«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Когда карета, отправленная Тэхёном назад, с грохотом остановилась у крыльца, Джин и Юнги уже ждали в холле. Дверца распахнулась, и оттуда выскочил перепуганный кучер, сжимая в руках ту самую записку от Тэ. — Где они? — резко спросил Юнги. — Его Светлость… они остались у мистера Пака, — заикаясь, доложил кучер. — Велели передать, что дела не ждут. И… просили передать это мистеру Сокджину. Он протянул Джину не только записку, но и… окровавленный платок. Тэхён, когда выходил из мастерской после укуса, машинально прижал к руке белоснежный батистовый платок с вензелем «Т.К.». Он бросил его на сиденье кареты перед тем, как та уехала, — возможно, в порыве чувств, а возможно, подсознательно давая понять Джину, что «переговоры» прошли жарко. Джин развернул платок. На тонкой ткани отчетливо виднелись следы зубов — не рваная рана, а именно четкий, яростный отпечаток человеческой челюсти. Сокджин поднес платок к лицу, вдохнул едва уловимый, но всё еще острый аромат кислой лаванды, смешанный с кедром младшего Кима. — О… — Джин приподнял бровь, и на его губах заиграла понимающая, почти торжествующая улыбка. — Наш Гу не просто бодается, Юнги. Он кусается. — Укусил? — Юнги заглянул через плечо и прыснул. — Тэхёна? В его-то безупречную , шаловливую руку? Боже, я начинаю искренне симпатизировать этому омеге. Джин сложил платок и передал его лакею. — Немедленно собери корзину для Его Светлости. Положите туда ту мазь на травах, которую мне привозили из поместья — она лучше всего снимает воспаление от… диких ран. И самое крепкое вино. Тэхёну понадобится либо дезинфекция, либо храбрость, чтобы подойти к этому львенку во второй раз. Тэхён шел по коридору дома Пака, и каждый его шаг отдавался в голове триумфальным маршем. Он чувствовал себя живым как никогда. Боль в руке пульсировала, напоминая о дерзости Чонгука, а аромат кедра и грозы, ставший густым и тяжелым, заполнял пространство, помечая территорию. Он вошел в отведенную ему комнату — ту самую, что находилась через стенку от мастерской. Комната была обставлена со вкусом Чимина: шелк, приглушенные тона, изящная мебель. Тэхён подошел к окну и увидел, как карета, присланная Юнги, разгружается во дворе. Через полчаса в дверь постучали. Это был лакей Кимов, бледный и взмыленный. — Ваша Светлость... Доставили ваши вещи. И... вот это. Мистер Сокджин велел передать лично в руки. На стол легла плетеная корзина. Сверху, прижатая бутылкой тяжелого, темного вина, лежала записка. Тэхён узнал каллиграфический почерк Джина. «Тэ, дорогой. Это мы позаботились о том, чтобы твой омега был в безопасности перед законом. Не благодари — просто доведи дело до конца. В корзине вино, чтобы развязать язык твоему строптивому мастеру, и мазь от укусов. Двое из нас ставят на то, что она тебе понадобится раньше, чем ты откупоришь пробку. P.S. Намджун в ярости, но Юнги его убедил, что ты теперь — национальный герой-любовник. Не подведи репутацию семьи. Джинни.» Тэхён коротко хохотнул, отбрасывая записку. Эти трое действительно спелись за его спиной. Но сейчас ему было всё равно. Он достал маленькую баночку с мазью, открыл её и вдохнул травянистый аромат. — Герой-любовник, значит... — прошептал он, глядя на закрытую дверь, ведущую в общую галерею, за которой скрывался Чонгук. Он подошел к стене и приложил к ней ладонь. Тишина за перегородкой была обманчивой. Тэхён знал, что Гук там — злой, растрепанный, с их брошью в кармане и пожаром в душе. Война объявлена. Покровительство принято. И этой ночью Тэхён не собирался спать. Он собирался научить своего омегу тому, что от Кимов невозможно сбежать, особенно если Ким сам решил стать твоей тенью. Тэхён действовал выверено. Он знал, что Чонгук в своей мастерской за стеной превратился в один сплошной оголенный нерв. Омега ждал подвоха, но подвох пришел с той стороны, откуда его не ждали — через запахи и звуки воды. Тэхён велел лакею приготовить ванну. Но не в дальнем конце коридора, а в своей комнате, прямо за той самой тонкой перегородкой. Когда пар начал заполнять помещение, Тэхён щедро плеснул в воду масло кедра. Аромат мгновенно стал плотным, влажным и невыносимо интимным. Это был запах альфы, который смывает с себя дорожную пыль, готовясь к покою... или к чему-то большему. Тэхён медленно разделся, оставляя дверь в коридор — ту самую, мимо которой Чонгуку нужно было пройти к лестнице — чуть приоткрытой. Всего на дюйм. Достаточно, чтобы полоска теплого желтого света легла на ковер, и чтобы влажный жар из комнаты выплеснулся наружу. Чонгук не выдержал. Жажда или просто невозможность больше дышать этим сгустившимся кедром заставила его выйти из мастерской. Он шел по коридору, стараясь ступать бесшумно, но когда он поравнялся с дверью Кима, ноги словно налились свинцом. Из щели доносился плеск воды. Легкий, ленивый звук, от которого внизу живота предательски потянуло. Тэхён лежал в ванне, полностью откинувшись на холодный бортик. Он не произносил ни слова. Тишину в комнате нарушал лишь редкий, ленивый плеск воды и тихое шипение оседающей пены. Пар клубился, застилая углы комнаты, делая всё вокруг нереальным, зыбким, словно в лихорадочном сне. Чонгук стоял за порогом, вцепившись пальцами в косяк приоткрытой двери. Он видел в щель профиль Тэхёна — расслабленный, с закрытыми глазами, окутанный влажным туманом. Но его взгляд, словно примагниченный, замер на руке альфы. Та самая рука. С длинными, красивыми пальцами, которые еще днем так уверенно сжимали саквояж, а ночью в карете — трость. Тэхён медленно пошевелил кистью, и капли воды сверкнули на его коже, как расплавленное золото. А затем... рука герцога плавно соскользнула с края ванны и скрылась под плотным слоем пены. Чонгука обдало жаром. Его глаза расширились, превращаясь в две темные галактики, полные шока и невольного, обжигающего узнавания. В голове, словно на повторе, всплыла сцена из кареты: то, как пальцы Тэхёна скользили по гладкому дереву трости с той самой инстинктивной, пугающей чувственностью. Щеки Гука из нежно-розовых стали пунцовыми. Он буквально физически почувствовал, как воздух в коридоре стал густым, как патока. Лаванда — его собственная лаванда — перестала кислить. Она расцвела, стала пьянящей, тяжелой, откликаясь на этот немой призыв за дверью. Он понимал... он слишком ясно представлял, что сейчас проделывает под пеной эта красивая, сильная рука. Из этого оцепенения Гука вывел звук, который заставил его сердце пропустить удар. Тихий, утробный рык, в котором, словно в бреду, прозвучало его собственное имя: — Чон... гук... Это было похоже на звук рвущейся струны. Путаясь в собственных ногах, омега отпрянул от двери. Сердце готово было вырваться из груди и расшибиться о ребра. Он едва не упал, разворачиваясь, и бросился в свою комнату, захлопнув дверь так, будто за ним гналась стая волков. В ванне Тэхён медленно открыл глаза. В их глубине плясал дикий, первобытный огонь, а губы тронула едва заметная, торжествующая усмешка. Он слышал этот панический бег в коридоре, чувствовал, как за стеной омега пытается отдышаться, борясь с собственным телом. — Попался, дурашка... — шепотом произнес Тэхён, прикрывая глаза снова, но на этот раз с выражением хищного удовлетворения. — Подсматривать за альфой в такой момент, Гуки... Это игра, в которую можно играть только вдвоем. Он знал: теперь Чонгук не просто «заперт». Он одержим. И этот образ руки под пеной будет преследовать мастера все те часы, что остались до завтрака. Утро в столовой дома Пака было наполнено тихим перезвоном серебра о фарфор и ароматом крепкого чая. Солнечные лучи падали на скатерть, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе, но атмосфера в комнате была настолько наэлектризованной, что, казалось, поднеси спичку — и всё взлетит на воздух. Тэхён выглядел безупречно. Свежий, гладко выбритый, в белоснежной рубашке с идеально накрахмаленным воротничком. Он сидел с прямой спиной, воплощая собой аристократическое спокойствие. Казалось, ночных вздохов, пара и хриплого рыка в пустоту ванной комнаты никогда не существовало. Он медленно взял нож и, удерживая тост кончиками тех самых длинных, сводящих с ума пальцев, принялся аккуратно намазывать на него густое малиновое варенье. Его движения были плавными, почти медитативными. Он делал это с такой выверенной чувственностью, что каждый мазок ножа по поджаристому хлебу казался Чонгуку продолжением ночного кошмара. А вот с Гуком происходило нечто катастрофическое. Он сидел напротив, олицетворяя собой полную противоположность герцогу. Невыспавшийся, с бледным лицом, на котором еще ярче выделялись темные круги под глазами — свидетельство бессонной ночи, проведенной в попытках выкинуть из головы образ руки под пеной. Его щеки пылали неестественным алым румянцем, а взгляд был отсутствующим, застывшим где-то на уровне чайника. Вначале Тэхёна это даже забавляло. Он с внутренним торжеством наблюдал, как Гук пытается попасть ложкой в чашку, как вздрагивает от каждого случайного звука и как старательно избегает смотреть в сторону его рук. — Вы сегодня бледны, мастер, — вкрадчиво произнес Тэхён, поднося тост к губам и внимательно наблюдая за реакцией омеги. — Неужели в доме Пака слишком жесткие матрасы? Или... — он сделал крошечную паузу, и его голос опустился на октаву ниже, — ...вас беспокоили какие-то посторонние шумы? Чонгук вздрогнул так сильно, что чай выплеснулся из чашки прямо на скатерть. Он наконец поднял взгляд на Тэхёна, и в его глазах, похожих сейчас на две бездонные галактики, отразился такой коктейль из паники, ярости и... подавленного влечения, что забава в душе Тэхёна начала медленно перерастать во что-то более серьезное. — В этом доме слишком много... сквозняков, — хрипло выдавил Гук, судорожно хватая салфетку. Тэхён проследил за тем, как дрожат руки мастера. Его забава начала таять, уступая место собственному возбуждению. Он видел, что Чонгук на грани. Омега был похож на перетянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. И Тэхён, как истинный ценитель, понимал: еще один выверенный ход — и эта струна зазвучит так, как он захочет. — Сквозняки — это опасно, — мягко согласился Тэ, медленно облизывая капельку варенья с большого пальца, не сводя взгляда с губ Чонгука. — Они заставляют двери открываться сами собой в самый неподходящий момент. Вам стоит быть осторожнее, мастер. А то ненароком увидите то, что не предназначалось для ваших невинных глаз. Чонгук замер. Его дыхание стало частым и поверхностным. Кислый аромат лаванды, который преследовал его всё утро, внезапно сменился тем самым пьянящим, густым запахом, который заполнил мастерскую ночью. Чонгук выпрямился. Алый румянец на щеках никуда не делся, но взгляд обрел ту самую стальную ясность, которая так поразила Юнги и выбесила Тэхёна в их первую встречу. Он больше не был «подглядывающим мальчиком», он снова был Мастером Чоном, который выставил счет. — Надеюсь, вы так вырядились для поездки в печатное издание «Таймс»? — голос Гука прозвучал сухо и хлестко, разрезая интимную дымку завтрака. — Или ваш идеальный узел на галстуке предназначен исключительно для того, чтобы смущать слуг мистера Пака? Тэхён медленно положил тост на тарелку. Забава в его глазах мгновенно сменилась чем-то более тяжелым и плотным. Его удивило, с какой скоростью этот омега умеет возводить крепостные стены. Еще секунду назад он тонул в воспоминаниях о ванне, а сейчас — требует отчета по пунктам ультиматума. — Вы очень практичны, мастер, — Тэхён вытер пальцы салфеткой, не сводя взгляда с Гука. — Даже после такой... беспокойной ночи вы помните о сроках. Это восхищает. — Часы тикают, Ким. Карета подана. Если через три часа в типографии не будет вашего опровержения, я сдержу свое слово. Чонгук демонстративно отодвинул от себя тарелку, к которой так и не притронулся. Тэхён почувствовал, как внутри закипает азарт. Он привык, что омеги либо покоряются его воле, либо кокетничают. Но этот... этот торговался с ним, используя его же влечение как рычаг. — Карета действительно подана, — Тэхён поднялся, и его фигура на мгновение заслонила свет из окна, отчего кедровый аромат стал еще ощутимее. — И я действительно еду в город. Но не в «Таймс». Он подошел к Чонгуку вплотную, опираясь руками о стол и нависая над ним. — Вы хотите опровержения? — Тэхён наклонился, и его дыхание коснулось покрасневшего уха мастера. — Хорошо. Но. Я не поеду в газету. Я поеду к Намджуну. И я скажу ему, что Мастер Чон Чонгук настолько презирает род Кимов и лично Герцога Тэхёна, что готов броситься в Темзу, лишь бы не носить наше имя. Я скажу, что вы швырнули мне брошь в лицо. Тэхён замолчал на секунду, а затем добавил с горькой, острой усмешкой: — Я уничтожу эту помолвку сам. Прямо сейчас. И вы будете свободны. Свободны возвращаться в свои доки, к своей наковальне и к своей прежней , привычной жизни. Я заберу свои вещи, и к полудню от моего присутствия здесь не останется даже запаха. Этого же вы хотите, Мастер? Чистой совести и пустой мастерской? Чонгук замер. Это было именно то, чего он требовал, но почему-то сейчас, когда Тэхён так легко — почти пугающе легко — согласился всё разрушить, внутри у омеги что-то оборвалось. Тэхён отошел к дверям, бросив последний взгляд на невыспавшегося, измученного Гука. — Я еду сдаваться брату. А вы... — он замолчал, глядя на дрожащие пальцы омеги, сжимающие салфетку. — Вы просто подождите тишины. Она скоро наступит. Тэхён развернулся и вышел, чеканя шаг. Грохот входной двери и шум отъезжающей кареты прозвучали в тишине дома Пака как окончательный разрыв. Чонгук остался один в столовой. Перед ним — нетронутый завтрак и разлитый чай. В кармане — тяжелое золото броши. А в голове — пугающая пустота. Он получил то, что хотел. Ультиматум сработал. Но почему тогда лаванда в его душе сейчас пахнет не победой, а горьким пеплом? Гук медленно поднялся и подошел к окну, провожая взглядом пыль за каретой герцога. Он вдруг осознал: Тэхён не просто уехал, он забрал с собой то, чем Гук дышал последние сутки. Чувства? Гук не позволил себе утонуть в этой минутной слабости. Как только пыль за каретой улеглась, он тряхнул головой, словно сбрасывая с себя наваждение кедрового пара и низкого шепота. Лаванда в его душе перестала пьянить — она снова стала острой, сухой и колючей, как на полях перед сбором урожая. Он выпрямился, и в его глазах снова зажегся холодный огонь профессионала, которому нужно закончить работу. — Хоть поработаю в тишине спокойно, — бросил он в пустоту столовой, и этот звук собственного голоса придал ему сил. Ему нужно было вытравить Ким Тэхёна из этого дома, из своих легких и, самое главное, из своих мыслей. — Откройте все окна и проветрите дом! Дышать нечем! — громко произнес Гук, обращаясь к застывшим в дверях лакеям. Слуги, напуганные резким тоном «будущего герцога», бросились исполнять приказ. Сквозняки ворвались в коридоры, хлопая дверями и вздымая тяжелые шторы. Утренний уличный воздух, пахнущий пылью Лондона и близкой Темзой, начал вытеснять навязчивый аромат кедра и грозы. Гук поднялся в мастерскую. Он сорвал с себя накрахмаленную рубашку, в которой чувствовал себя скованным, и натянул привычную, поношенную рабочую одежду. Закатал рукава, обнажая предплечья. Его кожа всё еще помнила жар чужого тела, но он заставил себя подойти к горну. Разогреть угли. Взять щипцы. Он работал яростно. Звук молота теперь не был похож на удары похоронного колокола — это был ритм его возвращения к самому себе. Он ковал, шлифовал, вытравливал узоры, стараясь не смотреть на пустую стену, за которой еще утром слышался чужой вздох. Но дом Пака, несмотря на распахнутые окна, продолжал играть с ним злую шутку. Стоило Гуку на мгновение замереть, как сквозняк приносил из соседней комнаты — комнаты Тэхёна — едва уловимую нотку того самого аромата. Словно Ким, даже уехав, оставил в стенах своего призрака, который насмешливо наблюдал за работой мастера. К полудню Гук понял, что «тишина», о которой он так мечтал, на самом деле оглушительна. Она давила на уши. Он ловил себя на том, что прислушивается к звукам с улицы, ожидая услышать перестук копыт именно той самой кареты. — Работай, Чонгук. Просто работай, — прошипел он себе под нос, с силой опуская молот на заготовку. Он так и не надел брошь. Она лежала на верстаке, прямо перед ним, сверкая камнями в лучах полуденного солнца. Его личное, родовое золото смотрело на него с немым укором, а Гук упорно делал вид, что не замечает ... Тишина проветренного дома обернулась для Чонгука предательством. Как только из комнат выдуло свежий уличный воздух, пустота стала физически ощутимой, а брошь на верстаке начала буквально жечь взгляд. Он не выдержал. Работа, которая всегда была его спасением, вдруг превратилась в бессмысленное махание молотком. Гук медленно взял брошь, сжал её в кулаке и поднес к самому лицу. Сквозь холод металла пробивался он — тонкий, едва уловимый, но чертовски отчетливый аромат кедра, обволакивающий запертую под золотой крышкой, лаванду. Ноги сами повели его прочь из мастерской. Он входил в покои Тэхёна осторожно, почти не дыша, словно настоящий вор, крадущий не золото, а само присутствие другого человека. Едва он переступил порог, как лаванда внутри него, до этого сухая и колючая, мгновенно разнежилась, откликаясь на густой шлейф кедра, который не смогли выгнать никакие сквозняки. — Это просто от усталости… — бормотал он пересохшими губами, чувствуя, как в коленях появляется постыдная дрожь. Гук двигался по комнате медленно, как тень. Он касался кончиками пальцев спинки кресла, на котором висел вчерашний сюртук герцога, проводил рукой по крышке секретера. Каждое касание вызывало разряд тока. Подойдя к широкой, застеленной темным шелком кровати, он замер. Здесь концентрация Тэхёна была запредельной. Это было сердце логова. Чонгук аккуратно положил брошь на прикроватный столик — золото тихо звякнуло о мрамор. Он провел ладонью по подушкам, ощущая их мягкость и то, как они всё еще хранят невидимый отпечаток чужой головы. Сердце в груди пустилось вскачь. Помедлив секунду, он взял одну подушку, ту, что лежала ближе, и уткнулся в неё носом. Глубокий вдох — и перед глазами снова всплыл пар ванны, капли воды на широких плечах и ту самую руку под толщей пены. Сесть на кровать он не посмел. Это казалось слишком личным, почти капитуляцией. Поэтому Гук просто опустился на ковер, прямо на пол у подножия постели. Прижав подушку к груди и положив на неё подбородок, он уставился в пространство перед собой. Чонгук перевел взгляд на брошь, лежащую на мраморном столике. В полумраке комнаты камни мерцали мягко, почти интимно. Он вспомнил слова одеда о «приданом», об «обещании», запечатанном в металле. «Хорошо, что она попала к Киму...» — эта мысль обожгла его своей внезапностью. Гук представил на мгновение иную реальность. Что, если бы эта брошь, с её сокровенной надписью «Моему будущему супругу… навсегда», оказалась в руках у кого-то вроде Фицроя? Или любого другого альфы из тех, что посещают клубы Белгравии? Альфы, который увидел бы в Гуке лишь трофей, удобный способ заполучить мастерство Чонов или просто красивую игрушку с громким прошлым. — Не такому красивому... — прошептал Гук, и перед глазами снова встал профиль Тэхёна в облаке пара. — Не такому уверенному в себе. Он представил альфу, который не стал бы ждать за дверью, не стал бы терпеть его характер, а просто потребовал бы исполнения «обещания» по праву владения вещью. Альфу, который не был бы... влюблен. — А если бы он не был в меня влюблен? — прошептал Гук, и его пальцы сильнее сжали подушку. — Был бы я сейчас здесь? Стал бы он терпеть мои выходки, мои укусы, если бы не это чувство, которое он даже не пытается скрыть? Он вспомнил, как Тэхён смотрел на него в карете. Как он защищал его в участке. Это не было просто «делом чести» или долгом перед старым Домом Чонов. Это была чистая, концентрированная одержимость омегой. Конкретным омегой. «Он ведь герцог. У него под дверью стоят лучшие партии Лондона. А он вцепился в омегу, который только и делает, что хамит ему в лицо». Гук горько усмехнулся. Ему стало страшно от осознания того, какую власть он получил. Власть над человеком, который может купить этот квартал, но не может заставить Чонгука улыбнуться. — Хорошо, что это ты, Тэ… — выдохнул он, сам пугаясь того, как мягко прозвучало имя. «Влюблен в опального омегу...» — Гук горько усмехнулся. Для всего Лондона он был кузнецом в саже, пережитком уничтоженного дома. Но Тэхён видел сквозь сажу. Он видел Мастера. Он видел Чон Чонгука там, где другие видели только «грязного рабочего». — Ведь если бы не эта его сумасшедшая одержимость, — рассуждал Гук, теснее прижимая к себе подушку,— не хранил бы эту брошь пятнадцать лет как святыню. Осознание того, что его судьба, запертая в золоте, попала именно к Тэхёну, наполнило Гука странным, трепетным облегчением. Ким не просто «хранил имущество». Он нашел смысл, который искал всю жизнь. И этот смысл был сейчас здесь, на полу его спальни, вдыхая его запах. — Значит, одед был прав, — выдохнул Гук. — Брошь сама выбирает того, кто достоин её открыть. В этот момент в глубине дома послышался приглушенный звук — тяжелая входная дверь открылась и закрылась. Карета вернулась. Сердце Гука пропустило удар. Лаванда внутри него вспыхнула с такой силой, что, казалось, её аромат можно было увидеть. Ноги снова стали ватными. Тэхён вернулся. Он привез решение. Или он привез конец их истории. Гук вскочил с пола, лихорадочно бросил подушку на кровать, стараясь разгладить её руками, чтобы скрыть следы своего присутствия. Он посмотрел на брошь, собираясь бежать в свою мастерскую. Чонгук сорвался с места. Один бесшумный прыжок к двери, короткий взгляд в пустой пролет — и он уже тенью скользит в свою мастерскую. Дверь закрывается ровно за секунду до того, как ручка в покоях Тэхёна поворачивается. Тэхён вошел в свою спальню и замер на пороге. Он был измотан — разговор с Намджуном стоил ему огромного количества нервных сил. Брат метал громы и молнии, вспомнив ему о Ви. Джин загадочно улыбался в углу, а в кармане Тэхёна теперь лежал конверт, который мог либо всё закончить, либо всё начать. Он сделал шаг вглубь комнаты и внезапно остановился. В комнате пахло... иначе. Свежий воздух из открытых окон уже успел выветрить основную массу его собственного парфюма, но сейчас здесь, прямо в центре спальни, витал густой, живой и неоспоримый аромат. Лаванда. Она не просто «была там». Она вибрировала в воздухе, теплая, влажная и пьянящая. Тэхён медленно прошел к кровати. Его взгляд упал на подушку. Она была поспешно взбита, но недостаточно умело, чтобы скрыть вмятину, оставленную чьей-то головой. А рядом, на мраморе столика, сиротливо лежала брошь, которую Гук в спешке забыл забрать. Тэхён опустился на край постели. Он протянул руку и коснулся подушки — она всё еще хранила тепло человеческого тела. — Значит, хотел «проветрить дом», Чонгуки? — прошептал Тэхён в пустоту комнаты, и его губы растянулись в хищной, но бесконечно нежной улыбке. — Ты можешь открыть все окна Лондона, но ты никогда не выветришь себя из моей постели. Он взял брошь в руки. Золото было теплым. Чонгук грел его в своих ладонях, он вдыхал его запах... он был здесь. Не как Мастер, требующий опровержения, а как омега, ищущий утешения в запахе своего альфы. Тэхён поднес подушку к лицу и глубоко вдохнул. Там, среди кедра, теперь билась лаванда — чистая, без капли вчерашней кислоты. — Ты проиграл, — Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как усталость сменяется новой волной азарта. — Ты сам не заметил, как сдал свою последнюю крепость. Он не пошел к Гуку сразу. Он позволил ему помучиться там, за стеной, в ожидании. Тэхён знал: сейчас Чонгук сидит в мастерской, прислушиваясь к каждому шороху, коря себя за невнимательность и гадая, понял ли Герцог, кто «грел его постель». Тэхён медленно распечатал конверт. Там не было текста опровержения для газеты. Там была официальная охранная грамота на имя Чон Чонгука, подписанная лично Намджуном как главой Дома Кимов. Но Тэхён не спешил её отдавать. Он встал, подошел к стене, разделяющей их комнаты, и негромко, но отчетливо постучал костяшками пальцев по дереву. — Мастер... — позвал он, и в его голосе слышалась неприкрытая насмешка. — Вы забыли свою «клятву» возле моей кровати. Прийдете за ней сейчас или подождете, пока ваша лаванда в моей комнате окончательно сведет меня с ума? Тэхён не дождался ответа из-за стены. Тишина в мастерской была красноречивее любого крика — Гук затаился, как пойманный зверь. Герцог прислонился лбом к прохладному дереву перегородки, прикрыл глаза и вдохнул остатки аромата с собственных пальцев. Ему нужно было уйти. Сейчас. Иначе он просто выломает эту дверь и совершит нечто, о чем оба будут жалеть (или нет) до конца жизни. Через час, когда дом Пака погрузился в глубокую, предрассветную синеву, из окна второго этажа скользнула темная фигура. Никаких карет, никаких лакеев. Только гибкое тело в облегающем костюме из темной кожи и мягкие сапоги, не издающие ни звука. Чонгук так и не лег. После того как он сбежал из спальни Тэхёна, оставив там свой запах и остатки гордости, сон стал невозможен. Он сидел в мастерской, в полной темноте, глядя в окно на затянутый туманом Лондон. Когда из соседнего окна скользнула тень, Гук вздрогнул. Он приник к стеклу, наблюдая, как гибкая фигура в темном костюме с кошачьей грацией спускается по стене. Тэхён не просто ушел — он исчез, растворившись в ночи так, словно сам был соткан из тумана. — Куда ты, баран породистый? — прошептал Гук, чувствуя, как в груди разливается странное беспокойство. — Неужели всё-таки в «Таймс»? Или к какой-нибудь очередной омежьей заднице, чтобы забыть мой укус? Гук сел на пол прямо под окном. Он ждал. Час, два, три... Его лаванда в тишине дома вела себя странно — она больше не кипела яростью, она тянулась вслед за исчезнувшим кедром, как лоза к солнцу. Он размышлял о том, что Тэхён, со всеми его манерами и титулами, сейчас рискует головой где-то в трущобах или на крышах. «Шаловливые ручки...» — это прозвище теперь не казалось смешным. Оно пахло опасностью. Ви вернулся на улицы Лондона. Но на этот раз «дело» было особенным. Тэхён не собирался грабить банк или вскрывать сейф казначейства. Его целью был особняк лорда Фицроя —аппы того самого альфы, который посмел поднять руку на Чонгука и назвать его «портовой шлюхой». Белгравия спала, окутанная жирным туманом, когда Ви, словно призрак, взобрался по отвесной стене особняка Фицроя. Замки на окнах третьего этажа поддались его шпильке с почти ласковым щелчком. Внутри пахло нафталином и чванством. Тэхён двигался по коридорам, едва касаясь пола. Он нашел кабинет лорда. Сейф за картиной с охотничьими псами был для него детской игрушкой. Пальцы — те самые «шаловливые ручки» — работали с ювелирной точностью. Щелчок. Еще один. Дверца отворилась. Тэхён не взял золото. Он не тронул облигации. Его интересовало кое-что другое. Среди бумаг он нашел то, что искал — долговые расписки семьи Фицрой, которые лорд так тщательно скрывал от кредиторов, и… небольшую шкатулку с компроматом на местных судей. Тэхён замер, разглядывая добычу. В голове всплыл образ Чонгука у наковальни. «Я очищу твое имя, мастер… но сначала я смешаю с грязью тех, кто смел на него плевать». Он уже собирался уходить, когда его взгляд упал на тяжелый перстень с печаткой Фицроев, лежащий на столе. Тэхён усмехнулся. Он взял перстень, достал из кармана небольшой флакон с едким химикатом, которым пользуются граверы, и аккуратно, за считанные секунды, вытравил на внутренней стороне печатки одну единственную букву — «V». Это был его почерк. Его клеймо. Предрассветный туман стал совсем густым, когда у карниза послышался едва уловимый шорох. Гук мгновенно вскочил. Ноги сами понесли его в коридор. Он не знал, почему делает это, но он просто не мог позволить Тэхёну вернуться в пустую комнату. Когда Тэхён, тяжело дыша и пахнущий озоном, холодом и металлом, перемахнул через подоконник своих покоев, он замер. В паре шагов от него, в полосе лунного света, стоял Чонгук. На нем была только простая рабочая рубашка с расстегнутым воротом, волосы растрепаны, а в глазах — такая смесь облегчения и подозрения, что Тэхён на мгновение забыл, как дышать. — Вы вернулись, Ваша Светлость, — голос Гука был тихим, почти не слышным в тишине ночи. — Или сейчас мне называть вас Ви? Тэхён медленно стянул маску. Его лицо было влажным от тумана, глаза горели лихорадочным блеском адреналина. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство омеги. Кедр от него сейчас исходил волнами — дикий, свободный, смешанный с запахом ночного Лондона. — Ты не спал, мастер? — Тэхён усмехнулся, и эта улыбка была самой честной за всё время их знакомства. — Ждал меня, чтобы проверить, не сбежал ли я от твоего ультиматума? — Я ждал, чтобы понять, за кого мне придется отдавать долги, если вас поймают, — Гук не отвел взгляда. Он смотрел на сбитые костяшки пальцев Тэхёна, на его тяжело вздымающуюся грудь. — А я принес тебе подарок. Завтра Фицрой проснется нищим, а ты… ты станешь еще на один шаг ближе к тому, чтобы принадлежать мне не только в газетах. Он достал из-за пазухи украденные бумаги и бросил их на стол. Завтра он отдаст их Намджуну, и тот сотрет Фицроя из списков приличного общества. Глаза Чонгука расширились от удивления, но сказать что либо в ответ он не смог. Омега медленно развернулся , и пройдя мимо Ви, покинул его покои. Тэхен пошел следом , и честно говоря, был удивлен тем, что Гук , занятый работой среди ночи, не закрыл перед его носом дверь в мастерской. Тэхён наклонился ниже, почти касаясь носом носа Гука. — Я украл его гордость, мастер. Так же, как ты украл мой покой. — Слышь, «благодетель» хренов! — басит Чонгук, не отрываясь от работы. — Ты думаешь, ты крутой, потому что тыришь у одних павлинов и подкидываешь другим? Да ты просто играешь в бога, Ким! Ты воруешь у человека кольцо, да не важно что, не зная, что за ним стоит. Ты думаешь, ты вершишь правосудие, а на деле — ты просто мелкая заноза в заднице, которая портит жизни, не разбираясь в деталях! Настоящий мастер созидает, а ты только перекладываешь чужое барахло из кармана в карман и мнишь себя святым! Тэхён медленно выпрямился, стягивая перчатки. Его лицо, еще минуту назад горевшее триумфом, застыло. Тэхён почувствовал, как адреналин сменяется глухой, жгучей обидой. Он рискнул всем — репутацией, свободой, именем Кимов — чтобы наказать того, кто оскорбил его омегу. А в ответ получил лекцию о морали. — Я сделал это ради тебя, — голос Тэхёна прозвучал неожиданно хрипло. — Он унизил тебя. Я просто вернул долг. — А я тебя просил об этом? — Чонгук подошел почти вплотную, и его лаванда сейчас была острой, как запах паленого железа. — Ты думаешь, мне станет легче от того, что ты стал преступником? Моё «имя» не в газетах и не в чужих сейфах, Ким. Оно в моих руках. В том, что я создаю. А ты… ты даже не понимаешь разницы между правосудием и воровским азартом. Чонгук посмотрел на сбитые костяшки пальцев Тэхёна и пренебрежительно фыркнул. — Иди мой руки, «герой». От тебя пахнет чужой грязью. И не смей больше никогда «спасать» меня таким способом. Мне не нужно краденое правосудие. Гук развернулся и вышел, с силой захлопнув дверь своей мастерской. Грохот отозвался в пустых покоях Тэхёна эхом. Тэхён остался один. Он посмотрел на свои руки — те самые «шаловливые ручки», которыми он так гордился. Сейчас они казались ему чужими и бесполезными. Слова Чонгука пробили его броню там, где не справлялись лучшие ищейки Скотленд-Ярда. «Настоящий мастер созидает… а ты только перекладываешь чужое барахло…» Тэхён медленно подошел к умывальнику и начал остервенело смывать пыль Белгравии. Вода окрасилась в серый цвет. Он понял: он действительно попался. Но не в ловушку закона, а в ловушку Мастера, который видит в нем не Герцога и не легендарного Ви, а просто запутавшегося мальчишку, играющего с огнем.