«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Вода в фаянсовой чаше уже давно стала ледяной, но Тэхён всё продолжал тереть кожу, пока костяшки не покраснели. Тишина в комнате давила на уши сильнее, чем басовитый крик Чонгука. Он посмотрел на себя в зеркало. Острые скулы, лихорадочный блеск в глазах, дорожный « рабочий костюм » и абсолютная пустота внутри. Слова «перекладываешь барахло» жгли сильнее любого клейма. Он вначале потянулся к белому пушистому полотенцу, чтобы обтереть руки, но не сделал этого. « Не достоин...» , мелькнула в мозгу мысль, и устало улыбнувшись, Герцог Ким Тэхен вытер руки о штаны... Он подошел к окну. Ночной Лондон за стеклом казался огромным лабиринтом, в котором он привык быть хозяином. Но сейчас он чувствовал себя запертым в золотой клетке своего титула и своих привычек. — Созидаешь, значит... — прошептал он, глядя на свои отраженные в стекле пальцы. — Настоящий мастер... Он вспомнил мозолистые, грубые, но невероятно живые руки Чонгука. Те руки создавали вещи, которые будут служить десятилетиями. А что создал он, Тэхён? Цепочку обманов? Коллекцию чужих секретов? В этот момент в нем что-то окончательно надломилось. Это не было импульсивным решением — это была тихая, холодная капитуляция. Извиняться он не пойдет. Он не будет доказывать свою правоту. Если он «заноза», значит, пришло время эту занозу извлечь. Но прежде... прежде он должен понять, может ли он вообще быть кем-то другим. Тэхён стоял в полосе света от луны. На нем был его «второй облик»: узкие кожаные штаны, высокий ворот, скрывающий половину лица, и мягкие сапоги, не издающие ни звука. В этом костюме он казался опаснее, тоньше и... честнее. С его пояса свисали отмычки, которые блестели в свете пламени, как зубы хищника. Медленно, словно прощаясь с чем то очень важным и дорогим, он отстегнул отмычки и положил на столик у кровати. Проведя пальцами по ним, он вспоминал историю каждой. — Теперь я свободен, — шепчет Тэхен. Тэхён закрыл глаза, и перед ним тут же возник образ Чонгука: яростный, пропахший металлом и дымом, с побелевшими от гнева пальцами, сжимающими рукоять молота. — Лучше бы он запустил им в меня, — прошептал Тэхён в пустую темноту. — Я бы просто почувствовал физическую боль. Она понятнее. Она проходит. Но Чонгук ударил иначе. Он лишил смысла всё, чем Тэхён гордился. Его ловкость, его титул, его «рыцарство» — всё оказалось лишь мишурой, игрой скучающего богача, которая была противна настоящему Мастеру. Тэхён посмотрел на свои ладони. Длинные, красивые пальцы пианиста и вора. А смысл в этой красоте? Если человек, к которому тянется всё его естество, не видит в нем равного. Не видит того, с кем можно созидать. Для Чонгука он — сорняк на чистом поле, красивая, но бесполезная вещь. «Я не подхожу ему, — холодная, как лезвие, мысль окончательно оформилась в голове. — Со своей родословной, со своими грехами... я просто порчу воздух вокруг него». Рассвет над Лондоном был серым и безжизненным. Тэхён встал с кресла, когда небо только начало светлеть. Он не стал переодеваться в дорожное, остался в том, в чем вернулся к Чону. Никаких слуг, никаких прощальных записок. Он вышел из дома Пака тихо, как тень, которой он всегда и был. Улицы были пусты. Холодный лондонский туман лип к лицу, но Тэхён его не чувствовал. Его сердце уже превратилось в кусок льда. На пристани царил хаос. Запах дегтя, крики матросов и стон корабельных снастей. Тэхёну повезло — или небо решило окончательно от него избавиться. Последнее место в каюте для бедняков. Никакого бархата, никаких вин. Только соленая вода и забвение. Он купил билет, чувствуя странную легкость. Словно он уже умер. Он прислушался к себе, пытаясь найти хоть одну зацепку, хоть одну мысль о том, что Гук выйдет из мастерской, не найдет его и... испугается? Тишина. Внутри не было ни капли надежды. Он был уверен: Чонгук вздохнет с облегчением, когда поймет, что «заноза» наконец-то вышла сама. — Посадка на пакетбот до Кале! — прорезал туман голос капитана. Тэхён сделал шаг к трапу. Он смотрел на грязные доски причала, чувствуя, как Британия навсегда уходит из-под его ног. Он уже видел Францию, видел колонии, видел свою новую жизнь без имени и титула... Удар. Резкий, тупой, сокрушительный. Прямо в затылок. Мир перед глазами Тэхёна вспыхнул и тут же погас. Он не успел даже понять, кто это. Его тело обмякло и начало заваливаться назад, в туманную пустоту причала, пока билет до Кале медленно выскользнул из его пальцев. Это был даже не бой — это была казнь. Тело Тэхёна, лишенное воли и сознания, тяжело рухнуло с края причала. Всплеск. Холодная, маслянистая вода Темзы сомкнулась над ним, поглощая последнего из рода Кимов так же равнодушно, как поглощает портовый мусор. Пузырьки воздуха, последние крупицы его жизни, поднялись на поверхность и тут же лопнули, скрытые густым туманом. Ночь в доме Пака дышала тяжелым ароматом остывающего металла и разогретого воска, но для Чонгука она стала временем самого странного сражения в его жизни — сражения с собственной гордостью. Он долго лежал, уставившись в потолок, и эхо его собственных жестоких слов — «мелкая заноза», «краденое правосудие» — больно жалило совесть. Чонгук ворочался на мягких перинах, которые вдруг показались ему слишком душными. Он злился на Тэхёна за его самодовольство, за его дворянскую привычку брать то, что не положено... но сквозь эту злость пробивалось нечто иное. «Я сделал это ради тебя… Я просто вернул долг». Голос Тэхёна, хриплый и искренний в ту секунду, стоял в ушах. Чонгук вдруг замер, уставившись в темноту. Он представил, как этот аристократ, привыкший к восхищенным взглядам, лез на карнизы и пачкал руки в саже не ради наживы, а чтобы наказать обидчика своего… кого? И тут Гук улыбнулся. Сначала едва заметно, а потом — широко и обезоруживающе, закрыв лицо ладонями, словно пряча этот порыв от самого себя. Впервые в жизни омега Чон, привыкший доверять только удару своего молота, поверил альфе. И какому! Тому, кто жонглировал масками, кто вел двойную игру и скользил по жизням других, как тень. Но именно за этой тенью Чонгук разглядел напуганного, отчаянно ищущего признания мальчишку. «Он просто не знает, что в жизни нужно не только брать, но и отдавать, — думал Гук, и теплое чувство превосходства, смешанное с нежностью, затопило грудь. — Глупый, породистый баран… Ты думаешь, ты крутой? Я покажу тебе, что такое настоящая сила». Чонгук чувствовал себя так, словно познал величайшую тайну бытия. Он уже видел, как завтра прямо с утра прижмет этого герцога к стенке и начнет его «перевоспитывать». Он заставит его раздувать меха, он покажет ему, как из хаоса огня рождается порядок стали. Он научит его созидать. С этой блаженной, почти детской улыбкой на губах и планом «спасения» одного заблудшего альфы ,Чонгук наконец провалился в глубокий, счастливый сон. Чонгук проснулся с удивительным ощущением легкости. Он не подорвался с постели, как обычно, а позволил себе еще несколько минут полежать, глядя на солнечных зайчиков на потолке. «Нужно выдержать паузу, — наставлял он себя, — не стоит бежать к нему с распростертыми объятиями сразу после того, как вчера я его чуть не пришиб словами. Пусть немного помучается, пусть осознает». Он привел себя в порядок с особой тщательностью. Вымыл лицо, расчесал спутавшиеся кудри, надел чистую рубашку, и улыбнувшись каким то своим мыслям, приколол брошь. Ему хотелось выглядеть перед Тэхёном не просто суровым мастером, а человеком, который готов снизойти до диалога. Спустившись в столовую, Гук отметил, что стол, как всегда, накрыт безупречно. Две тарелки, два прибора, ароматный кофе. Но стул напротив пустовал. — Наверное, отсыпается после ночных приключений, — хмыкнул Гук, садясь за стол. — Белоручка. Думает, если он герцог, то законы утра на него не распространяются. Он неспешно придвинул к себе тост. Прошло десять минут. Гук съел завтрак, нарочито медленно размешивая сахар в чашке. Прошел час. Тишина в доме начала приобретать какой-то металлический, звенящий привкус. Тэхён, который обычно не упускал возможности поиздеваться над «сонным видом» мастера за завтраком, не появлялся. Странное, липкое чувство беспокойства коснулось затылка Гука. Он поднял глаза на лакея, замершего у буфета. — Герцог Ким... он проснулся? — голос Гука прозвучал обыденно, но внутри что-то дрогнуло. Лакей вздрогнул. Он уставился в пол, разглядывая узор на ковре с таким усердием, будто там была зашифрована карта сокровищ. Его плечи были напряжены. — Мы... мы не видели Его Светлость с рассвета, мастер Чон, — едва слышно ответил он, так и не подняв глаз. Гук медленно отложил салфетку. Вкус кофе во рту стал горьким, как пепел. Не говоря ни слова, он встал и направился к лестнице. С каждым шагом его уверенность таяла. Перед дверью Тэхёна он помедлил. Закусил губу, пытаясь усмирить бешеный ритм сердца. Стук. Тишина. Стук громче, так что костяшки отозвались болью. Тишина. Гук не стал больше звать. Он толкнул дверь плечом, и она открылась с пугающей легкостью. В комнате было душно. Окна закрыты, шторы задернуты, создавая полумрак. Но даже в этой тени Гук увидел главное: кровать. Она была заправлена с такой пугающей аккуратностью, словно на нее никто не смел присесть. Ни единой складки. Все вещи Тэхёна — его дорогие сюртуки, книги, флаконы — стояли на своих местах в идеальном, мертвом порядке. А на прикроватном столике, прямо в центре, лежала связка отмычек. Его инструменты. Его суть. Его маска «Ви». Это была не паника. Это был паралич. Чонгук смотрел на эти отмычки и понимал: Тэхён не просто ушел. Он оставил всё, что составляло его жизнь здесь. Он оставил свои инструменты, он оставил свою гордость, он оставил... себя? Чонгук еще раз обвел взглядом безупречно прибранную комнату. Холод в груди на мгновение сменился горячей волной раздражения. Он не собирался посыпать голову пеплом. — Обиды, значит, герцог? — процедил он сквозь зубы, глядя на связку отмычек так, словно те могли ему ответить. — Решил показать характер? Это мне бы обижаться за весь этот балаган, который ты так мастерски создаешь вокруг меня! Ну и обижайся дальше! Проваливай в свой особняк, спи на своих золотых простынях! Ему казалось, что Тэхён просто не выдержал ночного разговора и сбежал под крыло брата, чтобы там, в роскоши, залечивать уязвленное самолюбие. Гук развернулся и ногой ударил по двери, выплескивая гнев. Грохот эхом разнесся по пустому коридору. Он вылетел из покоев Кима, едва не сбив с ног застывшего лакея, и быстрым шагом направился в свою мастерскую. Здесь, среди запаха угля и холодного металла, он чувствовал себя в безопасности. Здесь не было места двусмысленным взглядам и аристократическим играм. Зайдя внутрь, Гук первым делом с раздражением схватился за воротник шелковой рубашки. Та была слишком мягкой, слишком «правильной», слишком напоминала о Тэхёне и его мире. Он сорвал её с себя, едва не вырвав пуговицы, и отшвырнул в угол, словно именно ткань была виновата в том, что утро пошло не по плану. В сторону отлетела и брошь. От удара, секрет открылся . Только Гуку уже с лихвой было секретов с утра, на брошь он внимания не обратил. — Идиот, — рыкнул он, натягивая привычную, грубую рабочую одежду. — Думаешь, я побегу за тобой? Думаешь, я буду умолять вернуться? Он подошел к горну и с силой нажал на рычаг мехов. Уголь отозвался недовольным шипением, а затем начал разгораться, выбрасывая снопы искр. Гук взял первый попавшийся кусок железа и сунул его в самый центр пламени. «Пусть сидит в своем поместье, — думал он, яростно раздувая огонь. — Дня не пройдет, как пришлет за мной карету. А я еще подумаю, ехать или нет». Он убеждал себя в этом, вслушиваясь в гул пламени. Но где-то на самой периферии сознания, тихим, навязчивым шепотом билась мысль: Тэхён оставил отмычки. Тэхён никогда не оставлял свои инструменты. Это было его оружие, его страсть, его второе Я . Уехать без них — всё равно что уйти нагим. Но Гук отмахнулся от этой мысли, хватая тяжелый молот. — Созидать, — выплюнул он, занося руку для удара. — Вот именно этим я и займусь. Один. Как и раньше. Весь день мастерская содрогалась от яростных ударов молота. Гук вгрызся в работу над ожерельем для Пака с каким-то остервенением. Тонкие звенья металла гнулись под его пальцами, подчиняясь воле мастера, но мысли всё равно предательски соскальзывали к пустому коридору второго этажа. «До вечера, — твердил он себе, вытирая пот со лба. — Даю тебе время до ужина, Ким. Потом это перестанет быть смешным». Но когда сиреневые сумерки Лондона начали вползать в окна столовой, реальность обрушилась на него снова. Стол накрыт. Свечи зажжены. И снова — тишина, нарушаемая лишь перезвоном серебра, когда лакеи поправляли приборы. Слуги двигались бесшумно, но Гук кожей чувствовал их косые, полные недоумения и скрытого страха взгляды. Они знали что-то, чего не знал он. — Ладно, — прошептал Гук, вонзая вилку в жаркое так, словно это была плоть врага. — Еще сутки. Но когда ты вернешься, я душу из тебя вытрясу, герцог. Клянусь, я заставлю тебя сохнуть над горном неделю за этот спектакль! Ночь прошла в полузабытьи. Гук лежал в своей постели, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, к каждому шороху ветра за окном. Каждый раз, когда дом издавал звук, сердце Гука подпрыгивало: «Вернулся?». Но это была лишь пустота. В два часа ночи он не выдержал. Босой, в одних штанах и наброшенной на плечи рубахе, он снова прокрался в покои Тэхёна. В этот раз он не хлопал дверью. Он вошел как вор — тихо и осторожно. В комнате пахло... ничем. Запах кедра почти выветрился. Гук зажег одну свечу и начал медленно обходить комнату. Его взгляд метался по вещам, пока не зацепился за большой конверт из плотной гербовой бумаги, который лежал не на виду, а чуть в стороне, на бюро, придавленный тяжелым пресс-папье. Конверт был вскрыт. Гук вытащил содержимое. Бумага была тяжелой, с тиснением и сургучной печатью, которая холодила пальцы. «Официальная Охранная Грамота для Чон Чонгука (омеги)...» Строчки поплыли перед глазами. Юридическим, сухим и неоспоримым языком в грамоте значилось, что отныне и навсегда Чон Чонгук находится под личным покровительством Дома Кимов. Любое посягательство на его жизнь, имущество или достоинство будет расцениваться как объявление войны самому Намджуну. Внизу стояла размашистая, властная подпись —Герцог Ким Намджун. Он выторговал, выпросил или украл эту бумагу, чтобы у Гука была защита, даже если самого Тэхёна не будет рядом. Гук опустился на край кровати, чувствуя, как бумага дрожит в его руках. — Где же ты, Тэхён? Тишина в комнате Тэхёна была густой, почти осязаемой. Она пахла не только выветривающимся кедром, но и той ледяной решимостью, с которой Ким покидал этот дом. Чонгук сидел в его кресле — слишком глубоком, слишком статусном для простого мастера — и сжимал в руках охранную грамоту. Он закрыл глаза, пытаясь унять гул в ушах. «Поставить себя на его место...» Гук представил: ты — аристократ, привыкший к безупречности. Ты совершаешь поступок — сомнительный, опасный, незаконный, — но в твоей голове это единственный способ защитить того, кто тебе дорог. Ты приносишь эту «добычу» как трофей, а тебя бьют наотмашь. Тебя называют грязью. Тебя называют занозой. В этот момент Чонгук кожей почувствовал, как слова, которые он выплюнул в лицо Тэхёну, превращаются в стальные когти. Они не просто ранили — они лишили человека смысла существовать в этом пространстве. «Ты пойдешь к нему утром», — чеканил голос разума. — «Ты не ворвешься с молотом. Ты не будешь кричать. Ты смиришь свою гордость и попросишь о встрече. Как просят о помиловании». Чонгук сжал кулаки. Эта мысль — о смирении — была для него самой тяжелой работой. Труднее, чем гнуть рельсы. Но он заставил себя принять её. — А если его там нет? — прошептал он в пустую комнату. Ответ пришел сам собой, холодный и трезвый. Если Тэхёна нет в особняке Кимов, значит, Охранная грамота — это не начало новой жизни Гука, а точка в жизни Тэхёна. Значит, он действительно ушел в туман без намерения возвращаться.

***

Гук стоял перед массивными дверями особняка Кимов именно тогда, когда первые лучи солнца коснулись герба над входом. Он был непривычно опрятен. Волосы убраны, взгляд сосредоточен, на лице — маска холодного спокойствия, за которой прятался первобытный страх. Он не стал колотить в дверь. Он нажал на звонок и дождался, пока сонный лакей откроет дверь. — Я маст... — Доброе утро, Ваша Светлость, — поклонившись ответил лакей и пропустил Чонгука в дом. Этот короткий, почтительный поклон лакея ударил Чонгука сильнее, чем если бы перед ним захлопнули дверь. «Ваша Светлость». Слуги в этом доме уже воспринимали его как часть семьи, как того, кто неразрывно связан с их господином. Для них он не был «мастером Чоном» — он был тем, кого выбрал Тэхён. Гук зашел внутрь, и величие холла Кимов, которое раньше вызывало у него лишь глухое раздражение, теперь показалось ему холодным склепом. — Прошу прощения, Вам придется немного подождать, Его Светлость, Герцог Ким только проснулись.. разрешите подать вам утренний чай? Чонгук замер на пороге роскошного холла, и слова лакея отозвались внутри него глухим, болезненным звоном. «Только проснулись». Эти слова должны были принести облегчение, но вместо этого они наполнили его ядовитой горечью. — Нет... чая не нужно, — выдавил он, чувствуя, как охранная грамота в кармане кажется тяжелее стального слитка. Он стоял посреди этого великолепия, глядя на высокие потолки и безупречную лепнину, и чувствовал себя здесь абсолютно чужим. Каждое мгновение ожидания превращалось в пытку. Если Намджун только проснулся, значит, он не знает. Значит, всю эту ночь он спал спокойно, пока Тэхён... «Пока Тэхён что, Гук?» — одернул он себя. Лакей жестом пригласил его в ту самую малую гостиную, где всё дышало порядком и незыблемостью. Чонгук сел на край кресла с жесткой спинкой, не решаясь откинуться. Он прислушивался к каждому звуку в доме. Где-то наверху открылась дверь. Послышались неторопливые шаги. Каждая секунда была наполнена тишиной, которая буквально кричала о том, что Тэхёна здесь нет. Прошло бесконечных пятнадцать минут, прежде чем двери распахнулись. Намджун вошел, застегивая на ходу пуговицы домашнего жакета. Его лицо было спокойным, но взгляд — цепким. — Чонгук? — Намджун остановился, увидев омегу. — Мой лакей сказал, что ты пришел ... немного растерянным, что я подумал, не случилось ли чего в мастерской. Тэхён снова ввязался в неприятности и послал тебя вместо себя? Намджун чуть улыбнулся, но, не встретив ответной улыбки на бледном лице Чонгука, медленно опустил руки. — Чонгук, почему ты здесь один? — голос герцога стал на тон ниже. Чонгук медленно встал. Он просто вытащил из кармана конверт с печатью Кимов и положил его на стол перед Намджуном. — Он оставил это в своей комнате. Вместе с инструментами. На рассвете. Или ночью... Намджун посмотрел на конверт, потом на Гука. Его пальцы, коснувшиеся бумаги, едва заметно дрогнули. — Я думал... я решил, он пришел к тебе, вернулся в свой дом, — прошептал Гук, и его голос наконец-то выдал всю ту панику, которую он так долго подавлял.— Если его нет здесь... Намджун, где он может быть? Намджун не ответил. Он молча вскрыл конверт, хотя и так знал, что там внутри. Он смотрел на грамоту, которую сам же подписал под давлением брата, и его лицо медленно превращалось в маску из застывшего воска. Позвонив в колокольчик, Джун подошел к окну. День, который только- только начинался, не предвещал ничего хорошего. — Ваша Светлость? — В дверях показался лакей. — Разбудите Маркиза, Патрик, извинитесь и скажите, что я жду его в своем кабинете. Срочно! — Прорычал Ким Намджун и Гук втянул голову в плечи. — И Виконта, разбудите!Скажите , что его брат тут, мы ждем его... Слова Намджуна о «Маркизе» и «Виконте» мгновенно расставили всё по местам. В этом доме не было чужих. Здесь, под одной крышей, собрались те, кто составлял весь мир Тэхёна — и те, от кого он так тщательно пытался отгородиться своим шутовством. Юнги, Чимин... и даже Хосок, виконт Чон, старший брат Гука, который уже стал частью этой высшей лиги. Все они были здесь. И все они, как оказалось, проспали момент, когда их общая «заноза» решила вырвать себя с мясом. Тишина в кабинете Намджуна стала такой плотной, что в ней буквально вязли звуки. Джун стоял у окна, его спина, обтянутая безупречным сукном, казалась монолитом. Чонгук замер посередине комнаты, сжимая в кармане ту самую грамоту, ставшую для него тяжелее наковальни. Двери распахнулись с характерным уверенным стуком. Первым вошел Юнги, Маркиз Мин. Он выглядел так, будто только что отложил бокал дорогого виски — расслабленная походка, одна рука в кармане, на губах — привычная, едва уловимая скептическая ухмылка. — Ну надо же, — голос Юнги прозвучал в застывшем воздухе библиотеки звонко и неуместно легко.— Наш Гуки выглядит так, будто собирается переплавить все наши родовые печати в одну большую свою. Юнги не договорил. Намджун медленно, пугающе плавно обернулся. Его взгляд не просто пресек шутку — он буквально пригвоздил Маркиза к порогу. В глазах герцога Кима не было привычной сдержанности; там плескалась холодная ярость человека, который только что осознал, что его дом горит, пока близкие играют в бирюльки. Сарказм Мина испарился мгновенно. Он осекся на полуслове, его ухмылка медленно сползла, а взгляд непроизвольно переместился с Намджуна на бледное, застывшее лицо Чонгука. — Джун?.. — уже совсем другим тоном, тихим и настороженным, произнес Юнги. — В этом доме, Юнги, — голос Намджуна вибрировал от сдерживаемой силы, — девиз моего аппы всегда был законом. — «Semper fidelis».— Тихо проговорил Юнги, а Чонгук широко раскрыв глаза, наконец понял главное. — И я пытаюсь понять, кому именно были верны вы с Джином, когда стряпали это «счастье» за моей спиной, печатая об их помолвке в газетах. Я вас тогда предупреждал... Чонгук сделал шаг вперед. Он не выглядел напуганным. В нем проснулась та самая рабочая собранность, с которой он берется за самый сложный заказ. — «Semper fidelis»?Намджун-ним? — голос Гука прозвучал чисто и твердо. — Но о какой верности речь, если вы все забыли про «Pacta sunt servanda?» Только вот, договор — это воля двух сторон. А вы просто поставили нас перед фактом. Герцог Ким прищурился, в его глазах мелькнуло удивление. Он явно не ожидал такой аргументации от омеги. — Вы думали, что направляете его? — Гук горько усмехнулся, глядя прямо на Намджуна. — Тэхён пришел ночью. Он не был похож на того, кто празднует успех. Он сказал, что Фицрой разорен. Это был его «подарок» мне. Понимаете? Он хотел вырвать, уничтожить всё, что связывало его с вашими планами. Он хотел... чтобы Я принадлежал ему по-настоящему. Не потому, что так решили вы все, а потому, что он сам очистил место рядом со мной, убрав врага от меня. — Я знаю ТэТэ давно, — Юнги сел напротив Гука и прикурил сигару, — все, что он делал, он делал осмысленно. У меня лишь один вопрос к вам, Чонгук, — все присутствующие почувствовали холод в словах Маркиза Мина. — Даже если это будет звучать не совсем уютно для вас... почему Тэхён это сделал? — Я потребовал от него расторжения... официального расторжения о помолвке через газету, — Гук говорил четко и громко. В кабинете повисла тяжелая, пыльная тишина. Юнги медленно выпустил дым, его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. Он смотрел на Гука уже не как на забавный казус, а как на человека, который в одиночку обрушил фасад великого Дома. — Значит, последовательность была иной, — Намджун произнес это так тихо, что звук едва достигал ушей присутствующих. — Сначала вы нанесли ему удар. Вы потребовали, чтобы он публично, через газеты, признал вашу помолвку ошибкой и ложью. И только после этого он ушел к Фицрою. — Да, — отрезал Гук. — Я не говорил о чувствах. Я не обещал ему ничего. Я потребовал расторжения, потому что ваша газета была удавкой на моей шее. Я хотел, чтобы эта ложь исчезла. Юнги горько усмехнулся, стряхивая пепел. — Amantes amentes... Безумцы. Но в вашем случае, Чонгук, это было холодное безумие. Вы потребовали от него растоптать свою гордость перед всем Лондоном. И Тэхён, этот баловень фортуны, понял: чтобы вы вообще начали воспринимать его всерьез, ему нужно нечто большее, чем титул. Ему нужен был поступок, который нельзя напечатать в колонке сплетен. — Он пошел выжигать Фицроя не ради «подарка», — Намджун подошел к Гуку вплотную, глядя сверху вниз. — Он пошел туда, потому что вы лишили его смысла существовать в рамках закона и приличий. Errare humanum estНо его ошибка была в том, что он решил: «Если я верну тебе твое имя чистым, ты увидишь во мне не газетного персонажа, а человека». — Pacta sunt servanda. — Гнул свое Чонгук. — Вы нарушили договор со мной, когда вписали мое имя в свои интриги. А ваш брат, просто пытался это исправить... своим способом. — Своим способом? — Юнги резко встал, его сигара погасла. — Он пошел в логово к Фицрою, зная, что вы его отвергли. Он пошел туда, когда ему было плевать, вернется он или нет. И если он действительно разорил этого ублюдка к утру, то Alea jacta est Фицрой не будет судиться. Он будет убивать. — Я отправлюсь в доки и на причал, — вперед вышел Хосок. — Никто из вас не знает тех мест как я. Его большая ладонь легла на плечо брата. — Ты едешь со мной, — а вот эта фраза была сказана не просто старшим братом Хоби, а Виконтом Чон Хосоком, который понял, что Чонгук заигрался в правду. Слова Хосока прозвучали в тишине кабинета как удар молота по наковальне — сухо, веско и без права на возражение. Юнги, застывший с погасшей сигарой, медленно перевел взгляд на Виконта Чона. В этот момент все присутствующие поняли: мягкий, вечно улыбающийся Хоби исчез. Перед ними стоял человек, который годами выстраивал свою жизнь, не забывая при этом, откуда он пришел и как пахнет порох в портовых переулках. Намджун медленно кивнул, признавая право Хосока на это решение. — Semper fidelis, Хосок, — негромко произнес герцог, и в этом было не только напоминание о девизе, но и передача полномочий. — В порту ты — закон. Хосок не ответил. Он сильнее сжал плечо Чонгука, заставляя того смотреть на себя. Его взгляд был лишен тепла. Это был взгляд человека, который видел, как рушатся империи из-за одного неверного слова. — Ты едешь со мной, — повторил Хосок, и Гук почувствовал, как пальцы брата стальным обручем впились в его плечо. — Ты хотел правды, Гук? Ты требовал от него «официального расторжения», когда он пришел к тебе, рискуя всем? Ты заигрался в свою гордость и честность, забыв, что в этом мире за каждое «нет» платят не чернилами, а жизнями. Гук открыл было рот, чтобы возразить, но Хосок пресек это одним движением бровей. — Errare humanum est, — жестко бросил Виконт. — Ошибаться — человечно, но твоя ошибка сейчас висит на волоске под прицелом Фицроя. Ты сам увидишь, что такое «расторжение» в исполнении человека, которому ты не оставил выбора. Юнги, до этого хранивший молчание, подошел к столу и бросил на него недокуренную сигару. — Alea jacta est, мастер Чон. Жребий брошен твоей рукой. Фицрой не знает слова «суд». Он знает только слово «кровь». И если Тэхён сейчас там... — Юнги посмотрел на Намджуна. — Намджун, оставайся здесь. Если поднимется шум, кто-то должен будет прикрыть нас в Парламенте. — Идите, — коротко бросил Намджун. Хосок, не отпуская плеча брата, развернул его к выходу. Гук чувствовал, как внутри него всё выгорает, оставляя только холодную, горькую пустоту. Он хотел честности. Он хотел, чтобы всё было правильно. Но глядя в суровое лицо брата, он впервые понял: правда без милосердия — это просто другое имя для убийства. Они вышли из кабинета под тяжелыми взглядами Джина и Чимина. В холле уже ждал Патрик с плащами. — Карету до поворота на Лаймхаус, — распорядился Хосок, набрасывая плащ. — Дальше пойдем пешком. Мастер Чон хочет увидеть свою «правду» в лицо. Хосок не просто ведет Гука — он его тащит. Его пальцы на плече брата — как стальной захват тисков. Это не та привычная поддержка старшего брата, к которой привык Чонгук. Это холодная ярость человека, который понимает: его младший, его «маленький мастер», своим стремлением к идеальной правде разрушил то, что строилось годами. В холле за их спинами остались: Намджун, который застыл у окна библиотеки. Он глава рода, он обязан сохранять лицо, но сейчас он похож на человека, который добровольно взошел на эшафот, отпуская брата в туман Лаймхауса. Юнги, который так и не прикурил вторую сигару. Его сарказм был щитом, и теперь, когда щит разбит, он выглядит пугающе трезвым и постаревшим. Чимин и Джин, оставшиеся в тени коридора. Омеги, которые хотели «как лучше», а теперь вынуждены ждать приговора фортуны.

***

Карета с Хосоком и Гуком только-только скрылась за поворотом, когда к парадному входу особняка Кимов, визжа тормозами, подкатил неприметный, но дорогой экипаж. В холл буквально ворвался сэр Арчибальд Грин — верховный судья Лондона, человек, чьего взгляда боятся даже в Парламенте. Он был без парика, его галстук был сбит набок, а в руках он судорожно сжимал небольшую лакированную шкатулку. Намджун и Юнги, еще не успевшие разойтись из кабинета, вышли навстречу. — Ким! — выдохнул судья, едва не сбивая с ног лакея. — Где твой брат? Где этот чертов лис?! Намджун нахмурился. — Сэр Арчибальд? Что за тон? Судья швырнул шкатулку на стол в прихожей. Она раскрылась, и из неё посыпались письма. — Этот мерзавец... Ви... он подкинул это мне в окно ночью! Здесь расписки, Ким! Расписки, подтверждающие, что я брал взятки у Фицроя за последние пять лет! Если это попадет в прессу, я закончу на виселице! Юнги быстро подошел к столу, подхватил одно из писем и поднес к свету. Его глаза расширились, а затем по лицу медленно поползла странная, почти восхищенная улыбка. — Сэр Арчибальд, — тихо произнес Юнги, пробуя бумагу на ощупь. — Успокойтесь. Посмотрите на чернила. — Какие чернила?! — взвизгнул судья. — Там моя подпись! — Ваша подпись, — кивнул Юнги, — сделана чернилами, которые испаряются через 10-12 часов после соприкосновения с воздухом. А почерк... — Юнги перевернул лист. — Это блестящая подделка. Фикция. Весь этот «компромат» — абсолютная пустышка. — Кто это сбросил вам, чтобы вы что сделали, судья? — спросил Намджун, и его голос обрел пугающую ясность. — Чтобы я выдал ордер на арест Фицроя немедленно! — прохрипел Грин. —« Он » сказал в записке: «Либо ордер за нападение на члена палаты лордов будет готов через полчаса, либо эти письма окажутся в редакции газеты». Я... я уже подписал его. Половина констеблей города уже на пути к причалам. Намджун и Юнги переглянулись. — И почему вы пришли именно ко мне, судья?- на лице Джуна впервые за утро появились ямочки. — Ну так вот же, - пытаясь правильно надеть очки, судья Грин указал пальцем, - вот! « Все ответы вы получите у Герцога Ким Намджуна ». Юнги не выдержал и коротко, лающе рассмеялся, отбрасывая исчезающее письмо обратно в шкатулку. — Гениально, — выдохнул Маркиз Мин. — Джун, он сделал тебя своим адвокатом без твоего согласия. Пока он там «героически» помогает констеблям брать Фицроя, ты должен здесь убедить судью, что никакой взятки не было, а был лишь «эксперимент по проверке бдительности судебной системы». Намджун взял записку из рук судьи. Почерк Тэхёна — размашистый, уверенный, с едва заметным завитком на букве «К». — Сэр Арчибальд, — Намджун сделал шаг к судье, возвышаясь над ним, как скала. — Посмотрите на эти письма еще раз. Видите? Они уже почти чисты. Мой брат — известный... шутник и патриот. Он обнаружил заговор Фицроя против короны и решил, что самый быстрый способ заставить правосудие работать — это немного подтолкнуть его. — Подтолкнуть?! — судья посмотрел на абсолютно белый лист в шкатулке. — Он довел меня до сердечного приступа! — Зато вы только что подписали самый важный ордер в своей карьере, — холодно заметил Намджун. — Фицрой будет арестован за нападение на лорда. А то, что вы пришли ко мне... что ж. Это подтверждает, что вы доверяете нашей семье. И я уверен, что в благодарность за спасение вашей репутации от «мнимого» компромата, вы проявите максимальную снисходительность к тем... небольшим странностям, которые могли сопутствовать этому делу. Юнги подошел к ним, убирая руки в карманы. — Иными словами, сэр Арчибальд, Ви сегодня официально не существует. Есть только Ким Тэхён, который помог вам разоблачить преступника. А эти письма... — Юнги захлопнул пустую шкатулку. — Это просто бумага для растопки камина. Судья Грин медленно снял очки и вытер пот со лба. Он понял намек. Либо он признает, что его обвел вокруг пальца «шутник» и становится героем дела Фицроя, либо он продолжает настаивать на подлинности писем, которых уже нет. — Я... я полагаю, вы правы, Герцог, — пробормотал Грин. — Чистое недоразумение. Главное — преступник будет пойман. — Именно, — Намджун улыбнулся, но его глаза оставались серьезными. — А теперь, если вы нас извините, мне нужно ехать. Я должен лично убедиться, что мой брат не придумал еще какую-нибудь «шутку» для инспектора Скотленд-Ярда. — Ты думаешь, это игра, Юнги? — голос Намджуна стал пугающе низким. Он медленно скомкал записку в кулаке. — Ты думаешь, он просто «подставил» судью ради ордера? — А разве нет? — Юнги нахмурился. — Он выкупил себе свободу. Сдал Фицроя, получил индульгенцию... — Нет, — Намджун покачал главой, и в его глазах отразилась вековая усталость рода Кимов. — Он не свободу выкупает. Юнги замер. — Чон выставил Тэхёну счет за всю ту ложь, которой мы его окружали. И Тэхён... он принял вызов. Джун посмотрел на шкатулку с исчезающими письмами, которая теперь казалась ему не изящной шуткой, а настоящим гробом для их семейных тайн. — В той реальности Чонгука, — продолжал Намджун, — где правда стоит превыше всего, нет места для «Ви». Там он — преступник. Но и для «герцога-интригана», который за спиной омеги подписывает брачные контракты, там тоже места нет. Тэхён это понял. Он понял, что обе его жизни — это мусор, который мешает ему просто стоять рядом с этим человеком. Юнги медленно опустил взгляд на свои руки. Его собственная роль в «сватовстве» теперь жгла его изнутри. — Он стирает себя, — прошептал Намджун, и в его голосе послышался надлом. — Это не сделка с законом, Юнги. Это публичная казнь самого себя. Он сдает Ви, чтобы тот перестал существовать. Он подставляет герцога под скандал, чтобы тот перестал быть частью света. Он просто выжигает землю вокруг себя, чтобы выйти к Чонгуку абсолютно голым. Без титулов, без масок, без прошлого. Намджун резко выпрямился, и его лицо снова превратилось в маску из застывшего воска, которую видел Гук в начале утра. — Он ставит жирную, кровавую точку в истории «Герцога Кима». Он уходит из нашей действительности, Юнги. И если он это сделает... я потеряю брата навсегда, даже если он останется жив.