Pixelated kisses

      Жгучее калифорнийское солнце настырно пробивалось сквозь толстое стекло окна, хранящего на гладкой поверхности следы беспокойной ночи. Мутные и багряные, спекшиеся под лучами корки — свидетельство того, что она пока ещё жива. Пока ещё.       Осознание пришло не сразу. Накатывало тошнотой, обдавало волной жара и дрожи по всему телу. На теле почти нет живого места: все ноги в мелких царапинах, руки в порезах и ссадинах, фиолетово-чёрных гематомах, а что под бинтами, даже знать не хочется. Знает только, что в каком-то из рёбер трещина. И голова — как вишенка на этом мерзко-приторном, дешманском торте. Из черепа достали пулю. А потом вручили ей, почти как трофей, мол, получи и распишись, твой второй шанс. В свинцовом исполнении.       Так много вопросов роятся внутри. И все непременно начинаются с «за что», «почему» и «как». Она готова молить всех богов мира — лишь бы получить хоть один ответ. Но вместо этого получает лишь пустоту.       Она не рядом, нет. Не в квартире, не в людях, не вообще где-то там. Она внутри неё. Сковала горло стальными раскалёнными тисками, когда так отчаянно, до искр из глаз хочется кричать. Впитала в себя все слёзы, осушила до дна бесконечное скорбное море, и больше нет ничего, просто не получается плакать, хотя внутри рыдаешь так, что нечем дышать.       Пустота заменила собой внутренности, оставив грудь зияющей дырой, разодранной тупыми мясницкими крюками рёбрами наружу. Разорванной на маленькие, маленькие частицы, и вовек не собрать снова. Пустота заменила собой всю боль в простреленной голове, в огромных синяках, в грудной клетке.       Ви не чувствует боли. Лишь едва тёплую воду, химозный, приевшийся запах геля для душа и привкус железа на пересохших губах и языке. Потоки уносят за собой алое, лаская счёсанные икры перед тем, как громко журча, стечь в слив.       Несколько недель. Максимум. С бесконечной, бездонной скорбью и чувством вины наперевес. Рука об руку с пустотой. И костлявой за спиной.       Наёмница выключает воду и тяжело поднимается на ноги. Пока что свои ноги. Ещё чуть-чуть — и ничего, кроме внешней оболочки, не останется. Только тело. А сознание утечёт в канализацию, как смешанная с кровью вода.       В зеркале над раковиной мелькает отражение — её собственное, обнажённое, со всеми порезами и увечьями, усталое, пережёванное и выплюнутое на грязный, почерневший бетон города мечты.       Осознание неминуемого пришло и вальяжно расположилось на подкорке ещё тёплого сознания, подобно императору на троне. Теперь живи с этим, сколько тебе там ещё отведено.       А другая, более тёмная, липкая и густая часть осознания велела пустить себе пулю в лоб, да так, чтоб уже точно и окончательно. Взять что-то острое. Наглотаться всем, что есть в аптечке. Подняться на крышу мегабашни и уже больше никогда не вернуться.       Этого ли хотел бы Джеки? Что бы он сделал, будь на твоём месте?       Джеки… боролся бы до конца. Как при налёте на «Компэки», когда всё, что могло пойти не так, пошло не так, показав наёмникам задницу. Когда багряное пятно пропитывало дорогую белоснежную ткань рубашки быстрее, чем они успевали бежать. Даже с последним своим вздохом Уэллс боролся.       Ви обязана избавиться от чипа. Хотя бы во имя памяти друга, подарившего ей второй шанс в Найт-Сити… дважды.       Девушка ступила мокрыми ногами на цветастый ковёр. Что ж, ей предстоит… а что вообще предстоит? С чего начать? Попытаться поговорить с заказчицей? Она вроде что-то обещала, как только стало понятно, что весь план пошёл псу под хвост. Банка с газировкой громко падает в лоток вендингового автомата, и Ви быстро осушает её, с удовольствием отмечая, что дико сладкая содовая прекрасно помогает против мерзкого привкуса железа во рту.       В сравнении с новостями о переезде конструкта рокера-террориста в собственное сознание уведомление о просроченном платеже за квартиру кажется сущим пустяком. Проблемой больше, проблемой меньше. Спасибо, что хоть машина цела и невредима.       Ви бегло листает остальные сообщения в телефоне, пока не натыкается на старое, непрочитанное. От Виктора. Видимо, пропустила, пока носилась по всему городу с этим заказом, гори он в аду. Соло читает длинное сообщение иначе: медленно, вчитываясь в каждое слово, горько улыбаясь одними лишь губами. Вот такой он, Вик — вчера за шкирку вытащил её из цепких объятий смерти, а в сообщениях говорит, мол, не прощу себе, если ты простудишься.       Двери в тайник отворяются с привычным писком, оружейная, как обычно, встречает холодным белым светом электрических ламп. Они лежат на столе сложенные практически под линейку, яркой и несуразной кляксой выбиваясь из монохромного убранства небольшой комнаты, отбрасывая блики синтетической тканью.       — Кто бы мог подумать, что Виктор когда-то носил такое, — Ви на вытянутых руках держит тяжелую, ядрено-красную панковскую куртку и непроизвольно хмыкает, представив рипера в ней, молодого и, по всей видимости, очень дерзкого.       Наёмница осматривает вещи внимательно, почти с благоговением проводя кончиками пальцев по кожаным вставкам, трепетно вдыхает аромат на воротнике, такой знакомый, но совершенно другой, более свежий, более смелый, как та самая волна ностальгии по былым временам, когда можно было не думать о завтрашнем дне.       Она мешкает с несколько секунд, а после аккуратно откладывает куртки в сторону. Сейчас не время. Вот разберётся с чипом, так можно будет накинуть на плечи куртку и колесить по Найт-Сити хоть всю ночь. Ви не простит себя, если такие вещи пострадают в очередной перестрелке.       Их будет много. Ви это чувствовала. Легко не будет. То, что она провернула — хуже смертного приговора. Перейти дорогу «Арасаке» удавалось многим. Единицам удавалось выйти сухими из воды.       Тишину разрезает телефонный звонок. Девушка видит имя и фото абонента и вздрагивает.       — Горо Такэмура. Надо встретиться. Приходи в «Дайнер Тома», — голос на той стороне линии кажется холодным и строгим.       — Хм, это ещё зачем? — с недоверием спрашивает Ви, а в сознании всплывают фрагменты вчерашнего утра: с каким хладнокровием арасаковский цепной пёс завалил Декса, с какой грубостью отвечал ей, умирающей, и как в дьявольских глазах поселились паника и неверие после того, как его лишили положения.       — Потому что я тот, кто спас тебе жизнь.       — Честно говоря, я ещё не пришла в себя после того, что со мной случилось.       — Это случится ещё нескоро. Так и что же? Если ты хочешь жить, тебе нужно вернуться в игру. Время не ждёт, — с ноткой презрения в голосе твердит японец, а после недолгой паузы, продолжает: — «Дайнер Тома». Я буду там.       Ви тяжело вздыхает. В одном Такэмура был прав — время поджимает и дополнительных часов никто не даст. А то, что ей снова придётся встать на тропу войны, соло понимала и сама.       До всего этого Ви мечтала о многом, как и любой другой в Найт-Сити. Деньги, слава, любовь, власть. Теперь всё это казалось мишурой, затоптанным на празднике жизни аляпистым конфетти, которое недовольная уборщица за три эдди будет мести, проклиная всех вокруг. Сейчас мечте придётся остаться позади. Мечтой о мечте. Теперь для Ви имеет значение лишь одно — выживание. Почти как животный, до кипящей крови первобытный инстинкт.       Выжить, отбросив мечту. Если не хочется исчезнуть навсегда.