыты, и всё его лицо было таким безмятежным, таким спокойным, что у альфы сжалось сердце. Он потянулся к поясу халата, который ослаб, и аккуратно завязал его, прикрывая образ не потому, что стеснялся, а потому, что хотел, чтобы Иллуги проснулся в тепле и уюте, а не замёрз, пока он будет решать свою проблему. Потому что проблема была, и она, увы, никуда не делась — его собственное желание, которое вызвалось видом омеги в чёрном белье, в чулках, в шёлковом халате, который так соблазнительно облегал его тело, не утихло, а, наоборот, разгорелось с новой силой, и теперь он стоял над спящим Иллуги, чувствуя, как член пульсирует под влажным полотенцем, и понимал, что надо что-то с этим делать — и, видимо, самостоятельно. Он тихо, чтобы не разбудить, вышел из спальни, вернулся в ванную, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как холодная плитка касается голой кожи. В полумраке, который разбавляла подсветка зеркала, он сбросил полотенце, и его член, твёрдый, напряжённый, вырвался на свободу, и он провёл по нему ладонью, шипя от собственного прикосновения — не того и не такого, как хотелось бы, но другого выхода не было. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором возник образ Иллуги, каким он был час назад: в чёрном кружеве, с чулками на стройных ногах, с этим счастливым, чуть испуганным взглядом, и тем, как он забирался на кровать. Флинс представил, как стягивает с омеги халат — медленно, почтительно, как оголяется белье, под которыми угадываются соски, уже твёрдые от возбуждения, как он наклоняется и берёт один в рот, чувствуя, как Иллуги выгибается под ним, как его пальцы вцепляются в его волосы, как он стонет — тихо, отчаянно, как в тот раз в коридоре, но теперь не сдерживаясь. Его рука двигалась быстрее, сжимая член, проводя по головке, смазывая каплю предэякулята, которая уже выступила, и он представлял, как входит в омегу — медленно, осторожно, чтобы не причинить боли, чувствуя, как его внутренние стенки сжимаются, пульсируют, принимают, как они оба стонут, и как Иллуги шепчет его имя. Он кончил быстро и резко, почти болезненно, и его сперма брызнула пальцы. Флинс стоял, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а внутри — пустота, которую даже оргазм не мог заполнить, потому что это было не то. Он открыл глаза, посмотрел на себя в зеркало — по-прежнему возбуждённый и неудовлетворённый, — и усмехнулся собственной глупости. Включил воду, вымыл руки, ополоснул лицо и, вытеревшись насухо, натянул чистое белье. Ему больше не нужно было прятать эрекцию, и это было даже облегчением, но на душе всё равно скребли кошки. Вернувшись в спальню, где Иллуги всё так же спал, свернувшись калачиком, и его лицо во сне было таким беззащитным, таким детским, что Флинс, который только что кончал, думая о нём, почувствовал укол совести. Он лёг рядом, осторожно, чтобы не разбудить, притянул омегу к себе, и тот, даже сквозь сон, потянулся к нему, уткнулся носом в его грудь и вздохнул — ровно, спокойно, и от этого вздоха у альфы растаяло всё внутри. Его собственное тело, успокоенное разрядкой, начинает расслабляться, проваливаться в тёплую, сладкую дремоту, и как запах Иллуги — чистый, с едва уловимой сладостью — смешивается с его запахом, и это было единственное, что ему было нужно. Не секс, не похоть, а вот это — быть рядом, чувствовать его, знать, что он в безопасности. *** Утром Иллуги проснулся первым — не от света, не от звуков, а от того, что его тело, привыкшее к режиму, требовало движения, а мозг, ещё сонный, уже начал прокручивать вчерашние события, и от этих воспоминаний его лицо вытянулось в разочаровании. Он лениво ворочался в объятиях альфы, чувствуя, как сильные руки сжимают его даже во сне, и пытался убедить себя, что ничего страшного не случилось, что он просто устал, что они успеют ещё и Флинс не обиделся, но внутри всё равно паршиво — ведь он так старался, так готовился, так хотел устроить этот вечер, а в итоге просто отключился, как выключенный свет, и теперь лежал, уткнувшись носом в грудь альфы, и ненавидел себя за эту слабость. Альфа, почувствовавший копошение даже сквозь сон, машинально прижал его к себе сильнее — инстинктивно, собственнически, и омега, который как раз собирался чуть отодвинуться, чтобы перевернуться на другой бок, вдруг замер, потому что почувствовал, как кое-что твёрдое, горячее и недвусмысленное упёрлось ему в промежность. У альфы стояло неприлично крепко — так, что Иллуги аж воздухом подавился, закашлялся, но тихо, стараясь не разбудить, и его щёки мгновенно залились краской, потому что это было и неловко, и волнительно, и почему-то безумно приятно осознавать, что его близость так действует на этого сильного, сдержанного мужчину. Флинс, к счастью, не проснулся — только чуть нахмурился во сне, перестал улыбаться, и его дыхание стало глубже, ровнее, и тогда Иллуги, в чьей сонной голове вдруг поселились бесы, решил, что выполнить очередную дурость — это очень хорошая идея. Он действовал медленно, осторожно, боясь спугнуть, но неотвратимо. Его рука скользнула вниз по животу альфы, по твёрдым мышцам, по мягкой ткани боксеров, и нащупала там то самое, что так настойчиво прижималось к его телу. Он провёл пальцами по длине, пытаясь на ощупь определить размеры, и должен был признать, что у Флинса всё в нужных местах было не просто хорошо, а, пожалуй, даже за слишком — член был толстым, длинным, пульсирующим, и под его пальцами, казалось, жил своей собственной жизнью, и от этого осознания у Иллуги пересохло во рту, а внутри всё сжалось в сладком, тянущем предвкушении. Он замер, чувствуя, как его собственное тело откликается на эту игру — как соски твердеют, как между ног становится влажно, как сердце колотится где-то в горле, — и уже собрался убрать руку, испугавшись собственной смелости, когда альфа вдруг издал грудной, низкий стон, и его ладони, большие, горячие, скользнули на ягодицы омеги, сжимая, притягивая ближе, и на его губах заиграла счастливая, почти пьяная улыбка, и он, не открывая глаз, прошептал хриплым со сна голосом: — Если ты продолжишь в том же духе, я тебя из этой постели не выпущу ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Так что решай — хочешь ли ты видеть солнечный свет в ближайшее время или тебя устраивает участь постельной пленницы. Иллуги, который от неожиданности дёрнулся, но не смог вырваться из его рук, поднял глаза и встретился с тёмным, горящим взглядом альфы, в котором не было ни капли сна — только желание, и нежность, и хитрая усмешка, которая означала, что он пойман, и теперь ему точно не отвертеться. — Ты не спал? — выдохнул он, и его голос сел, и он откашлялся, чувствуя, как щёки горят огнём. — Спал, — Флинс провёл большим пальцем по его ягодице, массируя, и его член, всё ещё твёрдый, прижался к животу омеги, — пока ты не начала свои исследования, а потом проснулся. И знаешь, очень удачно. Иллуги хотел сказать что-то колкое, что-то вроде «ты извращенец» или «это было научное исследование», но слова застряли в горле, потому что Флинс наклонился и поцеловал его — нежно, почти целомудренно, в уголок губ. — Так что, — прошептал альфа, отстраняясь, и его глаза блестели, — продолжим? Или ты хочешь сначала позавтракать? Потому что я, знаешь, готов и так, и так. Иллуги, конечно, был рад продолжить — его тело откликалось на каждое прикосновение, на каждый шёпот, на этот тёмный, горящий взгляд, который обещал нечто большее, чем просто утреннюю близость. Но внутри, где-то на самом дне, ворочалось смутное, неоформленное разочарование: всё это — то, как Флинс сейчас притягивал его к себе, как его руки скользили по телу, как они оба, кажется, были готовы перейти к делу — было каким-то слишком обыденным, слишком предсказуемым. Вот сейчас его разденут, и они займутся сексом, будто они женатая пара уже двадцать лет, для которой близость давно стала ритуалом, а не праздником. Будто всё это — про рутину, про удовлетворение физиологической потребности, а не про то волшебство, которое он чувствовал вчера, когда надевал кружево и чулки, когда представлял, как Флинс будет смотреть на него, как будет снимать с него этот невесомый шёлк, как будет целовать каждый миллиметр обнажённой кожи. Он выскользнул из-под рук альфы — мягко, но настойчиво, — отодвинулся на безопасное расстояние и сел на кровати, поджав под себя ноги. Халат, завязанный на поясе, сполз с плеча, открывая кружевную бретельку, и он не стал его поправлять. Флинс, оставшийся с пустыми руками, удивлённо приподнял бровь, но не двинулся с места, только его глаза, тёмные, внимательные, скользнули по лицу омеги, пытаясь понять, что случилось. — Знаешь, — сказал Иллуги, — я вчера так старался, трясся от волнения, думал, что ты скажешь, как отреагируешь. А потом приехали, и я так устал, что просто отключился. И сейчас я хочу, чтобы ты посмотрел и оценил мои старания. Он сделал паузу, и, не дожидаясь ответа, сбросил с себя халат. Тёмно-синий шёлк скользнул по плечам, по рукам, упал на постель, и Иллуги остался сидеть перед Флинсом в одном только том, что было под ним, — и свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь неплотно зашторенные окна, залил его фигуру, делая кружево почти прозрачным, а стразы — загораясь миллионами искр. На нём был чёрный комплект, который можно было назвать бельём только с большой натяжкой — скорее, это было произведение искусства, созданное для того, чтобы сводить с ума, чтобы лишать дара речи, чтобы заставлять альф любого пола терять голову. Чашки лифа были полупрозрачными, сотканными из тончайшего кружева, сквозь которое угадывались розоватые ареолы сосков, уже твёрдых от волнения и прохладного утреннего воздуха. По краю каждой чашки, словно драгоценная оправа, тянулась россыпь крупных страз, переливающихся всеми цветами радуги, когда на них падал свет, и от этого казалось, что грудь омеги горит, мерцает, притягивает взгляд как магнит. Между чашками, на грудине, свисала тонкая золотая цепочка, которая соединялась с такой же цепочкой, опоясывающей талию, и от неё, вниз, к самому поясу трусиков, спускались ещё две, с маленькими подвесками в виде крошечных капелек, которые позвякивали при каждом движении, создавая едва слышную, дразнящую музыку. Трусики были не менее откровенными — почти невесомый треугольник кружева спереди, который едва прикрывал то, что должен был прикрывать, и сзади — тонкая полоска, тонущая между ягодиц, оставляющая их полностью открытыми. По бокам, на бёдрах, тоже были цепочки, которые спускались до самых чулок, и крепились к ним маленькими серебряными камушками. Чулки были ажурными, с крупным рисунком, напоминающим паутину, и силиконовая резинка, удерживающая их на месте, оставляла на коже лёгкий, почти невидимый след, который, однако, можно было почувствовать, если провести пальцем. Иллуги сидел, не двигаясь, позволяя Флинсу рассматривать себя, и чувствовал, как его собственное смущение, которое ещё минуту назад заставляло его краснеть, отступает, уступая место странной, пьянящей уверенности. Он видел, как взгляд альфы скользит по его телу — по плечам, по груди, по животу, по бёдрам, по чулкам, — и как его зрачки расширяются, а дыхание становится глубже, чаще. — Ну? — спросил Иллуги, и его голос сочился желанием услышать, что он не зря старался. — Что скажешь? Стоило оно того? Флинс молчал несколько долгих секунд, и в этой тишине, нарушаемой только их дыханием и далёкими звуками просыпающегося города, было столько напряжения, что, казалось, оно вот-вот разорвёт воздух. А потом он выдохнул — долго, прерывисто, и его голос, когда он заговорил, был низким, только восхищение, смешанное с желанием, которое он даже не пытался скрыть. — Ты не представляешь— начал он и замолчал, провёл рукой по лицу, будто пытаясь собраться с мыслями. — как я хочу тебя прямо сейчас. Я, кажется, начинаю понимать, почему ты уснул вчера — ты просто берег силы, чтобы устроить мне сегодня утренний инфаркт. Иллуги, услышав это, улыбнулся. — Не говори уже так, — сказал он, наклоняясь вперёд и проводя пальцем по татуировке на груди Флинса, которую тот носил, — небольшое учащение пульса, подумаешь. Он хотел добавить что-то ещё, но альфа, не выдержав, накрыл его губы своими, и поцелуй был голодным, требовательным. Флинс, который привык контролировать, навалился на омегу, пытаясь прижать его к кровати, зафиксировать его руки над головой, чтобы тот не дёргался, не ускользал, не отвлекал своими бесконечными играми. Но Иллуги, который сегодня был настроен особенно решительно, извивался ужом, уворачивался, подныривал под его руки, и каждый раз, когда казалось, что альфа вот-вот добьётся своего, омега выскальзывал, откатывался в сторону, и оттуда, из безопасного далека, смотрел на него с такой дразнящей, почти наглой улыбкой, что у Флинса внутри всё переворачивалось. — Не так быстро, — прошептал Иллуги, когда Флинс, рыкнув от досады, в очередной раз попытался накрыть его своим телом, но омега, извернувшись, умудрился подставить под его захват не плечи, а бёдра, и альфа, потеряв равновесие, рухнул на подушку, а Иллуги, воспользовавшись моментом, взобрался на него сверху, прижимая его лопатки к постели, и его кружевные чашки, усыпанные стразами, оказались прямо перед лицом Флинса, и тот, не выдержав, лизнул их — влажно, горячо, — и омега, вздрогнув, чуть не сдался, но всё же удержал позицию. Они катались по кровати, как два животных, выясняющих, кто главный — альфа пытался сгрести его в охапку, перевернуть, подмять под себя, а омега, который был меньше, легче, быстрее, использовал это как преимущество: он проскальзывал между его рук, как вода, оказывался то сбоку, то сверху, то вдруг заползал под мышку и оттуда кусал его за грудь, заставляя Флинса выгибаться и хрипло стонать. В какой-то момент альфа, устав от этой бесконечной игры, резко сел, обхватил омегу за талию и повалил его на спину, нависнув сверху и зажав его бёдра своими коленями, так что Иллуги не мог пошевелиться — только выгнулся, уперевшись стопами в матрас, и его чулки, ажурные, с крупным рисунком, скользнули по простыне, и цепочки на его теле зазвенели, как колокольчики. — Попался, — выдохнул Флинс, и его голос был низким, почти рычащим, и он склонился к шее омеги, втягивая носом его запах. — Теперь никуда не денешься. Иллуги, который уже не мог вывернуться, потому что бёдра были зажаты, а руки — прижаты к подушке, попробовал возразить, но альфа, не слушая, начал целовать его в шею, в ключицу, в плечи, в ту самую ложбинку, которая так манила, и омега, забыв о сопротивлении, выгнулся, подставляясь под эти поцелуи, и из его груди вырвался тихий, сдавленный стон. Флинс спустился ниже — языком провёл по краю, лизнул стразу, потом другую, и они, холодные, гладкие, скользили по его языку, а он, не останавливаясь, добрался до соска, который виднелся сквозь кружево, и взял его в рот — прямо через ткань, влажную от его слюны, и Иллуги, который думал, что уже видел всё, застонал громче, вцепившись пальцами в его волосы. Альфа оторвался от груди, посмотрел на омегу — на его раскрасневшееся лицо, затуманенные глаза, прикушенную губу. Он спустился ниже — целуя живот, обводя языком пупок, кусая выступающую тазовую косточку, — и когда добрался до резинки трусиков, замер, глядя на них, на это кружево, на то, как под ним угадывается очертание члена, уже твёрдого, пульсирующего, и на то, как ткань намокла в самом центре, пропитавшись смазкой, которая текла из омеги. — Ты весь мокрый, — сказал он, и его голос был хриплым, почти шёпотом, и он провёл пальцем по влажному пятну, и Иллуги, не выдержав, выгнулся, застонав громко, отчаянно, и его рука, лежавшая на затылке Флинса, сжалась, притягивая его ближе. — Не дразни, — прошептал омега, и в его голосе была мольба. — Пожалуйста. Флинс, который и сам был на пределе, не стал ждать. Он стянул с него белье, открывая взгляду его член, уже влажный от возбуждения, и яички, поджавшиеся к телу, и то самое, узкое колечко мышц, которое пульсировало, сжималось, приглашая. Он наклонился и лизнул его — от яичек до головки, проводя языком по всей длине, и Иллуги вскрикнул, вцепившись в простыни, потому что это было слишком хорошо, и он не знал, как это выдержать, не кончив сразу. Альфа, чувствуя его реакцию, улыбнулся и повторил — снова, и снова, облизывая его член, как леденец, втягивая в рот головку, посасывая, проводя языком по уздечке, и от каждого движения Иллуги выгибался, и его бедра поднимались, и он сам, забыв о своей гордости, начал двигаться навстречу его губам, и его стоны становились всё громче, всё отчаяннее, и когда Флинс, не выдержав, опустился ниже, к его входу, и лизнул там — влажно, широко, вбирая в себя его смазку, которая была сладковатой на вкус, — Иллуги кончил, выгнувшись дугой, и его сперма, горячая, липкая, брызнула на его собственный живот. Флинс поднял голову, облизал губы и посмотрел на омегу — на его обессиленное, счастливое лицо, на грудь, тяжело вздымающуюся и тело, которое всё ещё содрогалось от пережитого удовольствия. Но одного оргазма омеги ему было мало — он хотел больше, хотел видеть, как Иллуги ломается под ним, как теряет контроль, как его тело отзывается на каждое прикосновение с почти болезненной остротой, которую давала его особенность. Он потянул омегу на себя, усаживая к себе на колени, так, чтобы они оказались лицом к лицу, и Иллуги, который ещё не отошёл от своей разрядки, послушно упал на него, уткнувшись лицом в его плечо, и его дыхание, горячее, прерывистое, касалось шеи альфы. Флинс обнял его, прижимая к себе, и его руки, скользнув вниз, легли на голую поясницу — прямо на то самое место, которое было отмечено в медицинских справках как зона атипичной иннервации. Он помнил эту особенность, и теперь решил воспользоваться ею более радикально, надавливая на нервные окончания, которые у омеги были расположены не так, как у всех. Иллуги, который сначала просто млел в его руках, чувствуя, как волна за волной накатывает приятное, расслабляющее тепло, вдруг замер, а потом его глаза расширились, и зрачки, и без того большие, заполнили всю радужку, потому что ощущения, которые хлынули на него, были такими интенсивными, что граничили с болью, что возникает от переизбытка удовольствия, когда мозг не успевает обрабатывать сигналы, и они сливаются в один сплошной, ослепительный взрыв. Он вцепился пальцами в плечи Флинса, царапая кожу, и его тело, которое ещё минуту назад было расслабленным, выгнулось дугой, прижимаясь к альфе всем телом, и из его груди вырвался высокий, отчаянный, почти жалобный скулеж. — Что… что ты делаешь? — прошептал он, и его голос был чужим, сломанным, и он попытался отодвинуться, но Флинс держал его крепко, не отпуская, и его пальцы продолжали — давили, гладили, кружили, вызывая всё новые и новые вспышки эйфории, которые накатывали одна за другой, не давая передышки. — Использую твою особенность, — ответил альфа, но в нём чувствовалось напряжение, потому что он сам был на пределе, и его член, твёрдый, пульсирующий, прижимался к животу омеги, и каждый раз, когда Иллуги дёргался, трение становилось невыносимым. — Помнишь, я говорил, что твоё тело уникально? Что оно может дарить тебе наслаждение, если знать, как к нему подойти? Иллуги не мог ответить — он вертелся в его объятиях, пытаясь то прижаться ближе, то отстраниться, и эта борьба, эта невозможность найти точку опоры только усиливала ощущения. Он грубо укусил альфу в плечо, и прикус был таким сильным, что Флинс вздрогнул, но не остановился, только усилил нажим, и тогда омега заскулил — громко, отчаянно, и его тело выгнулось в последний раз, и он кончил снова, на этот раз без всякого прикосновения к члену, просто от стимуляции поясницы, и его сперма брызнула на живот Флинса. Иллуги почувствовал, как сознание начинает плыть, как темнота наваливается на него мягкими, бархатными лапами, и ему показалось, что он теряет сознание от удовольствия. Его тело, не выдержав, отключилось, чтобы переварить этот взрыв. Он услышал, как Флинс зовёт его по имени. — Живой, — прошептал он и попытался улыбнуться, но губы не слушались. — Я просто… Флинс выдохнул и его руки, которые ещё секунду назад были такими уверенными, задрожали, и он прижал омегу к себе так крепко, что тому стало трудно дышать. Он сидел на коленях у Флинса и мелко, судорожно подрагивал в его объятиях, потому что оргазм, который он только что пережил, был таким мощным, таким всепоглощающим, что его тело, казалось, забыло, как возвращаться в нормальное состояние. Мышцы сокращались хаотично, пульс бился где-то в горле, а из глубины его груди, откуда-то из-за грудины, начинали подниматься низкие, вибрирующие звуки — урчание, глухое, похожее на мурлыканье огромного, довольно кота. Флинс, который чувствовал эти вибрации всем телом, замер, прислушиваясь, и его лицо, ещё секунду назад искажённое желанием, осветилось улыбкой — не торжествующей, а какой-то почти научной, заинтересованной, потому что он знал, что это значит. У омег, особенно с доминантным типом, при достижении пика удовольствия и, что важнее, при ощущении абсолютной, тотальной безопасности, активируется атавистический механизм, который в современном мире почти утрачен. Гортань и диафрагма начинают непроизвольно вибрировать на низких частотах, производя эти урчащие звуки, которые служат сигналом для альф. Они помогают укреплять связь между партнёрами, сигнализировали об отсутствии угрозы и о том, что омега полностью расслаблен и открыт для дальнейшей близости. — Ты урчишь, — сказал он и прижал омегу к себе крепче, чувствуя, как его тело всё ещё содрогается в мелких, приятных конвульсиях. — Это хороший знак. Иллуги, который всё ещё был утоплен в оргазме, в этой сладкой, тягучей неге, которая разливалась по всему телу, делая его тяжёлым и одновременно невесомым, услышал его слова, но не сразу понял их смысл. — Урчу? — переспросил он. — Я… я не специально. — Хах, — Флинс поцеловал его в висок. — Это не контролируется, но говорит мне, что ты счастлив и тебе хорошо. Он чувствовал, как смазка омеги течёт по их бёдрам, и как его собственные яйца поджались к телу, требуя разрядки. Но он держался, потому что трахать омегу, который сейчас был вообще не здесь, который плавал где-то в эйфории, в своих внутренних мирах, было чем-то почти аморальным — он не хотел пользоваться моментом, не хотел, чтобы их первый полноценный секс был таким: он — на грани, а Иллуги — в отключке. Он просто держал его, гладил по спине, по бёдрам, по животу, дожидаясь, пока дрожь утихнет, пока дыхание выровняется, пока омега, наконец, вернётся из своего путешествия на край вселенной. И когда Иллуги, спустя несколько долгих минут, открыл глаза, его взгляд, всё ещё затуманенный, но уже осмысленный, встретился со взглядом Флинса, и он улыбнулся. А потом парень начал целовать его — слепо, не глядя, куда попадает, потому что его тело ещё помнило, но глаза ещё не совсем проснулись. Он целовал его в губы, в щёки, в подбородок, в уголки глаз, в переносицу, и эти поцелуи были такими нежными, такими благодарными, что у Флинса защипало в носу. — Спасибо, — прошептал Иллуги между поцелуями, и его голос был счастливым, почти плачущим. — Спасибо тебе. Я… я никогда не чувствовал себя так. Флинс, который сдерживался из последних сил, поймал его губы своими, и поцелуй стал глубже, требовательнее, и его руки скользнули по ягодицам омеги — Иллуги, — сказал альфа, и в его голосе слышалось облегчение, смешанное со страхом. — Я думал, ты отключился. — Так и было, — Иллуги, наконец, смог улыбнуться, и его улыбка была счастливой, почти пьяной. — Но это того стоило. Я, кажется, никогда не кончал так сильно. Он прижался к нему, чувствуя, как его собственное тело постепенно успокаивается, как пульс возвращается в норму, и как член Флинса, всё ещё твёрдый, упирается ему в живот, напоминая, что альфа пока не получил своего. — Теперь твоя очередь, — сказал он, отстраняясь и глядя в его тёмные, горящие глаза. — Чем я могу отблагодарить тебя за такое удовольствие? Флинс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и его руки, скользнув по бёдрам омеги, сжали их, притягивая ближе. — Я хочу, — сказал он — чтобы ты развернулся и сел лицом от меня так, чтобы я видел твою спину. Так ты сможешь сам задавать темп, который тебе комфортен. Иллуги, у которого от этих слов перехватило дыхание, кивнул, чувствуя, как внутри него снова разгорается желание, и его тело, которое, казалось, только что достигло предела, снова откликается, готовое к продолжению. Он развернулся, не слезая с колен Флинса, и теперь сидел к нему спиной, чувствуя, как член альфы упирается ему в копчик, в самую чувствительную точку, и как его собственная смазка, которой было так много, что она капала на простыни, делает скольжение почти невесомым. Он приподнялся, нащупал рукой головку члена, направил её к своему входу и медленно начал опускаться, чувствуя, как его внутренние стенки раздвигаются, принимают, сжимаются, и как Флинс, который сдерживал дыхание, застонал — глухо, отчаянно, и его пальцы вцепились в бёдра омеги, оставляя красные следы. — Боже, — прошептал альфа, и его голос был сломанным и он уткнулся лбом в спину Иллуги, целуя его позвонки, лопатки, кружевные бретельки, которые так и не снял. — Я кажется схожу с ума. Иллуги, который сам был на пределе, начал двигаться — ритмично, поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как член Флинса входит в него до основания, как касается самых глубоких точек, как его собственный член, снова твёрдый, пульсирует в такт движениям, и тело, которое, казалось, уже не могло больше, отзывается на каждое движение новой волной удовольствия. Он откинул голову назад, прижимаясь спиной к груди альфы, и его руки, скользнув назад, обвили его шею, и он почувствовал, как губы Флинса целуют его висок, в щёку и как его дыхание, горячее, прерывистое, смешивается с его дыханием, и как они оба, наконец, стали одним целым. Он двигался медленно, почти лениво, потому что торопиться не хотелось, потому что каждый миллиметр, каждый сантиметр этого погружения хотелось растянуть, запомнить, прожить так, чтобы потом, в обычные дни, можно было закрыть глаза и заново пережить это чувство — как член Флинса входит в него, раздвигает его изнутри, касается тех самых глубин, о существовании которых он раньше даже не подозревал. Он опускался до самого основания, чувствуя, как головка члена упирается в то самое место, от которого у него темнеет в глазах, и замирал на секунду, позволяя себе привыкнуть, позволяя телу принять эту глубину, а потом поднимался — медленно, почти неохотно, — и снова опускался. Флинс, который сжимал его бёдра, чувствуя, как мышцы омеги напрягаются и расслабляются в такт его движениям, как его внутренние стенки пульсируют, сжимаются, гладят его член, сдерживал дыхание, потому что боялся, что если выдохнет, то не сможет остановиться, сорвётся, начнёт двигаться сам, ломая их медленный, сладкий ритм. Но он держался, позволяя Иллуги вести, задавать темп, быть сверху, быть главным, и это подчинение, эта добровольная сдача власти была для него слаще любого доминирования. — Ты такой красивый, — прошептал он, и его голос был хриплым, сломанным, и он поцеловал омегу в плечо, в то место, где кружевная бретелька сползла, открывая бледную, влажную от пота кожу. — Ты даже не представляешь насколь. Иллуги, услышав это, улыбнулся — счастливо, пьяно, — и ускорил темп, потому что его собственное тело требовало большего, потому что он чувствовал, как оргазм снова поднимается откуда-то из глубины, как он накатывает волнами, и как внутри него всё сжимается, пульсирует, и как Флинс, который больше не мог сдерживаться, начал двигаться ему навстречу, толкаясь снизу, входя ещё глубже, ещё резче, и от этих движений у Иллуги перехватывало дыхание, и он вскрикивал — громко, отчаянно, — и его крики смешивались со стонами альфы, и они оба уже не контролировали ни ритм, ни громкость, ни то, как их тела сталкиваются, как кожа хлопает о кожу. Иллуги кончил первым — неожиданно, резко, выгнувшись дугой и вцепившись ногтями в плечи Флинса, и он почувствовал, как его внутренние стенки сжимаются вокруг члена альфы, как они пульсируют, массируют, выжимают, и Флинс, не выдержав этого, резко вышел из него кончил следом ему на спину. Иллуги откинул голову назад, прижимаясь спиной к груди альфы, и его руки, безвольно лежащие на его руках, сжались, и он прошептал: — Я люблю тебя. Флинс, который сам едва мог говорить, прижался губами куда-то наугад. — Я тоже тебя, очень сильно. Но альфа был выносливее, что, в прочем, не удивительно. Одной разрядки, ему не хватило — его член, едва успев немного смягчиться, снова налился тяжестью, пульсируя, требуя продолжения. Флинс, который ещё секунду назад лежал, обессиленный, чувствуя, как Иллуги плавится в его руках, вдруг ощутил, как его собственное тело снова включается, как инстинкты берут верх над разумом, и он начал двигаться — сначала медленно, почти лениво, а потом всё быстрее, всё глубже, вколачиваясь в омегу с такой силой, что тот вскрикивал, выгибался, царапал его руки. Иллуги, который уже был на пределе, чувствовал, как его собственное тело снова откликается, хотя он не мог понять, откуда в нём берутся силы, чтобы снова хотеть и принимать. Флинс двигался в нём, и его член, казалось, становился больше, толще, и у основания, где он входил в омегу, начала формироваться тугая, пульсирующая припухлость — узел, который раздувается, чтобы зафиксировать их вместе, но сейчас он просто слегка увеличился, создавая приятное, распирающее давление, от которого у Иллуги темнело в глазах. Флинсу стало казаться, что он впал в гон. Он не слышал ни своих стонов, ни криков омеги, а только только жар, влажность и как его член пульсирует внутри этого узкого, тугого. И когда оргазм накрыл его — резко, неожиданно, как цунами, — он кончил глубоко, извергая в омегу горячую, густую сперму, и его член, содрогаясь, изливал её снова и снова, и узел раздулся окончательно, фиксируя их в сцепке, делая невозможным любое движение. Когда сознание начало возвращаться, Флинс открыл глаза и встретился с взглядом Иллуги — затуманенным, мокрым от слёз, но удивительно ясным, и в этом взгляде было столько всего — и любовь, и страх, и удивление, и благодарность. Сцепка — это естественный механизм, заложенный природой, чтобы альфа мог оплодотворить омегу с максимальной эффективностью: узел у основания члена раздувается, не давая им разъединиться, и сперма, изливающаяся прямо в матку, не вытекает, оставаясь внутри долгое время. Обычно это происходит только во время течки, когда организм омеги готов к зачатию, но иногда, при сильном возбуждении и глубокой эмоциональной связи, сцепка может случиться и вне цикла — как сейчас, когда оба были на пике, когда инстинкты взяли верх над разумом. — Боже, — прошептал Флинс и провёл рукой по лицу, будто пытаясь рассеять марево накрывших эмоций. — Я забыл, что твоему организму нельзя… что мы должны были использовать защиту. Прости, я не контролировал себя. Иллуги, который всё ещё чувствовал, как член альфы пульсирует внутри него, как узел давит на стенки, вызывая тупое, но не неприятное ощущение распирания, покачал головой, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Всё в порядке, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём не было страха. — Ничего страшного... Флинс, который как врач прекрасно понимал, насколько это было рискованно — незащищённый секс с омегой, чья репродуктивная система работала с перебоями, — чувствовал, как внутри него борется профессионал и любовник. С одной стороны, он мог навредить Иллуги, спровоцировать новый сбой, вызвать воспаление или ещё что-то, о чём он даже думать боялся. С другой — существовала и обратная сторона: близость альфы, его феромоны, его семя, богатое гормонами и энзимами, могли, наоборот, помочь организму омеги, запустить естественные процессы восстановления, вызвать положительные импульсы, которые никакие таблетки не заменят. Это было лотереей, игрой с природой, и Флинс, который привык всё контролировать, вдруг понял, что сейчас он не контролирует ничего. Иллуги, который всё ещё лежал, прижатый к его груди, чувствуя, как узел понемногу начинает спадать, как член альфы становится мягче, и как их тела медленно, неохотно разъединяются, поднял руку и коснулся его щеки — нежно, почти благоговейно. Флинс, глядя в его глаза — влажные, счастливые, полные доверия, — почувствовал, как его сердце постепенно успокаивается, и он прижал омегу к себе, целуя его в макушку. Омега слушал его дальнейшие слова через пелену, которая наваливается после нескольких оргазмов подряд, когда тело становится чужим, тяжёлым, а сознание плавает где-то между явью и сном, не в силах удержаться ни за одну мысль дольше нескольких секунд. Глаза слипались, дыхание выравнивалось, и он уже чувствовал, как проваливается в тёплую, тёмную, обещающую полное забытье глубину, как вдруг Флинс, который, кажется, вообще не знал усталости, подхватил его на руки и потащил в ванную. — Не спать, — сказал альфа, и в его голосе звучала улыбка, и он нёс омегу, прижимая к груди, чувствуя, как тот обвивает его шею руками, даже не открывая глаз. — Сначала надо помыться, а то ты весь в любви. Иллуги, который был вообще не с ним, который парил где-то в облаках, что сотканы из эндорфинов и удовольствия, издал невнятный, согласный звук и обмяк в его руках, как кот, которого несут мыться, и кот не против, потому что руки тёплые, и пахнет хвоей, и вообще — хорошо. Флинс посадил его на край ванны, включил воду, и пока та нагревалась, помог ему снять остатки кружева — лиф, который был уже не первой свежести, чулки, порванные в нескольких местах, трусики, кажется, потерялись где-то в спальне, — и Иллуги покорно поднимал руки, поворачивался, позволял себя раздевать, и в его движениях не было ни тени стеснения, только полное, абсолютное доверие. А потом они залезли в душ, и тёплая вода потекла по их телам, смывая пот, смазку, сперму. Альфа мыл его тщательно, проводя мочалкой по каждому сантиметр. Иллуги млел, привалившись к его груди, и что-то говорил — бессвязно, сбивчиво, как в бреду. — Ты не представляешь… — бормотал он, закрыв глаза, и вода стекала по его лицу, — как я хотел этого… как я боялся, что никогда не смогу… что я сломанный, что никто меня не захочет… а ты… ты такой… и у тебя… у тебя там, внутри… я чувствовал, как ты… как ты пульсируешь… и когда ты кончил, мне показалось, что я сейчас умру, но это была бы хорошая смерть, самая лучшая… Флинс, который слушал этот поток откровений, целовал его в мокрые волосы, в висок, в щёку, и продолжал водить мочалкой по его спине, по ягодицам, и Иллуги, не останавливаясь, рассказывал дальше, иногда возвращаясь к одним и тем же деталям, иногда перескакивая на что-то другое. — А когда ты вошёл… когда я сел на тебя… я думал, что у меня сердце остановится… ты такой большой, такой горячий… и я чувствовал, как ты растягиваешь меня изнутри… и этот узел… я думал… а у нас… у нас без течки… и это было так… так… я не знаю слова, но это было лучше, чем всё, что я когда-либо. Он замолчал, потому что вода попала в рот. Когда они вышли из ванной, Иллуги, наконец, пришёл в себя — не до конца, ещё был тот самый приятный туман в голове, который делает мир мягким, размытым, добрым, но сознание вернулось, и он уже не бормотал бессвязных откровений, а просто улыбался, глядя на Флинса, и эта улыбка была красноречивее любых слов. Спать уже не хотелось — организм, перегруженный эндорфинами, требовал не отдыха, а движения, и Иллуги, натянув чистую футболку Флинса, прошлёпал босыми ногами в гостиную, сел на диван, включил телевизор и уставился в экран, невидящим взглядом. Альфа вышел следом, с двумя чашками чая, сел рядом, и они молча смотрели какой-то фильм, идущий по каналу, и в этом полном, абсолютном удовлетворении, которое разлито было в воздухе, было столько покоя. Выходные прошли. Флинс кружил вокруг Иллуги, как наседка вокруг цыплёнка, поминутно спрашивая, не болит ли у него голова, не кружится ли, не тошнит ли, не нужно ли принести воды, чая, одеяло, подушку, ещё одно одеяло, потому что ему показалось, что омега замёрз, хотя на улице было плюс двадцать, а в квартире работало отопление. Иллуги сначала отмахивался, потом начал посмеиваться, а потом просто принимал эту заботу, как нечто само собой разумеющееся. В какой-то момент, когда они пили послеобеденный чай на кухне, Флинс протянул ему планшет с открытой страницей какого-то медицинского центра и сказал, что записал его на процедуру, которая называется как-то пафосно и заумно — «Транскутанная иммунокоррекция с применением наночастиц платины и экстрактов тимуса». Иллуги, услышав это название, сначала подумал, что альфа шутит, но нет — на экране было расписание, время, дата, и сумма, которую Флинс, кажется, уже оплатил, была такой, что у омеги перехватило дыхание, когда он на неё случайно посмотрел. — Что это вообще такое? — спросил он, вчитываясь в описание, которое было написано таким сложным языком, что половину терминов он не понял. — Новая методика, — ответил Флинс, пожимая плечами, будто речь шла о покупке хлеба. — Мне её коллега посоветовал, профилактика никогда не помешает. Название смутило омегу — слишком уж оно было громким, почти рекламным, — и он, чисто из интереса, решил почитать про эту процедуру в интернете. То, что он нашёл, его удивило: это была не просто платная процедура, а услуга частного спектра, которую оказывали только в нескольких клиниках по всей стране, и её стоимость была такой, что, наверное, можно было купить подержанную машину, а то и две. Он даже перечитал цифры несколько раз, думая, что ошибся, но нет — всё было верно. Иллуги поднял глаза на Флинса, который как раз наливал ему второй чай, и спросил: — Ты же в курсе, сколько это стоит? — Ну да, банк успешно провел транзакцию, — альфа поставил чашку перед ним и сел напротив, и его лицо было спокойным. — А что тут такого? Твоё здоровье — это важно. И я хочу, чтобы ты получил лучшее. Иллуги хотел возразить, сказать, что это слишком дорого, что он не стоит таких трат, но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял — для Флинса это не траты, а вложение в него. В их общее будущее. На самом деле Иллуги не испытывал волнения от того, что Флинс тратил на него такие деньги. Впервые за долгое время он чувствовал, что всё встало на свои места, что все эти дни, недели, месяцы ожидания, страха, боли — они были не зря, они привели его сюда. Он отставил чашку, потянулся к Флинсу через стол и поцеловал его.