«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Серый свет лондонского утра едва пробивался сквозь запыленные окна прихожей. Чимин стоял в тени коридора, кутаясь в тяжелый халат, и молча наблюдал за тем, как Чонгук одевается. Это было странное, почти пугающее зрелище для Чимина. Гук достал из самого низа сундука свои старые вещи — те, в которых он пришел из доков. Грубая куртка, поношенные штаны и тяжелые ботинки. С каждым надетым предметом «мастер Гу», который вчера позировал в теплых лучах мастерской, исчезал. На его месте снова проступал тот самый хмурый «альфа», которым омега прикрывался многие годы. Чимин видел, как меняется даже его осанка: плечи стали жестче, взгляд — холоднее, а движения — резкими и экономными. Эта маска была идеальной, отточенной годами выживания, но Чимину было больно видеть её снова. Чонгук уже взялся за дверную ручку, когда голос Чимина заставил его замереть. — Ты же вернешься? — вопрос прозвучал негромко, честно и до боли пронзительно. Гук не обернулся сразу. Он замер, чувствуя, как под старой курткой привычно и надежно затихает сердце, превращаясь в кусок кремня. Ему нужно было выйти, чтобы продышаться свободой — свободой от комфорта, от внимания новых друзей, от необходимости соответствовать чьим-то ожиданиям. Ему нужно было поговорить с собой настоящим и выяснить, как относиться к тем тектоническим сдвигам, что происходили в его жизни. — Вернусь,— ответил он глухо. — Просто... мне нужно подышать другим воздухом. Тем, который мой. Дверь захлопнулась. Чимин остался в пустой прихожей, а Чонгук шагнул в сырость Сохо. Он шел к докам, и с каждым вдохом, наполненным запахом угольной пыли и речной тины, маска «альфы» прирастала к лицу всё плотнее. Это был его воздух. Горький, тяжелый, лишенный лоска, но абсолютно честный. К обеду туман в Уайтчепеле стал таким плотным, что фонари казались желтыми глазами тонущих зверей. Гук шел по набережной Темзы, прислушиваясь к тяжелому плеску черной воды. Здесь, среди сырости и криков чаек, его думы наконец обрели четкость. Он не родился изгоем. Когда-то давно всё было «как надо»: был дом, был запах чистого дорогого белья, мастерская одеда...Обстоятельства, словно тяжелый пресс, сплющили его жизнь, выдавив его в эти трущобы, заставив надеть маску хмурого альфы и сражаться за каждый глоток воздуха. Но хотел ли он оставаться тем, кем стал? Был ли этот колючий панцирь его истинной кожей или просто временным убежищем, которое приросло слишком крепко? Ноги сами вели его через лабиринты Уайтчепела. Прохожие — такие же тени в тумане — иногда узнавали его. — Здорово, Гук, — бросал кто-то из грузчиков. Чонгук лишь механически кивал, не замедляя шага. Его душа металась, пытаясь нащупать нить, связывающую того маленького мальчика из прошлого с этим молодым мужчиной в грубой куртке. Он сам не заметил, как оказался у старой мастерской. Вывеска над дверью была настолько потертой, что имя на ней едва угадывалось в сумерках. — Бернард… — едва слышно прошептал Гук. Он уже собирался пройти мимо, не желая тревожить призраков, но память вдруг подбросила яркий, как вспышка молнии, отрывок из детства. Мастерская одеда. Он, маленький мальчик, почти ребенок, стоит у верстака рядом с высоким, статным мастером Бернардом — лучшим другом и соратником деда. Тот возится с крупным сапфиром, а малыш, насупившись, указывает крошечным пальцем на грань: — Бернард, ты здесь ошибся. Свет уйдет внутрь и погаснет. Нужно повернуть под другим углом, видишь? Мужчина тогда рассмеялся, поднял его на руки и сказал одеду, что у этого ребенка «глаза самой истины». Рука Гука сама потянулась к облупившейся двери. Колокольчик над входом звякнул всё тем же надтреснутым голосом, и Гук вошел внутрь. В лавке пахло пылью, старым маслом и чем-то неуловимо родным. Бернард, склонившийся над часовым механизмом, поднял голову и долго всматривался в вошедшего через толстые стекла очков. Сквозь эти запахи Бернард вдруг уловил нечто забытое... Тонкий, едва заметный след феромона, который заставил его сердце пропустить удар. Старый мастер замер, не поднимая головы от часового механизма. Он сомневался. Память — штука коварная, она любит выдавать желаемое за действительное, особенно на закате лет. Старик молчал, боясь спугнуть это призрачное ощущение. Бернард хитер. Он долго и нарочито неуклюже возился с шестеренками, делая вид, что не понимает, в чем поломка. Наконец, он кряхтя разогнулся и, не глядя на гостя, проворчал: — Что стоишь истуканом? Помоги старику, раз зашел. У тебя глаз зорче, ты молодой, сильный... Он кивком подозвал Чонгука к верстаку. Гук подошел. Один взгляд на раскуроченные часы — и он сразу увидел проблему. Соскочившая пружина, зажатая неверно установленным винтом. Молча, не говоря ни слова, Гук взял тонкий пинцет. Его пальцы двигались с такой точностью и уверенностью, что у Бернарда перехватило дыхание. Пара секунд — и механизм ожил, отозвавшись ровным, здоровым ритмом. Бернард, не меняясь в лице, выложил на сукно следующую вещь — старинную табакерку с заклинившим секретом. — С этой, уверен, ты помучаешься, малец, — ласково произнес мастер и уступил место. Гук лишь едва заметно усмехнулся. Его руки, огрубевшие от кузнечного дела, сохранили ту самую память, которую нельзя пропить или смыть сажей. С легким щелчком секрет сдался. Затем была сломанная серьга, запутавшаяся цепь... Чонгук работал сосредоточенно, погружаясь в тот самый покой, который дарил ему только тонкий металл. — Твой одед не к такой работе готовил тебя, — совсем тихо, почти на грани слышимости, произнес Бернард. Это не был вопрос. Это было признание. Гук замер с инструментом в руке, глядя на свое отражение в полированной крышке табакерки. Он не повернул головы, его голос был таким же холодным, как сталь в его пальцах. — Жизнь вообще такая штука, что не знаешь, что от нее ожидать, — ответил он, и в этой короткой фразе Бернард услышал всё: и потерю дома, и годы в доках, и ту самую маску, которую Гуку приходилось носить. — Нашел ли тебя тот альфа с брошью, — почти выцветшие глаза старого мастера, подернутые дымкой времени, уставились прямо в черные омуты омеги. Бернард подался вперед, в его голосе послышалось странное сочетание тревоги и любопытства. — Настырный такой... и красивый, как грех. Редко встретишь такую породу в наших краях, Гук-и. Он словно сошел с полотна, но в руках у него было искушение. Или жизнь. Смотря как повернуть. — С брошью? — Чонгук повторил это слово медленно, словно пробуждаясь от долгого, вязкого сна. В памяти мгновенно вспыхнул образ: одедовская работа, золото с той самой уникальной вязью, секрет которой знали только Чоны. — Он приносил её сюда, — продолжал Бернард, не сводя взгляда с лица парня. — Брошь приоткрыта. Механизм заклинило на полпути, и она пахнет... пахнет тобой, мальчик мой. Лавандой и тем временем, когда мы все были счастливы. Он искал тебя. Спрашивал про «Золоторукого». Я отправил его в доки, к Гриффитсу, но, судя по твоему лицу, он тебя еще не догнал. — Зачем ему я? — голос Чонгука дрогнул. Омежье начало, которое он годами заталкивал в самую глубь, внезапно победило, и по скулам Гука разлился предательский, жаркий румянец. Бернард внимательно посмотрел на него. В почти выцветших глазах старого мастера внезапно вспыхнул давно забытый огонек озорства — тот самый, который бывает у людей, знающих секрет, способный перевернуть мир. — Хочет найти того, кто сможет закрыть брошь. Не сломать, заметь, а именно закрыть...Хотя... Кажется замысел его совсем в другом, Гук. Тот альфа хочет оставить аромат омеги себе, наверное, — старик просто пожал плечами, словно говорил о погоде, но каждое его слово било Чонгука под дых.— Да, — Бернард кивнул, его взгляд стал серьезным и глубоким. — Твой дед вырезал там не имя. Он вырезал обет: «Моему будущему супругу. Навсегда!». Эта брошь — обручальное кольцо Дома Чонов, Гук-и. И если этот альфа смог её приоткрыть, значит, он принял вызов. Он считает, что это обещание дано ему. — Себе? По какому праву? — Гук почувствовал, как что-то внутри, в самом низу живота, мучительно и сладко стянулось в тугой узел. Такого с ним не происходило никогда. Это не было похоже на страх или ярость. Это было предчувствие неизбежного. — Да кто ж его знает, — Бернард снова склонился над верстаком, но голос его звучал лукаво. — Может, прочел дедову подпись? Твой дед ведь не просто гравировал имена. Он вплетал в металл саму суть мастера. И если этот альфа не дурак, он понял, что ищет не просто ювелира, а своего ис...— старик вовремя замолчал, не произнеся роковое слово. Гук заметался по тесной лавке, как пойманный зверь. Щеки горели так, что казалось, от них можно прикуривать, в глазах появился нездоровый, лихорадочный блеск. Но хуже всего был запах. Его природный аромат, который он так тщательно скрывал под гарью и сажей, вдруг сошел с ума. Лаванда. Но не та сухая и спокойная, к которой привыкли в лавках травников. Это была дикая, живая лаванда, разогретая внутренним жаром, густая и пьянящая. Она заполняла всё пространство мастерской, вытесняя запах масла и пыли, заявляя о своем владельце громче любого крика. — Прекрати... — прошептал Гук, прижимая ладони к лицу, пытаясь вдохнуть обычный воздух. — Бернард, открой окно, я... мне нужно уйти. — Иди, мальчик мой, — тихо сказал старик, уже не улыбаясь. — Но помни: от тумана можно скрыться в доме, а от собственного сердца — нигде. Твой аромат сейчас — как маяк для того, кто умеет чувствовать. Чонгук практически вывалился из лавки, едва не сорвав колокольчик. Холодный лондонский туман ударил в лицо, но даже он не мог остудить этот пожар внутри. Гук шел по улице, почти бегом, прижимая локоть к боку, словно пытаясь удержать в себе этот рвущийся наружу запах. Туман в Уайтчепеле был густым и родным, как сажа, но здесь, на границе с Вест-Эндом, он стал прозрачным и холодным, словно разбавленный джин. Чонгук бежал, не чувствуя ног, а в ушах всё еще гремел голос Бернарда: «Обручальное кольцо... Навсегда...» Он не заметил, как сменился ландшафт. Вместо покосившихся лачуг и запаха гниющей рыбы его встретили высокие кованые ограды и чопорный аромат мокрого камня. Ноги, привыкшие к неровностям доков, теперь спотыкались о ровную, дорогую брусчатку. Гук остановился у высокого фонаря, жадно хватая ртом воздух. Его маска альфы, которую он так тщательно натягивал утром, трещала по швам. Жар, поднявшийся в лавке Бернарда, не унимался — он пульсировал в висках, заставляя кожу гореть, а запах лаванды вырываться наружу густыми, почти осязаемыми волнами. — Посмотрите-ка, какая прелесть забрела в наш сад, — раздался вкрадчивый голос из тени колонн. Их было трое. Молодые, холеные, в дорогих рединготах, они вышли из тумана, словно стая гончих, почуявших редкую дичь. Они не видели в нем человека. Для них это был «оборванец» из низов, от которого пахло так призывно и сладко, что у них темнело в глазах. — Убирайтесь, — выдохнул Чонгук, сжимая кулаки. Его пальцы, привыкшие к тяжести молота, зудели. Внутри него всё еще кипела ярость — на деда, на Бернарда, на этот проклятый обет и на самого себя. — Омежка умеет разговаривать? — один из альф, тот, что был покрупнее, сделал шаг вперед, протягивая руку к воротнику его грубой куртки. — А ну-ка, покажи, что ты прячешь под этой ветошью… Чонгук не стал ждать. Он ударил первым — резко, коротко, вкладывая в удар всю силу своих «золотых рук», которые привыкли подчинять себе металл. Раздался глухой хруст. Альфа отлетел назад, впечатавшись спиной в кованую ограду, и сполз по ней, хватаясь за разбитое лицо. — Ах ты, дрянь! — двое других бросились на него одновременно. Для любого другого омеги это был бы конец. Но Чонгук много лет выживал там, где слабых съедали за завтраком. Он двигался как лев — экономно , страшно, грациозно. Он перехватил руку второго, выворачивая её до сустава, и ударил локтем под дых третьему. Он не просто защищался — он выплескивал на них всю свою боль, всё свое нежелание быть «зверушкой» в чьих-то руках. В тумане мелькнули огни кареты. Скрип тормозов разрезал тишину улицы, как бритва. Чонгук стоял над поверженными альфами, его грудь ходила ходуном, а разорванная куртка обнажала плечо, от которого шел жар. Дверца кареты открылась, и на мостовую ступил человек в безупречном черном пальто. Маркиз Мин Юнги нахмурился, вдыхая воздух, который за секунду стал приторно-лавандовым, и посмотрел на парня, который в одиночку разбросал троих сыновей пэров Англии. — В карету, — голос Юнги был сухим и коротким, как щелчок кнута. — Пока сюда не сбежались все констебли округа. Чонгук посмотрел на него. В его глазах не было благодарности — только дикая, первобытная настороженность. Но ноги подкосились. Инстинкт, который он сдерживал во время боя, ударил по нервам, лишая воли. Он молча, стиснув зубы, шагнул к карете, чувствуя, как этот «высокий господин» захлопывает за ним дверь, отделяя его от тумана и свободы. Внутри кареты пахло кожей, дорогим табаком, и полынью, но — всё сильнее — дикой, разогретой жаром лавандой. Чонгук вжался в угол, стараясь занимать как можно меньше места, но его присутствие заполняло всё пространство. Он судорожно сжимал пальцами края тяжелого пальто Юнги, которое тот набросил ему на плечи, и этот запах альфы — чужой, властный — парадоксально помогал ему не провалиться в беспамятство. Юнги сидел напротив. Он не шевелился, лишь едва заметно постукивал пальцами по набалдашнику своей трости. Его взгляд, острый, как скальпель, впился в лицо парня. — Освободили от одних подонков, теперь везете к себе, богатый господин? — выплюнул Гук. Сарказм был его последним бастионом, единственным способом скрыть, как сильно дрожат его руки под дорогой тканью. Он вскинул голову, прожигая Юнги своими темными, лихорадочными глазами. Юнги чуть приподнял бровь. Этот тон, эта дерзость от человека, который минуту назад едва не захлебнулся собственной яростью в драке, заставили его губы дрогнуть в подобии улыбки. — Я слишком люблю себя, — ровно произнес Маркиз, и в его голосе проскользнула неожиданная нотка интереса. — Я видел, что ты сделал с теми недоальфами, и мне ну вот никак не хочется почувствовать всю твою силу на себе. Он помолчал, наблюдая, как Гук тяжело сглатывает, пытаясь справиться с очередной волной жара. — К тому же, — продолжил Юнги, — оставлять омегу в таком состоянии посреди улицы — значит обречь его на что-то похуже синяков. А я не люблю быть свидетелем дурного вкуса, даже если этот «вкус» проявляется в насилии. — Вы, господа, видите только ярлыки. А я- мастер! хоть и омега... Вам не пришло в голову, что я могу быть просто человеком, который хочет, чтобы его оставили в покое? Юнги молчал, глядя на то, как Чонгук буквально вжимается в обивку сиденья, стараясь не соприкасаться с ним кожей. В замкнутом пространстве аромат омеги стал плотным, почти осязаемым, и Юнги стоило немалых усилий сохранять свою маску ледяного безразличия. — ... поверь, мне глубоко плевать на твою вторичную природу, —снова ровно произнес Юнги, перехватив яростный взгляд Гука. — В этом городе полно омег, но мало кто из них способен отправить в нокаут троих альф, даже не запыхавшись. Он чуть наклонил голову, разглядывая сбитые костяшки пальцев парня. Юнги тонко усмехнулся. Этот парень защищал свое звание «мастера» яростнее, чем свою жизнь. Это вызывало странное, почти забытое чувство уважения. — Покой — дорогая штука, — заметил Маркиз. — И обычно его не ищут в богатых кварталах, светясь на весь Лондон таким запахом. Ты сейчас — как маяк, парень. И если бы не моя карета, тебя бы уже давно «пристроили» в место похуже, чем эта набережная. Чонгук скрипнул зубами. Он чувствовал, как пальто Юнги, накинутое на плечи, согревает его, но этот запах чужого, сильного альфы заставлял его инстинкты вибрировать. Ему хотелось одновременно и содрать это пальто, и зарыться в него лицом, чтобы заглушить собственный сводящий с ума аромат. — Я не просил вашей милости, — процедил Гук, отворачиваясь к окну. — Довезите меня до ближайшего перекрестка, и мы разойдемся. У вас своя жизнь, у меня — своя. — Боюсь, перекресток подождет, — Юнги постучал тростью по полу, подавая сигнал кучеру. — В таком состоянии ты не дойдешь и до угла. Мы едем ко мне. Там есть горячая вода, тишина и... отсутствие лишних глаз. Считай это временным перемирием между «лордом» и «мастером». Гук ничего не ответил. Он сидел, тяжело дыша и глядя в окно на проплывающие мимо огни Белгравии. Внутри него всё еще горел огонь, разожженный словами Бернарда, и он понимал, что эта случайная встреча с Маркизом — лишь начало чего-то, что он уже не сможет контролировать. Несмотря на странный вид незнакомца, Мин оставался джентльменом. Он первый вышел из кареты и подал Гуку руку. Гук — принял, но ухмыльнулся. И вот они проходят внутрь. Гук сразу чувствует незримое присутствие другого омеги, слишком знакомый аромат ландышей и красок окутывает этот дом. Юнги кивком приглашает его в гостиную. На стене — огромный портрет: незнакомец и Пак Чимин. — Omnes viae Romam ducunt, — негромко произносит Гук, и его голос звучит пугающе уверенно. — «Ромул еще не сложил те стены вечного града, где поселиться не смог вместе с ним брат его Рем», — медленно произносит маркиз, приподнимая бровь. — «Жизни грядущей твоей нет предела», — отвечает Гук, проходя по гостиной и всматриваясь в портрет. Юнги медленно сократил расстояние. Он остановился ровно там, где заканчивалась граница личного пространства и начиналась зона взаимного признания равных — дистанция, на которой приветствуют пэров или старых друзей. Он не смотрел на грязь на ботинках Гука или на разорванную куртку. Он смотрел в глаза, в которых всё еще горел огонь «самой истины». Слегка склонив голову, Маркиз произнес тихим, но весомым голосом: — Маркиз Мин Юнги, к вашим услугам, мастер..? В гостиной воцарилась такая тишина, что было слышно, как догорает газ в рожках. Чонгук почувствовал, что его сарказм — его верный щит — вдруг стал тяжелым и ненужным. Этот альфа не пытался его разглядеть как «зверушку». Он предлагал честный союз. — ...Чон, — выдохнул Гук. Имя сорвалось с губ прежде, чем он успел его остановить. Он отвел глаза в сторону, чувствуя странное смятение. Почему с этим человеком не хотелось играть в прятки? Почему этот ледяной альфа располагал к себе так странно и сильно? Было ли дело в Чимине, который так доверчиво улыбался с портрета рядом с ним, или в той спокойной силе, которую излучал сам Мин? — Мастер Чон... — Юнги повторил это имя медленно, почти благоговейно. В этих двух словах было всё: и принятие, и глубокое поклонение великому мастеру ювелирного дела Дома Чонов. Юнги не просто узнал фамилию. Он узнал легенду. Человек, который потерялся в большом Лондоне, скрывая свою историю, стоял в его доме, в его пальто, цитируя Тибулла. Юнги едва заметно улыбнулся — на этот раз без тени иронии. — Похоже, дороги не просто привели вас в Рим, Мастер Чон. Они привели вас домой. Юнги видел, что Гук держится на одной лишь гордости. Мастер Чон стоял, покачиваясь, и жар лаванды, исходящий от него, уже начинал кружить голову даже привычному ко всему Маркизу. — Мастер Чон, вы едва стоите, — мягко, но не терпя возражений, произнес Юнги. — Сейчас вам нужна не латынь, а горячая вода. Мой слуга проводит вас. Юнги вызвал лакея и отдал короткие распоряжения: подготовить ванну и найти чистую одежду. Гук не стал спорить — у него просто не осталось сил. Он позволил увести себя, лишь на мгновение задержав взгляд на портрете Чимина, прежде чем скрыться за дверью. Как только шаги гостя затихли, Юнги преобразился. В его глазах вспыхнул тот самый азарт, который бывает у коллекционера, нашедшего бесценный алмаз там, где другие видят только щебень. — Ты, — обратился он к лакею, — немедленно к господину Паку. Передай, что я жду его. Горячая вода смывала с Чонгука сажу доков и тяжесть этого бесконечного дня. Вместе с грязью уходила и его броня. В облаках пара его истинный аромат раскрылся окончательно — теперь это была не тревожная лаванда, а чистый, глубокий запах, какой бывает в горах на рассвете. Гук смотрел на свои руки: мозоли от молота никуда не делись, но под слоем пены они казались руками того самого мальчика, которого когда-то хвалил Бернард. Он надел предложенную рубашку из тончайшего шелка. Ткань ласкала кожу, напоминая о жизни, которую он почти забыл. Гук чувствовал себя странно: он больше не был «альфой из трущоб», но и «омегой в беде» быть не собирался. Он оставался Мастером. Чимин даже не дождался, пока лакей закроет за ним дверь. Он ворвался в холл особняка Мина, на ходу скидывая легкую накидку прямо в руки подоспевшему слуге. Его глаза сияли лихорадочным блеском, а дыхание сбилось от быстрой езды. Юнги стоял на верхней площадке лестницы, наблюдая за этим вихрем, который всегда приносил в его упорядоченную жизнь хаос. — Где Гуки? — Чимин даже не поздоровался. Он замер в центре вестибюля, хищно втягивая носом воздух. — Он же тут? Юнги, не смей отпираться! Его аромат пропитал стены твоего склепа так, что даже твоя полынь ее не заглушит! Юнги медленно спустился на пару ступеней, опираясь на трость. На его губах играла едва заметная, снисходительная улыбка. — Твое обоняние, Чимин-и, становится опасным оружием, — усмехаясь произнес Маркиз. — Да, он здесь. И если ты перестанешь называть наш будущий дом склепом, возможно, я даже позволю тебе его увидеть. — Ты привез его из Уайтчепела? Как? В каком он состоянии? — Чимин уже был у подножия лестницы, готовый взлететь наверх. — Юнги, если ты его напугал своим ледяным тоном... — Скорее, это он напугал меня своей латынью, — легко отозвался Мин, жестом указывая на малую гостиную. — Иди. Он в гостевом крыле, приводит себя в порядок. Но предупреждаю: он не в настроении быть «моделью». Он сейчас — Мастер Чон, и его колючки стали только острее после горячей ванны. Чимин замер, услышав фамилию. — Чон?.. — выдохнул он, и его гнев мгновенно сменился восторгом. — Чонгук назвал тебе свое имя? Юнги лишь молча кивнул в сторону дверей гостиной. В этот момент дверь в дальнем конце коридора открылась. На порог вышел Чонгук. В белой шелковой рубашке Юнги, которая была ему чуть велика в плечах, с влажными волосами и лицом, на котором всё еще играл тот самый «жаркий румянец». Он остановился, увидев Чимина. Лаванда и ландыши столкнулись в пространстве коридора, создавая невероятный, почти искрящийся фон. — Ты быстро добрался, Мочи, — Гук прислонился плечом к косяку, стараясь выглядеть небрежно, хотя его пальцы всё еще подрагивали. — Видимо, любопытство — более быстрый кучер, чем маркиз Мин. — Гу... — Чимин сделал шаг к нему, его голос дрожал. — Ты... ты в порядке? Что с твоим лицом? Кто посмел притронуться к такому чуду? Чонгук ухмыльнулся, и в этой ухмылке снова проглянул тот лев, который час назад раскидывал альф в тумане. — Те, кто тронул, сейчас зализывают раны, не переживай, Чимин. Юнги распорядился подать легкий перекус в малую столовую. На белоснежной скатерти появилось холодное мясо, свежий хлеб и вино, чей аромат мог соперничать с лучшими садами Европы. Чонгук сел за стол. Он не стал ломать комедию и изображать отсутствие аппетита. После драки и эмоционального взрыва в лавке Бернарда его тело требовало энергии. Юнги, откинувшись на спинку стула и едва пригубив вино, с нескрытым удовольствием наблюдал за Гуком. Его поразило то, как мастер держался за столом. Несмотря на натруженные руки, движения Чонгука были точными, уверенными и... породистыми. Он не суетился, не проявлял раболепия перед серебром и тонким фарфором. Он брал то, что ему нужно, с достоинством человека, который знает себе цену. «Это вот таких "бывших людей" хотел уничтожить лорд Гленгарри...» — подумал Юнги, и его взгляд на мгновение стал ледяным. Он вспомнил вечер, когда Тэхён на балу буквально обнажил черную душонку этого лорда, посмевшего рассуждать о «ненужном отребье из трущоб». Тэхён тогда не оставил выбора , заставив лорда Гленгарри признать, что его Звезда - фикция... — Вам нравится это вино, мастер Чон? — негромко спросил Юнги, нарушая тишину. — Оно из тех подвалов, что не открывают для простых покупателей. Гук поднял глаза от тарелки. На его губах осталась капля соуса, которую он вытер с какой-то вызывающей грацией. — Вино как вино, Маркиз. В доках пиво честнее — оно хотя бы не притворяется, что у него есть «душа» и «букет». Но ваше... — он сделал глоток, — ваше хотя бы не отдает кислятиной. Чимин, сидевший рядом, не сводил с Гука сияющих глаз. — Юнги, посмотри на его руки! — Чимин почти коснулся пальцев Чонгука. — Ты же помнишь, что я говорил? Гу тот, кто позирует мне для портрета Сокжин хёну! Чонгук хмыкнул, но уши его снова предательски порозовели. —Si vis secretum praesto fieri, unum in occulto dic. Юнги, который только что поднес бокал к губам, замер. Вино в хрустале едва качнулось. Он медленно опустил руку, не сводя взгляда с парня, который только что, между глотком вина и куском мяса, бросил ему в лицо латинское изречение. «Если хочешь, чтобы тайна стала явной, скажи её одному в тайне». — Si vis secretum... — эхом повторил Юнги, и его голос в тишине столовой прозвучал почти благоговейно. — Сенека. Значит, ты не просто «мастер Гу», позирующий для Джина. Ты — загадка, которая предпочитает защищаться языком мертвых философов. Чимин, не понимая латыни, но чувствуя, как между альфой и омегой натянулась невидимая струна, переводил взгляд с одного на другого. — Что он сказал, Юнги? Почему ты так на него смотришь? — Чимин снова повернулся к Чонгуку. — Гу, ты же понимаешь, что Сокджин-хён с ума сойдет, когда увидит тебя таким? Разбитое лицо, синяк под глазом...Хотя, — Чимин хитро улыбнулся, — сейчас, да, именно сейчас , ты выглядишь , словно Принц из трущоб! — Принц... — Гук покачал головой. — У принцев есть королевства, Чимин-и. У меня — только мои руки и эта тайна, которую вы так усердно пытаетесь вытрясти из меня . Юнги внимательно наблюдал за тем, как Чонгук держит бокал. Теперь, когда маски были сброшены, Маркиз видел перед собой не просто «бывшего человека», как выражался лорд Гленгарри. Он видел ту самую породу, которую когда-то пытались стереть из истории , и видел величие, которое выжило вопреки всему. — Мастер Чон, — Юнги сделал акцент на фамилии, — Джин-хён ищет истину. Чимин ищет совершенство. А я... — Маркиз сделал паузу, — я лишь могу предложить помощь. И, кажется, Сенека был прав: ваша тайна уже перестает быть только вашей. Дом Маркиза Мина погрузился в ту самую вязкую тишину, которая бывает только в старых особняках перед рассветом. Чонгук не мог спать. Шелковые простыни казались ему слишком скользкими, а тишина — слишком громкой. Жажда, или, скорее, желание еще раз убедиться, что он не в бреду, заставила его подняться. Он шел по коридору босиком, бесшумно, как тень. Узкая полоска света, выбивающаяся из-под приоткрытой двери кабинета, разрезала мрак коридора. Гук замер. Он почувствовал запах дорогого виски, полыни и едва уловимый аромат воска. — Входите, Мастер Чон, — голос Юнги прозвучал без тени сонливости. — Лаванда всегда выдает ваше присутствие раньше, чем ваши шаги. Гук толкнул дверь. Юнги сидел в глубоком кресле, его лицо тонуло в тени, и только свет одной свечи отражался в хрустальном бокале. На дубовом столе, прямо перед ним, стоял футляр. Сердце Чонгука пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он не сводил глаз с коробочки. Там было оно. Кольцо. То самое, над которым одед трудился полгода, вплетая в «морозный» узор золота историю их рода. — Было бы глупо спрашивать у вас, мастер, узнали ли вы это… — Юнги медленно повернул голову к Гуку. Его взгляд был тяжелым, проницательным. Гук закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Он не сделал ни шага вперед, прирос к месту, глядя на то, что скрывала знакомая коробочка.