«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Утро в особняке Кимов началось для Намджуна с ощущения полной прострации. Он проснулся от звенящей тишины, которая в этом доме обычно означала либо глубокую ночь, либо назревающую катастрофу. Голова гудела, словно внутри поселился рой рассерженных пчел, а во рту было так сухо, будто он вчера пытался проглотить весь туман Уайтчепела целиком. Джина рядом не было. Намджун провел рукой по пустой половине постели — простыни были холодными. «Вероятно, уже с утра на ногах…» — пронеслось в голове, но мысли путались, отказываясь выстраиваться в логическую цепочку. Попытка вызвать слуг звонком тоже провалилась: на настойчивое дребезжание колокольчика никто не явился. Кое-как приведя себя в относительный порядок, Намджун спустился вниз, движимый единственным желанием — найти воду и хоть какие-то объяснения вчерашнему провалу в памяти. Картина, заставшая его в холле, заставила его замереть на нижней ступени лестницы. Особняк напоминал штаб перед решающим наступлением. Лакеи, обычно двигавшиеся с грацией сонных лебедей, теперь бегали с тяжелыми ящиками. — Вы двое! — раздался резкий голос из глубины холла. Намджун вздрогнул. У массивного зеркала стоял Маркиз Мин Юнги. Он выглядел вызывающе бодрым для человека, который провел ночь в полицейском участке. — Ты и ты, — Мин указал на двух самых крепких альф из охраны. — Возьмете крытую повозку. По этому адресу вас уже ждет герцог. Забрать всё: наковальню, тигли, инструменты. И чтобы ни одной царапины, иначе я вычту это из вашего жалованья за год. Но и это было не главным шоком с утра для Джуна. Рядом с Юнги появился Джин. Ни альфа-маркиз, ни собственный муж не замечали Намджуна на лестнице. Ким Сокджин повернулся к невысокому омеге, в котором Намджун узнал самого дорогого модиста Белгравии. — Теперь вы. Учитывая их нынешнее положение, но не забывая о подлинном ранге и сословии… Думаю, пяти костюмов на все случаи жизни для начала хватит? Шелк, тонкая шерсть, никакого лишнего блеска. Они должны выглядеть так, будто никогда не покидали Вест-Энд. Модист почтительно склонился, строча в блокноте. — Джинни, детка, — голос Намджуна прозвучал хрипло, привлекая внимание к его помятому виду. — Скажи мне… ты что, продал, проиграл или заложил наш дом? Джин даже не обернулся, продолжая изучать какой-то список. — О, доброе утро, милый! Наконец-то ты решил почтить нас своим присутствием. Нет, дом всё еще пока наш, хотя, признаться, видя интерес нашего маркиза к твоему винному складу, твои счета за виски могут пошатнуть и не такие стены. Кстати, Джун, в доме на длительное время поселятся еще… — омега Ким замер на секунду, загибая пальцы, словно вел подсчет трофеев, — …еще как минимум четверо. — Четверо? — Намджун схватился за резные перила, чувствуя, как реальность окончательно ускользает. — Джин, я плохо соображаю, но четыре человека в нашем доме — это нашествие. Кто они? И почему модист шьет им гардероб за мой счет? — Джуни, — тон, с которым супруг обратился к своему альфе, почему то настораживал, — те, кто поселятся с нами под одной крышей, тебе хорошо известны: Юнги с Чимином, само собой…и …Чоны. Альфа Хосок и омега Гуки. — За свои активы не переживай. Всю финансовую сторону этого предприятия, беру на себя я. — И я, — раздался знакомый, чуть хрипловатый голос Маркиза, который уже передавал свой плащ лакею. — Я тоже в деле, Джинни. И Тэхен. Глубоко вздохнув, набрав полную грудь воздуха, Ким Намджун поднял взгляд на обоих альф. — В кабинет, оба! Намджун дождался, пока дверь закроется, и просто прислонился к ней спиной, зажмурившись на секунду. Гул в голове мешал соображать, но одна мысль жгла ярче остальных. — Вы двое… — он открыл глаза и посмотрел на мужа и друга. — Вы хоть понимаете, что натворили? Ладно, Хосок — он альфа, он как-нибудь выкрутится. Но Гук? Джун сделал шаг вперед, в упор глядя на мужа. — Джини, он — омега. Незамужний омега. Вы притащили его в дом, где официально живут два холостяка! Как только об этом прознают в клубе или, упаси боже, газетчики — парня сожрут. Думаете, то, что случилось с Чонами раньше, и то, к чему вы оба готовите их сейчас, это не одно и тоже? Ладно, Сокджин, он все пропускает через сердце, но ты, Юнги? Где твой хваленный холодный мозг? Намджун тяжело выдохнул и сел в ближайшее кресло, обхватив голову руками. — Это не спасение, это катастрофа. Если мы сейчас же не придумаем, как официально оправдать его нахождение здесь, мы его просто погубим. — Как по мне, то я вообще не вижу причин для твоей тревоги, — маркиз прошелся по кабинету и присел в кресло. — Что за тайна вообще, почему вы с Джином храните в секрете от всего света то, что три года женаты? На балах — вместе, на приемах — тоже. И никто о вас ничего « такого» не говорит! Намджун замер. Лицо его побелело, а пальцы, сжимавшие край стола, побелели еще сильнее. Он перевел взгляд на мужа. Секрет, который они с Джином берегли как зеницу ока, сейчас лежал на ковре, у ног Маркиза Мин Юнги. — Ты… — Намджун с трудом сглотнул, — ты не понимаешь, почему мы молчим. — Я всё понимаю, Джин, — Юнги посмотрел на омегу Кима, не мигая. В его голосе не было издевки, только сухая логика. — Вы боитесь сочувственных взглядов и шепота за спиной. Боитесь, что каждый встречный будет заглядывать тебе в глаза, ища там тень неудачи из-за отсутствия детского плача в этом доме. Но посмотри на ситуацию иначе. Маркиз встал и подошел к окну, за которым уже вовсю кипела работа по обустройству мастерской. — Сейчас ваш «секрет» — это ваша слабость. Но если вы используете его как прикрытие для Чонгука, он станет вашей силой. Джин — богатый, влиятельный омега, чей брак «не подтвержден» официально для толпы. Если ты берешь к себе Чонгука, все решат, что ты просто нашел себе занятие, нашел того, кому можешь передать свои знания или покровительство. Свет увидит в этом причуду богатого лорда, а не «спасение нищего». Юнги обернулся к застывшему Намджуну. — Чонгук станет для Джина идеальным «щитом». Пока все будут обсуждать появление нового талантливого мастера под крылом Кимов, никто не будет задавать лишних вопросов о том, почему в спальне хозяина дома всё еще нет колыбели. Намджун медленно подошел к Джину и обнял. Гул в голове стал тише, уступая место холодному расчету. Если Юнги прав, то появление Чонов в доме — это не только риск, но и шанс отвлечь внимание от их собственной боли. — Таким образом, нахождение омеги Чона в этом доме оправдается? Или мне все-таки сказать правду? — хитрая улыбка Мина растеклась по аристократическому лицу. Хитрый взгляд, Мина понял лишь Сокджин и …покраснел. Флэшбэк В комнате пахло ночным туманом и дорогим табаком. Юнги, развалившись в кресле, вертел в руках бокал, глядя на танцующие тени от камина. — Вы не понимаете, во что он влип, — хрипло произнес Юнги, нарушая тишину. — Я видел, как Тэхён сжимал эту чертову брошь, когда мы были в его кабинете. Его аппа хранил брошь сделанную старым Мастером Чоном пятнадцать лет. Тэ получил ее в наследство. И мозгов же хватило открыть ее! Вы хоть знаете, что там внутри? Чимин и Джин замерли, глядя на Маркиза. Юнги горько усмехнулся. — «Моему будущему супругу… навсегда». Гравировка одеда Чонгука. Это признание тому, кто откроет! Обет! Обещание! Клятва! Тэ одержим этой вещью, потому что для него это не просто драгоценность, это его судьба, запертая в золоте и камнях. И парадокс в том, что секрет броши сохранил феромон омеги... И он нашел того, кому этот запах и эта брошь принадлежат по праву. Он учуял лаванду, Джин. Ту самую, что заперта под крышкой уже полтора десятка лет. — Значит, он нашел своего омегу, — тихо проговорил Чимин, прижимая ладони к груди. — Найти-то нашел, — Юнги резко выпрямился, и его взгляд стал колючим. — Но Тэхён будет ходить вокруг кругами, играть в свои воровские прятки и рыцарские жесты до скончания веков. Он боится признать, что этот омега — его единственный шанс на что-то настоящее. А Чонгук… тот скорее руку себе отрубит, чем примет милостыню от герцога. Джин медленно подошел к столу, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, расчетливый огонь. — Значит, мы не оставим им выбора, — Сокджин положил руку на плечо Юнги. — Если Тэхён хранит эту брошь для своего супруга, значит, завтра весь Лондон узнает, что он его нашел. — Джин, ты предлагаешь объявить о помолвке? — Чимин побледнел. — Тэ нас в порошок сотрет! — Тэ скажет нам спасибо, когда очнется в одной постели с этим омегой и поймет, что тот официально принадлежит ему, — Джин пододвинул к Юнги лист бумаги и перо. — Пиши, Юнги. Ты знаешь, как это подать в «Таймс». Мы не просто сводим их. Мы легализуем одержимость Тэхёна. Если брошь «уже вскрыта», Тэ придется её отдать. Ему придется сделать этот шаг, чтобы не выглядеть лжецом перед всем светом. Юнги посмотрел на перо, потом на Джина. На его губах появилась хищная усмешка. — «Моему будущему супругу… навсегда», — процитировал он тихим эхом. — Ну что ж, Тэхён-и… Пора превращать твою легенду в реальность. Он наклонился к столу и начал быстро писать, пока Джин и Чимин стояли за его спиной, как два темных ангела, решающих судьбу Герцога Кима и Мастера Чона. Юнги на мгновение замер, когда перо коснулось бумаги. Он поднял взгляд на Джина. — А мы не боимся, что Чонгук просто… сгорит от ярости? — Маркиз криво усмехнулся. — Я видел его в деле. Он не из тех, кто падает в обморок от счастья, когда ему на палец надевают кольцо. Он скорее этим кольцом кому-нибудь глаз выбьет. Джин даже не повел бровью. Он поправил манжету своего безупречного камзола. — Юнги, дорогой, Чонгук — омега. К тому же, разоренный и опальный, увы. Сейчас он в шоке, он в ярости, он борется за свою жизнь. Но когда пыль уляжется и он увидит, что весь Белгравия склоняет перед ним голову, а Тэхён… Тэхён смотрит на него так, будто готов вымостить его путь золотыми слитками — он смирится. Стерпится — слюбится. Тем более, запах не врет. Чимин, который до этого молчал, вдруг тихо добавил: — Он даже не поймет, что у него был выбор. Мы сделаем всё так быстро, что к моменту, когда он осознает себя «женихом герцога», отступать будет некуда. Газеты, общество, закон… Мы окружим его этой реальностью, как крепостной стеной. Ему будет в ней тепло и безопасно. — Вы чертовы идеалисты, — пробормотал Юнги, возвращаясь к письму. — Вы думаете, что приручаете котенка, а вы приводите в дом дикого льва! Но… мне чертовски хочется посмотреть на лицо Тэхёна, когда Гук запустит в него этой самой брошью прямо во время торжественного приема. Джин лишь загадочно улыбнулся: — Главное, чтобы брошь была при нем. Остальное — детали.

***

Намджун, глядя на пунцового супруга, на мгновение даже забыл про головную боль. Он перевел взгляд с хитрого Мина на смущенного омегу, и в кабинете повисла такая густая тишина, что было слышно, как в холле модист шуршит своими лентами. — Юнги… — Намджун прищурился, переводя взгляд с одного на другого. — Почему мне кажется, хотя нет, я уверен, что твоя «правда», станет последней каплей нашей спокойной, если так можно выразиться, жизни? Маркиз вальяжно откинулся в кресле, наслаждаясь моментом. — Видишь ли, Джун, пока ты спал, мы подумали: зачем плодить ложь, если можно использовать правду? Только… слегка её ускорить. Юнги бросил на Джина многозначительный взгляд, от которого тот едва не подавился воздухом. — Я отправил записку в «Таймс» и еще в пару приличных клубов, — спокойно продолжил Мин. — О том, что Герцог Ким Тэхён наконец-то нашел того, — кому готов сердце и титул. — Маркиз замолчал, затем посмотрел на соучастника Джина и продолжил. — И брошь. Брошь, которая, как всем известно, вручается только будущему супругу. Намджун медленно открыл рот, но не смог произнести ни звука. — Ты… ты объявил о помолвке? — наконец выдавил он, глядя на друга. — Официально — о «намерении», — уточнил Джин с дьявольской усмешкой. — Но в глазах света Чонгук теперь — не просто омега. Он — будущий Герцог Ким. Или Герцог-консорт, как им там будет угодно. А будущий супруг Тэхёна имеет полное право жить в его доме, пользоваться его модистами и иметь лучшую мастерскую в Лондоне под охраной своего жениха. Намджун резко повернулся к Юнги: — Ты… ты позволил ему это? Вы хоть спросили Чонгука? Ты понимаешь, что он сделает с моим братом своим молотом, когда узнает, что его «обручили» без его ведома, пока он спал в гостевой комнате? Джин, чьи щеки всё еще пылали, а в глазах не было ни капли страха, наконец поднял взгляд. В них отражалось какое-то безумное, дикое торжество. — Ну… он его убьет, — прошептал Джин, но тут же добавил с какой-то странной решимостью: — Но зато теперь никто не посмеет посмотреть на омегу Тэ косо. Пока Намджун в своем кабинете осознавал масштаб катастрофы, Тэхён в доме Пака наслаждался моментом, который казался ему верхом романтического триумфа. Они поднялись в мастерскую Чимина, чтобы забрать последние чертежи. Тэхён, вместо того чтобы помогать, медленно прохаживался вдоль стен, на которых, словно иконы, висели эскизы его собственных рук. Он останавливался перед каждым наброском, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, и на его губах блуждала та самая «дурацкая», блаженная улыбка. Он выглядел как человек, который пришел на свидание с самим собой, и это свидание проходило идеально. Чонгук в это время с остервенением упаковывал инструменты. Он гремел металлом, стараясь не смотреть в сторону Ким Тэхёна, но взгляд предательски соскальзывал. Гук злился. Его бесило это самодовольство Кима, бесило, что этот альфа стоит здесь, в лучах утреннего солнца, такой невыносимо притягательный и… настоящий. Чонгук переводил взгляд с графитовых линий на стенах на живой оригинал. Вот те же длинные пальцы, та же линия запястья, те же вены под тонкой кожей… Он любовался этими руками на бумаге, но живой Ким, поправляющий манжет перед собственным портретом, волновал его куда сильнее. И эта неопределенность — что именно его сейчас злит больше: надменность Кима или собственное желание подойти ближе — заставляла Гука сжимать тиски так, что металл жалобно стонал. — Посмотрите, мастер Чон, — Тэхён обернулся, его глаза сияли абсолютным, незамутненным восторгом. — Чимин своими эскизами просто кричит о том, что в моих руках есть какая-то тайна. Как думаете, он прав? Чонгук замер, до боли сжимая в руке молоток. Он посмотрел в лицо Тэхёну, потом на его руки, и внутри у него всё натянулось, как струна. — Единственная тайна в ваших руках, герцог, — это то, как они до сих пор не отсохли от безделья, — пробасил он, с грохотом закрывая крышку ящика. — Собирайтесь. Мне тошно от этого фарса. Тэхён лишь рассмеялся — легко, искренне, совершенно не чувствуя угрозы. Он был уверен, что контролирует ситуацию. Тэхён шел впереди, неся тяжелый саквояж Чонгука. Его совершенно не смущало, что Герцогу Ким не пристало таскать инструменты, — напротив, в этом жесте он видел какое-то особенное, почти рыцарское служение. Он всё еще пребывал в том блаженном состоянии духа, которое навеяли ему наброски в мастерской и близость молчаливого, сосредоточенного Мастера. Они уже почти достигли порога, когда из тени холла вышел старый лакей Пака. Он держал в руках поднос с почтой и газетой, и его лицо светилось такой неподдельной, благоговейной радостью, какая бывает только у слуг, ставших свидетелями исторического события. — Наши искренние поздравления, Ваша Светлость! — старик склонился в глубоком поклоне. — И вам, господин Чон… Какая великая новость для всей Белгравии! Мы только что прочитали в «Таймс»… Фамильная брошь! Какая честь, что вы объявили об этом именно сегодня. Тэхён замер. Его рука, сжимавшая ручку саквояжа, дрогнула. Улыбка, еще секунду назад сиявшая на его лице, не просто исчезла — она медленно, жалко «уползла под плинтус», оставляя после себя лишь маску нарастающего ужаса. Чонгук остановился. Быстро взяв с подноса утреннюю «Таймс», глаза Гука скользили по газете. Тэхен, стоявший чуть позади омеги, так же водил глазами по объявлению. В какой то момент аромат Чона стал тяжелым и кислым, совсем не похожим на тот полюбившийся, о котором грезил Тэхен. Чонгук смотрел на Тэхёна — и в этом взгляде не было ни ярости, ни крика. Только холодная, звенящая пустота, от которой у Тэхёна внутри всё осыпалось прахом. Гук сделал шаг вперед. Медленно, с пугающей аккуратностью, он взял саквояж из рук застывшего Тэхёна. Его пальцы на мгновение коснулись пальцев Герцога, и Тэхён ощутил этот холод, словно коснулся надгробной плиты. Чонгук не стал задавать вопросов. Он не стал требовать объяснений. Он просто развернулся и направился обратно к лестнице, ведущей в мастерскую. Проходя мимо Тэхёна, он с силой задел его плечом, заставив того покачнуться. — Брошь, — лишь одно слово сорвалось с его губ. Оно прозвучало не как вопрос, а как окончательный приговор. Грохот ботинок по ступеням отозвался в голове Тэхёна ударами похоронного колокола. Он остался стоять в холле, глядя в пустоту, пока лакей, всё еще сияя, протягивал ему газету, на первой полосе которой черным по белому было напечатано его собственное имя рядом с именем омеги, который только что ушел наверх, чтобы, вероятнее всего, превратить его жизнь в руины. Тэхён стоял внизу ровно столько времени, сколько потребовалось лакею, чтобы испариться с его глаз. Шок сменился глухим раздражением, смешанным с отчаянием. Он не был виноват в этой газетной утке, но он был Кимом, а значит — соучастником в глазах Чонгука. Тэхён ненавидел оправдываться, но еще больше он ненавидел, когда от него уходили, не дав закончить разговор. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и рванул ручку двери мастерской. Заперто. Тихий щелчок замка прозвучал для него как личное оскорбление. Гук пытался отгородиться от него, выставить стену, но он забыл, что Ви не был простым герцогом. Тэхён выудил из кармана тонкую стальную шпильку и с коротким, профессиональным скрежетом провернул механизм. Он вошел тихо, но звук ударов молота перекрыл бы даже пушечный залп. Чонгук стоял у наковальни. Он не слышал, как вошли. Он видел только кусок золота, который под его ударами должен был превратиться в нечто прекрасное, но сейчас он просто вминал его в сталь. Удар. — Ким. Удар. — Тэ. Удар. — Хён. Гук бил ритмично, тяжело, вкладывая в каждый замах всю ту горечь, которая осела у него на языке вместе с кислым привкусом предательства. Его плечи под мокрой от пота рубашкой перекатывались, как живые жгуты, а в глазах метались искры — настоящие, отлетающие от металла, и те, что жгли его изнутри. Тэхён замер у двери, не решаясь подойти ближе. Он видел эту спину, эти яростные движения и понимал, что сейчас между ними не просто сословная пропасть — между ними стоит ложь, напечатанная десятитысячным тиражом. — Вы испортите заготовку, мастер, — негромко произнес Тэхён, стараясь, чтобы его голос не дрожал. Молот замер в высшей точке. Тишина, наступившая после звона, была болезненной. Чонгук медленно, не оборачиваясь, опустил руку. Его дыхание было тяжелым, сбитым. — Я не давал разрешения входить, — голос Гука был похож на скрежет металла по камню. — И я не давал разрешения на помолвку. Он медленно повернулся, и Тэхён невольно сделал шаг назад. Чонгук сжимал молоток так, будто это было единственное, что удерживало его от того, чтобы не швырнуть его в это красивое, лживое лицо. Тэхён стоял, не шевелясь, пока Чонгук надвигался на него, принося с собой запах раскаленного металла и того самого кислого, обжигающего гнева лаванды. В мастерской стало нестерпимо жарко. — Я не знал об этом объявлении, — тихо, но твердо произнес Тэхён, глядя прямо в темные, яростные глаза омеги. — Клянусь вам, я узнал о нем только что, там, внизу. Чонгук остановился в шаге от него. Он коротко, зло расхохотался, и этот смех был хуже пощечины. — Не знали? Герцог Ким Тэхён чего-то не знал в собственном доме? — Гук подбросил молоток в руке, словно взвешивая его. — Значит, ваши друзья или ваш брат считают вас настолько никчемным, что даже не спрашивают вашего мнения, прежде чем женить? Или это такая игра? Сначала затащить меня в свой дом, а потом сделать вид, что вы здесь ни при чем? Тэхён открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он понимал, как это выглядит со стороны. Безупречно спланированная ловушка. Чонгук сделал еще шаг, сокращая дистанцию до опасного предела. Он наклонился к самому лицу Тэхёна, так что тот почувствовал жар, исходящий от его кожи. — Если вы говорите правду, и это не ваша затея, — Гук прищурился, и в его голосе зазвенела сталь, — то докажите это. Завтра же. Он на мгновение замолчал, наслаждаясь тем, как расширились зрачки Тэхёна. — Дайте объявление о разрыве помолвки, герцог. Прямо завтра. В той же «Таймс». Напишите, что вы ошиблись. Что я вам не ровня. Что это была дурная шутка. Очистите мое имя от этой позолоченной грязи, в которую вы меня втоптали. Тэхён почувствовал, как у него внутри всё похолодело. Дать объявление о разрыве сейчас — значит признать перед всем Лондоном, что Кима отверг разорившийся аристократ. Намджун этого не переживет. Репутация Джина будет уничтожена. Но главное… Тэхён вдруг с ужасающей четкостью понял, что он не хочет давать это объявление. — Вы понимаете, о чем просите? — севшим голосом спросил Тэ. — Я не прошу, — Чонгук с грохотом швырнул молот обратно на верстак, отворачиваясь. — Я требую. Или вы это делаете, или я ухожу из этого дома прямо сейчас. И мне плевать на долги, полицию и ваши «благодеяния». Я лучше сгнию в Ньюгейте, чем буду вашей племенной лошадью с вашей фамильной брошью на шее. Тэхён смотрел на его напряженную спину, на капли пота, бегущие по шее, и понимал: «дурачок» внутри него окончательно умер. Началась настоящая война. — С твоей фамильной брошью, Чонгуки, — голос Тэхёна стал жестче металла, по которому только что бил молот. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его рука поднялась, и на раскрытой ладони, прямо перед лицом омеги, тускло блеснула старинная вещь. Чонгук замер. Воздух в мастерской, казалось, выкачали насосом. Как он мог забыть? Как он мог позволить гневу заглушить тот набат, что стучал в его голове все эти дни с момента пропажи единственной связи с прошлым? Гук замер, словно хищник перед прыжком. Его зрачки расширились, заполняя радужку. Он резко, почти инстинктивно, выбросил руку вперед, пытаясь вырвать брошь, но Тэхён словно ждал этого рывка. Он молниеносно сжал пальцы в кулак, пряча добычу, и вскинул руку высоко над головой. Инерция броска была слишком велика. Чонгук, не успев затормозить, всем телом врезался в грудь герцога. От удара Тэхён даже не пошатнулся — он стоял как скала. Свободная рука Кима мгновенно, словно стальной обруч, обвила тонкую талию омеги, лишая его возможности отшатнуться. Мастерская наполнилась звуком их общего, тяжелого дыхания. Тэхён почувствовал, как сердце Чонгука колотится о его собственную грудную клетку — быстро, загнанно. Сила против силы. Жар против жара. Тэхён медленно склонил голову, уткнувшись носом в макушку Чонгука, вдыхая этот невыносимый, кислый от гнева, но такой родной аромат. — Попался, Чонгуки… — тихо, почти невесомо прошептал Тэ. В этом шепоте не было издевки. В нем было обещание. Обещание того, что теперь, когда правда о броши и газетная ложь сплелись в один тугой узел, он не выпустит этого омегу из рук, даже если весь Лондон пойдет прахом. Тэхён чувствовал себя победителем. Он держал в руках самое драгоценное сокровище Лондона, и жар тела Чонгука, прижатого к нему, пьянил сильнее любого хереса из запасов Намджуна. Но Чонгук не был бы собой, если бы сдался так просто. Он замер в руках герцога, и его гнев внезапно сменился чем-то другим — тягучим, обволакивающим и пугающе покорным. Он прижался щекой к скуле Тэхёна, и тот почувствовал, как омегу пробила крупная дрожь. Тэхён победно выдохнул, решив, что сопротивление сломлено, что Чонгуку нравится быть его «собственностью». Гук медленно, почти нежно, потерся носом о нос Тэхёна. Глаза омеги, подернутые туманной дымкой, смотрели прямо в душу, и Тэхён почувствовал, как его хваленая аристократическая выдержка превращается в бесформенную лужицу. Он окончательно поплыл. Вторая рука Тэхёна, та, что сжимала брошь, непроизвольно опустилась, стремясь притянуть это строптивое чудо еще ближе, смять в объятиях, закрепить союз… В тот миг, когда пальцы альфы расслабились, Чонгук превратился в кобру. Он не стал вырываться. Он просто резко подался вперед и ощутимо, до боли, цапнул Тэхёна за основание большого пальца. — Ай! — вскрикнул Ким, от неожиданности и резкой вспышки боли разжимая кулак. Этого мгновения Чонгуку хватило. С ловкостью карманника из трущоб он выхватил брошь прямо из падающей ладони альфы. Одним резким движением он оттолкнул Тэхёна, разрывая кольцо рук, и отступил на безопасное расстояние к верстаку. — Ты укусил меня за руку? — в глазах Тэхёна загорелся странный, лихорадочный огонь. Чонгук стоял перед ним — растрепанный, с победной ухмылкой. Он демонстративно подбросил брошь на ладони, причем уже закрытую, и с вызовом толкнул языком в щеку. — Скажи спасибо, что за руку, а не за… — взгляд омеги медленно спустился ниже пояса альфы и уперся в гульфик. От этого горячего, почти осязаемого взгляда на «святая святых», плоть Тэхёна под безумно дорогой тканью брюк предательски ожила. Всего лишь секундное шевеление, но Тэхён успел поймать в глазах Гука гремучую смесь: шок, неосознанное влечение и острый, как бритва, интерес. — Это еще с какой стороны посмотреть, кто из нас попался, Тэхён-и… — взяв себя в руки, саркастично хмыкнул Гук. Опасная игра началась. Он спрятал брошь в карман и похлопал по нему рукой. — Идемте, Ваша Светлость. Карета ждет, — насмешливо повторил Тэхён, пытаясь вернуть себе хотя бы остатки лидерства. — Пора домой. — Я никуда не поеду, Ким, — спокойно произнес Гук. — Что значит — не поедешь? Инструменты уже внизу, Намджун ждет… — Пусть ждет, — отрезал Чонгук. Он распахнул дверь мастерской настежь, указывая герцогу на выход. — А теперь убирайтесь к чертям! И не возвращайтесь, пока в моих руках не будет свежего номера «Таймс» с вашим официальным опровержением этой газетной вони. — Гук, ты не понимаешь, это скандал… Это уничтожит репутацию Джина! — Мне плевать, — Чонгук сделал шаг вперед, буквально вытесняя герцога за порог. — Моя репутация уже уничтожена вами. И пока вы не очистите мое имя от этой «помолвки», я не сделаю в сторону вашего особняка ни шагу. Идите, «Тэхён-и». У вас есть время до завтрашнего утра. Если опровержения не будет — я исчезну из Лондона так, что ни ваши деньги, ни ищейки вашего брата меня не найдут. Дверь мастерской захлопнулась прямо перед носом ошеломленного Тэхёна. Резкий звук ключа в замке поставил точку. Тэхён остался стоять в пустом коридоре. В руке пульсировала боль от укуса, внизу живота — тягучее возбуждение, а в ушах звенел ультиматум. Он понял: либо он предает семью и дает опровержение, либо он навсегда теряет этого омегу. Тэхён стоял перед закрытой дверью, слушая, как стихают шаги Чонгука внутри мастерской. Он медленно поднес укушенную руку к губам, слизывая крошечную каплю крови, и его глаза потемнели. Боль была отрезвляющей, но возбуждение, вызванное этой дикой выходкой Гука, никуда не делось. Оно пульсировало в висках тяжелым ритмом. Он не вернется в особняк, чтобы признаться Намджуну в своем фиаско. Тэхён развернулся и, вместо того чтобы спуститься к выходу, направился вглубь коридора — туда, где, как он предполагал, находились гостевые комнаты дома Пака. — Ваша Светлость? — лакей, всё еще ошивавшийся в холле, испуганно замер, увидев возвращающегося герцога. — Карета… разве вы не уезжаете? Тэхён остановился на верхней ступени, поправляя манжеты с таким видом, будто он только что выиграл в вист годовое жалованье короля. — Карету отправьте назад, — бросил он, даже не глядя на слугу. — Передайте моему брату, что я задерживаюсь. Дела мастерской требуют моего личного присутствия… круглосуточного. И велите приготовить мне комнату. Ту, что по соседству с мастерской. — Но, Ваша Светлость… господин Чон… — заикнулся старик. — Господин Чон — мой будущий супруг, не так ли? — Тэхён обернулся, и на его лице снова заиграла та самая опасная, хищная улыбка. — А супругам полезно проводить время под одной крышей. Выполняйте. Чонгук внутри мастерской замер, услышав через дверь не удаляющиеся шаги, а властный голос Кима, раздающий указания. Он прижался лбом к холодному дереву двери, сжимая в кармане брошь. — Ах ты, баран породистый… — прошептал Гук, и в его голосе против воли проскользнуло что-то похожее на восхищенный стон. Тэхён не уехал. Он остался. Он решил принять бой на территории врага. И теперь Чонгук понимал: эта ночь в доме Пака будет стоить им обоим очень дорого. Завтрашнего утра ждать не придется — война начнется прямо сейчас, через тонкую перегородку закрытой двери. — И велите немедленно привезти из моего дома личные вещи. Гардероб, туалетные принадлежности и мой дорожный секретер. Я здесь надолго. И передайте мистеру Паку, — Тэхён выделил это голосом, глядя прямо на дверь мастерской, — что отныне его дом находится под моим личным покровительством. Каждое окно и каждый кирпич. Лакей лишь судорожно сглотнул и поклонился так низко, что едва не перевернул почту. В этот момент за закрытой дверью мастерской, где еще секунду назад царила зловещая тишина, раздался короткий, но отчетливый звук. Чонгук засмеялся. Это не был смех радости — это был хриплый, искренний смех человека, который оценил масштаб безумия своего противника. — Покровитель хренов… — пробормотал Гук сквозь смех, прислоняясь лбом к косяку. Тэхён услышал этот смех. Его губы дрогнули в ответной, почти незаметной улыбке. Он понял: его вызов принят. — Породистый баран, — прошептал он сам себе, глядя на укушенную руку. — Но этот баран умеет бодаться, Чонгуки. Посмотрим, кто первый из нас попросит пощады. Тэхён развернулся и величественной походкой направился в сторону гостевых комнат, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма, кедра с грозой, и ощущение того, что в доме Пака только что началась маленькая, но очень горячая гражданская война.