Наследник Леонардо Да Винчи

      Джулиано и Доменико разговаривали по поводу Леонардо: — Доменико, а ты не подозреваешь, что Сандро и Доменико могли рассказать Леонардо тайны? Ведь они были в его мастерской! — Даниеле очень не понравилось, что Леонардо был полезен Сандро. — Я абсолютно уверен, что не рассказали, ведь они же подписали договор и не имеют права вам сопротивляться! — Джулиано сделал глоток. — По поводу Виноровых, Сандро просто не захотел сразиться с моим другом, и он с Северо желал уйти, однако Виноровы преградили дорогу! — Я понимаю, но мне всё никак не понятны цели Виноровых, ведь они из благородного, известного рода и не посмели бы лезть, да ещё быть в пабе! — Даниеле последовал примеру Северо, посмотрев на двери. Они сразу же открылись, и это был Эдуардо: — Даниеле Де Челентано, вам написали письмо! — Подай, пожалуйста! — Эдуардо передал Даниеле письмо затем ушёл. Даниеле начал читать письмо:

Дорогой Даниеле Де Челентано,

Я, Риккардо Де Виронов Милонски. Я хочу проинформировать вас, что мои сыновья приедут к вам в гости, проведают вас! Не бойтесь, это не проверка! И ещё, оказывается у вас есть двое живописцев, я бы хотел, чтобы они также присуствовали с вами.

Примите моих сыновей с почестями и уважением. Обойдитесь пожалуйста без вина, у моих сыновей аллергия на виноград.

Ваш друг, Риккардо де

Виронов

      Даниеле округлил глаза и громко крикнул так, что стены задрожали, а эхо, как смерть, распространилось по стенам. Стража, испуганная, резко подбежала: — Стража, прикажете слугам готовить стол, повару прикажете готовить блюдо, никакого сладкого и вина. Прикажете служанкам приготовить живописцев и моего сосуда! Стража без вопросов сразу побежала: — Пойдём, мой друг, только будь спокоен, мы успеем, как раз подберут мне наряд! — Джулиано и Даниеле отправились в покои вельможи.

***

      Сандро сидел в покоях, полулёжа на кровати, уткнувшись лицом в ладони. Каждое воспоминание о вечере с Виноровыми отзывалось в висках тупой, пульсирующей болью. Сцены в пабе прокручивались перед глазами, как заевшая плёнка: его неуместные слова, этот глупый, липкий позор, который теперь, казалось, въелся под эпидермис. Ему хотелось просто исчезнуть, раствориться в душном воздухе комнаты, лишь бы не нести этот груз. Северо прошёл вглубь помещения. Его шаги были едва слышны, а лицо оставалось пугающе спокойным, почти застывшим. Он не выражал ни сочувствия, ни осуждения, что пугало Сандро даже больше, чем возможный скандал. Северо опустился на край тяжёлого деревянного стула, сохраняя безупречную осанку. Между ними повисла тяжёлая, вязкая пауза: — Вы выглядите… неважно, — наконец произнёс Северо, и в его ровном голосе Сандро почудилась тень скрытого смысла. — Я выгляжу именно так, как заслуживаю, — отрезал Сандро, не отнимая рук от лица. — Зачем ты пришёл? Если хочешь напомнить мне, какой я идиот, то опоздал — я уже сам составил подробный список своих ошибок. Он мельком взглянул на ученика. Вид Северо — собранного, холодного и безупречного — только усиливал его собственное чувство никчёмности. Сандро ожидал лекций или холодного презрения, но Северо лишь слегка наклонил голову набок, продолжая изучать учителя своим нечитаемым взглядом. Сандро не выдержал этого холодного, изучающего взгляда. Ему казалось, что Северо видит его насквозь — каждую трещину в его репутации, каждую каплю того липкого позора, что закипал в груди. Он резко отвернулся к стене, подтягивая колени к груди, сжимаясь в комок. Стена была холодной и пустой — именно такой, каким Сандро чувствовал себя сейчас. Он слышал, как Северо поднялся со стула. Ожидал, что ученик просто уйдет, оставив его гнить в собственном ничтожестве, но вместо этого матрас слегка прогнулся. Северо сел рядом, на самый край кровати. Он не произнёс ни слова. Не было ни нравоучений, ни вздохов разочарования, ни попыток приободрить. Только его молчаливое, почти осязаемое присутствие в полумраке комнаты. Тишина давила на уши, прерываясь лишь неровным дыханием Сандро. В этой безэмоциональности Северо было что-то пугающее и одновременно странно заземляющее: мир вокруг рушился, а его ученик сидел рядом, словно ничего не произошло. Сандро зажмурился, впиваясь пальцами в подушку. Стыд перед Виноровыми был мучителен, но осознание того, что Северо видел его в таком состоянии, жгло гораздо сильнее. Северо продолжал сидеть неподвижно, глядя в ту же точку на стене, куда был направлен взгляд Сандро. Его голос звучал ровно, как метроном, лишённый каких-либо интонационных колебаний или душевного тепла. Это была констатация фактов, сухая аналитика человеческого состояния от того, кто сам был лишён возможности его прожить: — Учитель, к сожалению, я не чувствую эмоций, но я вижу, что вам нужна поддержка, — произнёс он, и в тишине комнаты эти слова прозвучали почти механически. — Я понимаю, что это такое, когда вы проиграли в той игре, но вы не опозорились, вы… Он на мгновение замолчал, подбирая слова из своего скудного арсенала понятий о человеческой морали: — Я не понимаю, как это — ощущать ваши эмоции, но я понимаю и осознаю, что вы защитили меня и доказали этим Виноровым, что вы сильный человек. Ваши действия в пабе были продиктованы необходимостью, а не слабостью. Ошибка в тактике не означает крах личности. Северо слегка повернул голову, но не на Сандро, а просто в сторону окна, словно сверяясь с чем-то невидимым: — Я понимаю, я лишнего наговорил, но прислушайтесь к себе. Стыд — это неэффективная трата внутреннего ресурса. Вы выполнили свой долг передо мной. Это единственное, что имеет значение в долгосрочной перспективе. Северо плавно поднялся с кровати. Его движения были лишены суеты. Он не ждал ответа, не искал благодарности и не пытался заглянуть учителю в глаза, чтобы проверить эффект от своих слов. — Отдыхайте, Учитель. Завтра ваше состояние стабилизируется. Не издав больше ни звука, Северо направился к выходу. Дверь тихо скрипнула и закрылась, оставив Сандро в ещё более глубокой, но теперь какой-то иной, звенящей тишине.       Сандро медленно перевёл взгляд на свою руку. Пальцы ещё подрагивали, но слова Северо, сказанные этим ровным, лишённым жизни голосом, начали медленно прорастать в его сознании. Он вдруг осознал удивительную вещь: Северо, этот пустой сосуд, который физически не мог испытывать жалости или тепла, нашёл в себе нечто, что позволило ему прийти и поддержать своего наставника. Это был парадокс. Сандро, как учитель, должен был вести его за собой и давать советы, но в самый тёмный час именно холодная логика ученика стала для него опорой: — Он прав… — пронеслось в голове у Сандро. — Я не проиграл. Я не сдался. В груди, там, где ещё минуту назад зияла пустота и жгучий стыд, начало зарождаться новое, незнакомое чувство. Это была не просто злость, а глухая, тектоническая сила. Он вспомнил насмешливые лица Виноровых, их высокомерие и попытки раздавить его волю: — Защитил… — прошептал он, и его голос больше не дрожал. Сандро резко сел на кровати, спустил ноги на пол и рывком поднялся. Он выпрямился во весь рост, чувствуя, как позвоночник становится стальным стержнем. Его взгляд, до этого прикованный к пыльной стене, теперь горел решимостью. Он сжал кулак так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь. Эта физическая боль окончательно вытеснила душевную. Он защищал не только честь Северо — он защищал своё достоинство, имя своей семьи и право дышать полной грудью, не оглядываясь на чужое мнение. — Я не слабак, — произнёс он в пустоту комнаты, и эти слова прозвучали как клятва.       Унижение в пабе больше не имело над ним власти. Оно превратилось в топливо. Сандро осознал, что больше ни один представитель этого рода, ни один Виноров не сможет заставить его опустить голову. Влияние их ядовитых слов закончилось здесь и сейчас: — Господин Сандро, срочно готовьтесь, в гости приезжают 3 сыновей Виноровых! — Сандро был зол, что опять без стука открывают двери. — Да что у вас за… погоди, что ты сказал? Голос Эдуардо прозвучал как гром среди ясного неба. Сандро застыл, и на мгновение в комнате, выделенной ему вельможей под покои и мастерскую, воцарилась такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках: — Приезжают трое сыновей Виноровых! — повторил Эдуардо, переводя дух. Сандро онемел. Шок сковал его тело. Он, простой живописец, приехавший сюда ради искусства, снова должен был столкнуться с теми, кто втоптал его в грязь. Удивление было настолько сильным, что он на секунду забыл, как дышать. Ему казалось, что стены этой роскошной комнаты сужаются, напоминая о его уязвимости. Он медленно опустил взгляд на стол, где лежали его кисти и эскизы. Вид собственных инструментов, символов его таланта, вдруг вызвал в нём волну ледяной решимости. Хватит Вдруг всё изменилось. Ступор сменился обжигающей волной. Сандро почувствовал, как гнев, до этого тлевший где-то глубоко внутри, начал закипать и физически разливаться по рукам. Пальцы покалывало от ярости, мышцы напряглись. Больше не было стыда. Не было страха перед их титулами. Осталась только чистая, концентрированная воля человека, которому нечего терять, кроме своей чести: — Хорошо, — голос Сандро стал низким и вибрирующим от сдерживаемой силы. — Скажи им, что если они будут осквернять жителей этого дома, мне будет наплевать на их статус! Он вскинул голову, и в глазах живописца полыхало пламя, способное сжечь любой холст: — Я их побью и пошлю! — резко бросил он, всем телом вкладываясь в движение, ударяя кулаком по стене. Удар отозвался гулом. Эдуардо задрожал от неожиданности и резко отошёл на шаг назад, но, вопреки ожиданиям, не испугался. Увидев эту трансформацию творца, он выпрямился, оставаясь на удивление невозмутимым: — Понял! — чётко ответил он, кивнув одновременно, признавая, что перед ним больше не робкий художник, а человек, готовый к войне. Эдуардо ушёл, а Сандро пошёл собираться к встрече, где он покажет, что он не слабак.       Служанки, как только это узнали, сразу нашли Северо, схватили и понесли мыть, причесывать, все быстро и бешено делая. Северо, несмотря на то, что был без чувств и не реагировал на быстрые движения, тело его было как тряпичная кукла, которую несли с бешеной скоростью. В воздухе ванной комнаты стоял густой, почти удушливый аромат: смесь горячего пара, щелочного мыла и резких травяных настоев из крапивы и розмарина. Служанки, чьи лица раскраснелись от жара и нервного напряжения, яростно взбивали пену. Северо сидел среди этого хаоса абсолютно неподвижно. Его пустой взгляд был направлен на мыльную воду, пока вокруг него мелькали мокрые руки, а служанки, перебивая друг друга, сбивчиво шептались о скором приезде гостей. Он был единственным островком тишины в этом кипящем, пахнущем сыростью и чистотой помещении. Как только водные процедуры были закончены, служанки, словно охваченные безумием, подхватили Северо под локти. Его потащили по коридорам с такой скоростью, что ноги его едва касались холодного пола. Он не сопротивлялся — его тело, податливое и легкое, как у тряпичной куклы, следовало за каждым их рывком. Пока его несли мимо открытых дверей, Северо безучастно осматривал проплывающие мимо комнаты. Его взору открывались анфилады залов, где лакеи в спешке натирали паркет, и гостиные с тяжелыми гобеленами, которые хлопали на сквозняке. Для него это были лишь сменяющиеся декорации, лишенные смысла, пока его не затолкнули в гардеробную. В комнате Северо пахло совсем иначе: здесь царил сухой, благородный аромат пудры, дорогого сукна и едва уловимый запах лаванды, которой перекладывали одежду в сундуках. Воздух был наполнен мелкими ворсинками ткани, танцующими в лучах солнца. — Какой красавец получится! Кожа — как мрамор, — щебетала служанка, с силой расчесывая его влажные волосы и укладывая их аккуратными волнами. Она придирчиво осмотрела его и вытащила из сундука роскошный наряд, соответствующий итальянской моде конца XV века. — Посмотрите, какая тонкая работа! — шептала служанка, торопливо затягивая многочисленные шнурки. — Вы будете выглядеть настоящим дворянином, а не просто подмастерьем. Она надела на него дублет насыщенного винного цвета с характерными пышными наплечниками. Ткань была плотной, расшитой мелкими стежками, и идеально сидела по фигуре, делая силуэт Северо более взрослым и статным. Воротник-стойка плотно облегал шею, заставляя мальчика держать голову прямо. Служанка ловко расправила белые манжеты рубашки, выглядывающие из-под разрезов рукавов, и надела на него маленькую красную шапочку-феску, завершая образ. Северо стоял перед зеркалом, пока его тело, словно манекен, вертели из стороны в сторону. Отражение показывало безупречного юношу в богатом итальянском платье: жесткий дублет скрывал его худобу, придавая виду значительности. Но за этой дорогой оболочкой по-прежнему скрывался пустой сосуд — его лицо оставалось холодным и неподвижным, создавая пугающий контраст между яркой одеждой и мертвенным спокойствием глаз. — Всё, готово! — воскликнула служанка, приглаживая последние ворсинки. — Скорее, они уже въезжают во двор!       Гравий хрустнул под тяжелыми колесами, и роскошная карета замерла в самом центре парадного двора, принадлежащего богатому роду де Челентано. Михель вышел первым, на ходу бесцеремонно доедая кусок пирога: — А домик у вельможи недурственный! — бросил он, вытирая рот рукавом и жадно осматривая фасад. — Михель, не отвлекайся. Мы здесь не только ради гостеприимства Даниеле, — Гаспаро покинул карету с утонченным изяществом, поправляя воротник своего дорогого плаща. — Я, как истинный Гаспаро, должен сойтись в мастерстве с самим Доменико Гирландайо, если он еще не растерял навыков. — Хм, любопытно… — Алозе спустился последним, его взгляд был острым и расчетливым. — Я слышал, что Даниеле продолжает изыскания своего покойного брата Вергилио. Интересно, к чему привели эти опыты? В дверях их уже ждал хозяин дома. Даниеле де Челентано выступил вперед, жестом указывая на стоящего рядом юношу. Северо в своем новом винном дублете выглядел пугающе безупречно — словно статуя, ожившая лишь наполовину: — Здравствуйте, великие Виноровы! Рад вашему визиту. Позвольте представить: это Северо, — Даниеле сделал паузу, в которой явственно читалась гордость. — Виноровы, знакомьтесь с моим подопечным. — Так это и есть ваш экземпляр? — Алозе подошел ближе, бесцеремонно нарушая личное пространство Северо. — Я слышал, дело Вергилио касалось изменения самой сути подростков. Братья начали изучать Северо, как изучают редкое насекомое или породистую лошадь перед покупкой. Алозе медленно обошел его по кругу, щурясь и подмечая малейшие детали. Он заглядывал Северо в глаза, пытаясь найти там хоть искру узнавания или страха, но натыкался лишь на зеркальную пустоту: — Взгляд пустой, — констатировал Алозе, почти касаясь лица Северо своими холодными пальцами. — Реакция на внешние раздражители отсутствует. Посмотрите, как он держит спину — это не воспитание, это отсутствие воли. Михель, перестав жевать, подошел с другой стороны и ткнул пальцем в плечо Северо, проверяя плотность мышц под дублетом: — Крепкий. Но внутри будто никого нет. Он вообще дышит? Гаспаро же изучал его с эстетической точки зрения, кривя губы в усмешке: — Красивая обертка для амфоры, в которую забыли налить вино. Даниеле, неужели это и есть венец работы вашего брата? Живая кукла в оранжевом шелке? Северо стоял неподвижно, позволяя им осматривать себя, трогать и обсуждать, как вещь. Он не моргал, когда Алозе щелкнул пальцами прямо у его носа. Он оставался пустым сосудом, но где-то в тени коридора Сандро уже сжимал кулаки, чувствуя, как внутри него закипает праведный гнев. Еще одна насмешка — и он выйдет из тени: — Да, он был 402, а теперь обрёл имя, это его учителя, вы их уже знаете! Сандро стоял в тени дверного проема, и каждый мускул в его теле был натянут, как тетива лука. Упоминание паба и этот издевательский тон Гаспаро ударили по нему сильнее, чем физическая боль. Он чувствовал, как ярость горячей волной поднимается от груди к горлу, заставляя пальцы сжиматься в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а ногти до крови впились в ладони. Он тяжело дышал через нос, сдерживая рычание. В голове пульсировала только одна мысль:

ударить, заставить этот высокомерный рот замолчать навсегда.

— Опа, Сандро, не ожидал, ведь ты был в пабе и была неприятная ситуация! — Гаспаро осклабился, смакуя каждое слово, и обернулся к братьям, ожидая поддержки своего остроумия. Михель прыснул, едва не подавившись очередным куском, но Алозе не смеялся. Алозе медленно перевел взгляд с Северо на Сандро. Его глаза, холодные и расчетливые, сузились. Он не подходил близко и не пытался подначивать, как Гаспаро. Напротив, он изучал живописца с хирургической точностью. Он видел всё: и дрожащие от гнева плечи, и яростный блеск в глазах, и то, как Сандро борется с самим собой, чтобы не сорваться. Для Алозе Сандро не был просто неудачник из паба. Он видел в нем редкий экземпляр — человека, чьи эмоции были настолько сильны, что могли служить топливом для чего-то большего. Живописец интересовал его как инструмент, как ключ к пониманию того, почему пустой сосуд Северо вообще слушает этого импульсивного художника: — Тише, Гаспаро, — вкрадчиво произнес Алозе, не отрывая взгляда от Сандро. — Не стоит злить мастера. В гневе кисть пишет иначе, не так ли, Сандро? Он сделал шаг в сторону, словно приглашая Сандро выйти на свет, но при этом сохраняя безопасную дистанцию. Его хитрая полуулыбка говорила о том, что он уже строит в голове план, как использовать эту ярость живописца в своих целях. Вечерний воздух, пропитанный ароматом хвои и сырой земли, казался наэлектризованным. Даниеле, почувствовав, что напряжение достигло предела, поспешил вмешаться, натянув на лицо радушную маску хозяина: — Так, господа, давайте не будем омрачать встречу взаимными упреками! — он широким жестом указал на массивные двери особняка, за которыми уже зажигали первые свечи. — Прошу в дом! Вас ждет самое изысканное угощение, какое только может предложить кухня Де Челентано. — О, а вот это по мне! — Михель проглотил последний кусок своего пирога, и его глаза маслянисто заблестели в предвкушении настоящего пира. Он первым двинулся к лестнице, притоптывая сапогами. Сандро стоял неподвижно, его плечи под курткой были каменными от напряжения. Он шумно, тяжело выдохнул, пытаясь выпустить из себя хотя бы часть закипающей ярости. В этот момент он почувствовал на своем плече теплую ладонь. Доменико Гирландайо подошел к другу, глядя на него с сочувствием и тихой тревогой: — Потерпи, Сандро, — вполголоса произнес Доменико, слегка сжав его плечо. — Просто терпи. Они побудут здесь недолго, скоро уедут, и тогда всё вернется на свои места. Не давай им власти над собой. Живописец медленно покачал головой, не отрывая взгляда от удаляющихся спин братьев. В его глазах, отражавших закатное небо, читалось горькое презрение, смешанное с холодным предчувствием: — Я кожей чувствую, Доменико… они приехали не ради вина и не ради праздных разговоров, — процедил Сандро, и его кулак снова непроизвольно сжался. — В их глазах расчет. Кажется, они что-то задумали, и этот визит — лишь начало какой-то грязной игры. Он посмотрел на Северо, который всё так же безучастно следовал за служанками, и внутри у Сандро что-то болезненно екнуло. Он понял, что теперь он — единственная преграда между этим пустым сосудом и ядовитыми амбициями рода Виноровых.

***

      Обеденный зал был залит мягким светом свечей, но этот свет не согревал — он лишь подчеркивал холодную белизну скатертей и блеск серебра. Атмосфера была вязкой, как не застывший лак. Северо ровным, почти механическим голосом перечислял то, чему научился за последние несколько дней. Даниеле и Джулиано слушали его внимательно, прерываемым лишь редким, резким звоном ложки о край фарфора. ​Для Сандро этот звук был подобен удару молота по наковальне. Он сидел, впившись пальцами в край стола, чувствуя, как внутри него все натянуто до предела. Доменико, заметив его состояние, едва слышно шептал, наклонившись к самому уху: — Тише, Сандро… дыши. Не давай им увидеть твою слабость. ​— Ха, молодец, Даниеле! — Алозе внезапно прервал отчет Северо, откинувшись на спинку стула. — Работа ваша и вашего брата удивила нас. Пять идеальных сосудов… такая сила, ведь мы можем подчинить их любой воле… ​Он замолчал на полуслове, встретившись взглядом с Сандро. Глаза живописца полыхали таким неприкрытым гневом, что Алозе лишь хитро прищурился: ​— Честно, а зачем вы приехали? — прямо спросил Даниеле, отодвигая тарелку. ​— Дело в том, Даниеле, — Алозе мгновенно стал серьезным, — Герцог, Джан Галеаццо Мария Сфорца, попросил нас найти живописцев, которые могли бы запечатлеть его образ и, возможно, своим искусством помочь в политической игре против Лодовико Мария Сфорца. ​— Мы были в пабе и видели, как Сандро отказал другу Джулиано II Медичи, — вставил Михель, облизывая ложку. — Мы вмешались только потому, что нам нужно было проверить! ​— И я, Гаспаро Виноров, — подал голос третий брат, глядя на Доменико с вызовом, — хочу устроить три раунда состязания с мастером Гирландайо. Вы ведь не будете против? ​Звон металла о дерево заставил всех вздрогнуть. Сандро резко кинул ложку на стол. Его трясло: — Так вы… вы меня проверяли?! — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Из-за вашей проверки я был опозорен перед всеми в том злополучном пабе! ​Он порывисто встал, опрокидывая стул, но Доменико мертвой хваткой вцепился в его локоть, а Даниеле властно поднял руку, приказывая молчать: — Сандро, тебе никто не говорит, что ты опозорен! — строго осадил его хозяин дома. ​— Не беспокойтесь, я объясню, — Алозе улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было яда. — Сандро Боттичелли, вы не были опозорены. Напротив, Герцог был восхищен, как и я. Вы проявили силу и ум, вы не побоялись высказать богатым вельможам свои истинные чувства. Именно такой человек, с таким внутренним огнем, и нужен Герцогу. Неужели вы всерьез подумали, что, проиграв в той нелепой игре, вы потеряли честь? ​Гнев Сандро испарился так же быстро, как и возник, оставив после себя лишь опустошающее чувство неловкости. Весь его боевой запал, его крики и ярость теперь казались ему детской истерикой. Кровь мгновенно прилила к лицу, окрашивая щеки и уши в пунцовый цвет. ​Ему стало невыносимо стыдно за свою вспышку, за то, что он так ошибался в мотивах этих людей, и за то, как глупо он выглядел секунду назад. Сандро медленно опустился на место, чувствуя, как лицо буквально горит. Не в силах вынести взглядов присутствующих, он закрыл лицо обеими ладонями, прячась от мира. Его пальцы ощущали жар собственной кожи. Он сидел, низко склонив голову, мечтая лишь о том, чтобы пол под ним провалился, и тишина зала больше не казалась ему враждебной — она казалась заслуженной карой за его невоздержанность: —Я выйду! — Сандро отодвинул стул, медленно ушел, держа голову.       Даниеле тяжело вздохнул, ведь он понимал, что не согласился за упрямый характер Сандро, ведь тот только что кричал на известный род: —Извините, Сандро, за характер! — Даниеле посмотрел на кружку. —Мы не сердимся, Доменико. Не будете против сразиться со мной? —Это зависит от игры. Я не такой сильный, и я не знаю, насколько мне продлили жизнь! — Доменико посмотрел на Гасперо. —Не беспокойтесь, Доменико, моё зелье продлило вам пару лет, так что на здоровье не повлияло. Вы же молоды стали! — ответил Даниеле. —О, точно! Я и не заметил. Доменико же старым был! — Михель ел пирог, указывая на Доменико. —Синьор Даниеле, а мне что сделать? Я уже всё съел! — Северо указал на пустую тарелку. —Хороший Северо, ты пока посиди! — На просьбу Даниеле Северо кивнул. —Ладно, вы пока тут побудьте, а я найду Сандро Боттичелли. Не могли бы вы, Даниеле Де Челентано, показать мне его комнату? — спросил Алозе, уставшая с кровати. —Служанки покажут вам! — Даниеле пил свой чай. Алозе отправился искать кабинет Сандро, пока Гаспаро придумывал игру: —Первая игра: Вы должны угадать, в какой руке у меня клинок. Если не угадаете, я раню вас им, и так 5 раз. Начнём? — спросил Гаспаро.       Доменико Гирландайо не спешил. Он замер, пристально вглядываясь в каждое движение Гаспаро, словно пытаясь запечатлеть его позу для будущей фрески. Его рука медленно поднялась, и указательный палец замер в воздухе, колеблясь между правой и левой стороной. Доменико намеренно затягивал момент, выжидая, когда противник выдаст себя хотя бы дрожью ресниц. Однако Гаспаро был мастером обмана. С хитрой, едва уловимой усмешкой он перехватил клинок так ловко, что это движение ускользнуло от человеческого глаза. Когда Доменико, наконец, указал пальцем на одну из рук, Гаспаро с торжествующим видом раскрыл ладони. Пусто. Сталь блеснула в другой руке. Доменико ошибся первый раз, а следом — и второй, когда попытался просчитать логику врага. В это мгновение холодное лезвие резко полоснуло его по щеке. Тонкая красная линия проступила на коже. Доменико почувствовал острую, жгучую боль, которая мгновенно отозвалась в висках, но он не издал ни звука. Он не зашипел от неожиданности и не отпрянул. Вместо этого он стоял неподвижно, ощущая, как горячая капля крови медленно катится вниз. Внутри него шла напряженная работа. Он не просто терпел — он анализировал. Художник понимал, что Гаспаро не просто играет, он выстраивает лабиринт из ложных жестов и мимики. Доменико смотрел в глаза оппоненту, осознавая: перед ним человек, для которого ложь — это искусство, и чтобы победить, нужно перестать верить собственным глазам: — Ваша пластика впечатляет, Гаспаро, — спокойно произнес Доменико, игнорируя каплю крови, упавшую на воротник. — Но теперь я вижу, что вы играете не с моими глазами, а с моими ожиданиями. Продолжим? Осталось три попытки. Гаспаро лишь хитро улыбнулся, вновь пряча руки за спину. Атмосфера в комнате стала ощутимо тяжелее. Даниеле с Джулиано с азартом смотрели на это, пока Северо без чувств просто смотрел на саму игру. Запах в комнате изменился — к аромату остывающего чая Даниеле и пыльных гобеленов примешался резкий, металлический запах свежей крови и едкий пот человеческого напряжения. Доменико Гирландайо, чувствуя, как подсыхает рана на щеке, слегка прищурился. В его голове, подобно чертежу собора, выстроился четкий математический план.       Он начал действовать. Сначала Доменико едва заметно, почти лениво, качнул пальцем в сторону левой руки Гаспаро. Он видел, как зрачки противника расширились. Гаспаро, уверенный в своей хитрости, молниеносно перебросил клинок в правую руку, готовясь торжествовать. Но в это самое мгновение, не доводя первое движение до конца, Доменико резко и твердо указал на правую: — Здесь, — коротко бросил художник. Гаспаро замер. Его пальцы судорожно сжали рукоять. На его лбу проступила вена. — Хм… с третьего раза угадал, — прошипел он сквозь зубы, а его голос стал похож на скрежет металла о камень. — А с четвёртого? Четвёртый раунд превратился в настоящую психологическую пытку. Воздух в кабинете, казалось, сгустился настолько, что его трудно было вдыхать. Джулиано, наблюдавший за ними из тени, непроизвольно подался вперед, его глаза горели смесью страха и немого восторга. Даниеле Де Челентано замер с чашкой у самых губ, забыв сделать глоток; его ладони вспотели, а на лице читался шок — никто раньше не смел так хладнокровно обыгрывать Гаспаро в его же стихии. Гаспаро начал терять самообладание. Его движения стали дергаными, гнев застилал разум. Когда наступил решающий, пятый раз, он решил применить свою самую сложную технику «мерцающей тени», чтобы окончательно запутать художника. Он начал вращать кистями с невероятной скоростью, но ярость подвела его. Пальцы, ставшие влажными от гнева, соскользнули. Раздался резкий, режущий слух звон — клинок ударился о мраморный пол и, вращаясь, отлетел в сторону. Тишина стала абсолютной. Слышно было только тяжелое, прерывистое дыхание Гаспаро: — Ладно, Доменико… — Гаспаро медленно выпрямился, его лицо побледнело, а глаза метали искры. — Вы выиграли и в этой игре. Но удача — дама капризная. Теперь следующая игра… на ловкость! Джулиано едва слышно выдохнул, поражённый тем, как Гирландайо, простой мастер кисти, смог подавить волю опасного противника одним лишь анализом и выдержкой: — Ну и какая же это игра? — спросил Доменико. — Вы знаете китайское боевое искусство Саньда? — спросил Гаспаро, немного отойдя от стола и встав в стойку. — Ну, я читал и немного знаю, но не сильно практиковал! — ответил Доменико, встав в стойку. — Ну и это мне с рук! Играем до трёх побед! — Гаспаро начал первым.       Воздух в комнате, казалось, наэлектризовался. Запах старой меди и пролитого чая смешался с тяжелым предчувствием столкновения. Гаспаро не стал ждать — он сорвался с места, словно спущенная тетива. Его стиль Саньда был агрессивным и прагматичным. Это искусство, рожденное из китайских военных традиций, сочетало в себе не только молниеносные удары руками и ногами, но и жесткие броски с захватами. Гаспаро двигался низко, постоянно меняя дистанцию, что делало его похожим на хищника. Доменико резко уклонился от первого прямого удара, чувствуя, как кулак противника рассекает воздух в миллиметре от его уха. Сердце художника забилось в бешеном ритме. Он едва успел выставить блок, когда Гаспаро, используя инерцию, провёл мощный круговой удар ногой по рёбрам: — Слишком медленно для мастера кисти! — выплюнул Гаспаро, наступая. Доменико ощущал нарастающую напряженность. Его мышцы одеревенели от испуга; он понимал, что теория из книг ничуть не помогает против живой ярости. Каждый раз, когда он пытался разорвать дистанцию, Гаспаро применял технику, подсекая опорную ногу и заставляя Доменико терять равновесие. Художник задыхался. Он видел, как Гаспаро готовит захват — характерный для Саньда выстрел в ноги с последующим броском через бедро. Доменико попытался отпрыгнуть назад, но его пятка скользнула по гладкому мрамору. На мгновение в глазах Гирландайо отразился чистый, неразбавленный ужас: он понял, что не успевает защититься от следующего выпада. Джулиано и Даниеле сидели, вжавшись в кресла. Шок на их лицах сменился оцепенением. Даниеле сжал фарфоровую чашку так сильно, что та едва не треснула: — Первая победа будет за мной! — взревел Гаспаро, сокращая последний дюйм между ними. Доменико резко увернулся и упал на пол, смотря на врага: — Первый раунд вы проиграли, Доменико. Давайте, вставайте, вам осталось два.

***

      Сандро неподвижно смотрел в окно, провожая взглядом колышущиеся на ветру цветы, но мысли его были бесконечно далеки от этой мирной картины. В его душе, словно горький осадок, осели стыд и чувство невосполнимой утраты. Каждое слово брата, сказанное перед уходом из семьи, теперь набатом звучало в голове, заставляя сердце сжиматься от боли. Он вспоминал того, прежнего Симоне. Того нежного и благородного человека, который, несмотря на суровую долю торговца, сохранял в себе удивительную чуткость и уважение к людям. Симоне не просто учил его ремеслу — он был его защитником. Перед глазами Сандро всплыла ночь из далекого детства. Он снова почувствовал тот удушливый запах гари от фитиля и резкий аромат лука, разложенного отцом по комнате. Он помнил, как тяжело вздымалась его грудь, как горело лицо и как пот ручьями стекал по телу. И среди этого кошмара он видел сияющие, полные заботы глаза брата, который готов был отдать собственное дыхание, лишь бы Сандро стало легче. Комната была наполнена тяжелым, густым ароматом, в котором смешивались едкий запах воскового нагара от догорающей свечи и резкий, щиплющий нос дух нарезанного лука — старого народного средства, которое отец разложил у изголовья, надеясь изгнать лихорадку. Воздух казался липким, а каждый вдох давался юному Сандро с трудом, отзываясь в груди свистом. Сандро лежал, охваченный жаром; его лицо пылало багрянцем, а ледяные капли пота медленно стекали по вискам, пропитывая простыни. В этом болезненном полузабытьи мир вокруг двоился и плыл, но единственным якорем, не дававшим ему провалиться в темноту, был Симоне. Брат не уходил ни на минуту. Он сидел на коленях прямо на жестком полу у кровати, пренебрегая собственным сном и усталостью. Его спина затекла, ноги онемели, но Симоне не шевелился, боясь потревожить хрупкий покой больного. Его рука, мозолистая от торговых дел, но удивительно нежная, мерно перебирала золотистые кудри Сандро: — Не волнуйся, мое солнышко, я буду с тобой, — шептал Симоне, и в его голосе было столько преданности, что даже лихорадка, казалось, отступала перед этой силой. Сквозь пелену слез и жара Сандро видел лицо брата. В неверном свете свечи глаза Симоне казались неестественно яркими, лучистыми — в них не было брезгливости к болезни или жалости к себе, только бесконечная, жертвенная любовь. Для маленького Сандро эти глаза были ярче солнца, они были самим воплощением жизни.       Но затем Симоне резко изменился. Особенно в тот день, когда он довольный пришел домой, но мама спросила его о делах. Симоне грубо толкнул ее, сказав, что скоро он уйдет из бедности. Юный Сандро, глядя на пылающие глаза брата, понимал, что с ним происходит что-то неправильное. Глубокая ночь окутала город, но сон не шел к Сандро. Тревожное предчувствие заставило его прислушаться: за дверью раздались осторожные, крадущиеся шаги. Осторожно поднявшись, он решил выяснить источник шума. Сандро двигался подобно тени, стараясь не тревожить половицы, и замер у окна, увидев невероятное. Его брат Симоне покидал дом — поспешно, почти наплевательски, словно резкий порыв ветра, не оглядываясь назад. Движимый страхом и любопытством, Сандро последовал за ним. Он пробирался сквозь лабиринт узких улочек, скрываясь за выступами домов и замирая всякий раз, когда мимо проходили патрули стражи с факелами. Наконец, погоня привела его к уединенному особняку. То, что Сандро увидел там, повергло его в истинный шок. В круге яркого света факелов стоял великий человек, которого меньше всего ожидали увидеть в сердце Италии — Людовик XII. Король Франции, мастер политических интриг и опасный враг Герцогства, возвышался над присутствующими. Окутанный сиянием огня и облаченный в великолепный голубой бархат, он выглядел как воплощение неумолимой власти, перед которой Симоне склонил голову. Сандро затаил дыхание, прижавшись спиной к холодному камню стены. Воздух пах сырой штукатуркой и ночной прохладой, а страх сковывал движения, делая каждый шаг по мостовой опасным испытанием.       Впереди, в неверном, пляшущем свете факелов, открылась сцена, заставившая сердце художника пропустить удар. Там, в окружении безмолвной стражи, стоял человек, чье имя внушало трепет всей Италии. Людовик XII, король Франции, казался ожившим изваянием из темного мрамора. Огонь факелов выхватывал из темноты его характерный профиль: прямой, длинный нос, тонкие, плотно сжатые губы и пронзительный взгляд светлых глаз, в которых читалась ледяная уверенность. Его лицо, тронутое первыми морщинами опыта, было абсолютно спокойным, лишенным всякой суеты. На нем был роскошный наряд из тяжелого голубого бархата, цвет которого в ночи казался глубоким, почти черным. Золотое шитье на воротнике и манжетах вспыхивало при каждом движении пламени, подчеркивая его недосягаемый статус. На груди тускло мерцала массивная золотая цепь ордена — символ власти, перед которой склонялись города. Он стоял, заложив одну руку за спину, и сама его осанка источала строгую грацию хищника, выжидающего верный момент. Сандро наблюдал за ним издалека, боясь даже моргнуть. Его поразило, как Симоне — его добрый, заботливый брат — стоял рядом с этим воплощением хитрости и манипуляции. Тишина вокруг была такой глубокой, что Сандро слышал лишь бешеное биение собственного сердца. Мир словно сузился до этого освещенного круга, где его брат предавал всё, во что Сандро верил, ради союза с врагом герцогства. Холодный ночной воздух пробрал Сандро до костей, но не он был причиной дрожи, охватившей его тело. Страх — чистый, животный — набатом отдавался в ушах, заглушая все остальные звуки. Его сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Факелы вокруг Людовика XII мерцали, отбрасывая причудливые тени, и в их свете лицо короля Франции выглядело ещё более невозмутимым. Запах ночной сырости и дыма от факелов был удушающим. Сандро почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он пытался вдохнуть, но легкие не слушались: — Надеюсь, за тобой никто не наблюдал? — произнес Людовик XII, его голос был абсолютно спокоен, но полон высокомерной надменности. Он смотрел на Симоне с высоты своего королевского величия. — Нет, Ваше Величество, я внимательно всё осматривал. Завтра я выполню вашу просьбу, и тогда я уйду с вами, став богатым магнатом! — Симоне склонил голову ещё ниже, почтительно целуя руку Людовика XII. — Хорошо. Только будь осторожен и принеси мне волос, кровавый, от самого Козимо ди Джованни де Медичи! — Людовик отвернулся, и в этот момент его взгляд резко, словно стальной капкан, нацелился на Сандро. Его губы тронула спокойная, почти незаметная улыбка. В ней не было тепла, лишь хищная уверенность. Медленно, едва заметным движением, Людовик XII кивнул, а затем поднял руку, подзывая Сандро к себе. Это был жест владыки, не привыкшего к отказам. Увидев этот жест, Симоне, следовавший за взглядом короля, вздрогнул и пошатнулся. Его лицо мгновенно изменилось. Сначала оно выражало чистейший шок, а затем, словно раскаленный уголь, налилось багровым гневом: — Сандро! — прошипел Симоне, и этот звук был полон ярости и отчаяния. — А ну стоять! Но Сандро уже не слышал. Он резко развернулся и бросился бежать, куда глаза глядят, сквозь темные, узкие улочки. Каждое дерево, каждый поворот казались ему спасительным убежищем. Холод ночи щипал кожу, но внутри него горел ледяной огонь ужаса. Людовик XII, однако, не проявил ни малейшей суеты. Он лишь небрежно положил руку на плечо Симоне, останавливая его порыв: — Пусть идет, — произнес король, и в его голосе слышалось странное удовольствие. — Твой братец даже интересен. Чувствую, он будет сильным человеком. На лице Людовика XII появилась та же хитрая, почти зловещая улыбка, которая заставляла трепетать целые герцогства. Факелы продолжали плясать, отбрасывая тени, которые, казалось, повторяли движения королевских губ.       Сандро быстро, со слезами на глазах, прибежал домой. Родители стояли у порога, спрашивая, что случилось и почему он плачет. С трудом, заикаясь, Сандро рассказал всё, что видел: — Ублюдок, совсем забыл свое место! — Джованни был зол, размахивая руками. — Мы уже ничего сделать не сможем. Италия на грани войны. Сыновья, успокойте Сандро, а мы с матерью поговорим! — Отец ответил с разочарованием, смотря на пол. — Братик, не плачь! — Антонио приподнял брата, тихонько убаюкал и запел красивую песню, которую слушал Сандро. Однако с этого дня Сандро был зол на брата, ведь на следующий день Симоне назвал Сандро и его семью никчёмной и ушёл, оставив их на произвол судьбы, даже не развернувшись. Сандро был зол, семья же вычеркнула Симоне из своей жизни, забыв о нём. Но Сандро никогда этого не забудет, никогда:       —Здравствуй, Сандро, думаешь о чем-то, вспоминаешь горе? —Это был Алозе, который коснулся плеча, спокойно глядя на Сандро. —Чего вы пришли? Я вас не звал! —Отгрызнулся Сандро и отвернулся. —И почему вы так добры ко мне?! —Потому что я хочу тебе помочь, и я понимаю, что у тебя за чувство. Я слышал, что твой брат ушел из семьи и опозорил вас! —Алозе смотрел в окно, где были красивые виды природы. —И я готов тебе рассказать историю! Про кого из нас ты хотел бы послушать? —Ну, про тебя, ты ведь из Висперо, как я понимаю? —Спросил Сандро, но также был недоволен, просто смотрел в окно. —Да, так и есть, как ты уже понял, я приемный. На самом деле я… Не из родов Италии, а одного из соучастников… Я сын правителя Англии, короля и родоначальника Тюдоров — Генриха VII. Как только Сандро это услышал, сразу провалился на пол, смотря на Алозе: —Как, как ты можешь быть сыном родоначальника Тюдоров, если у него только двое сыновей? —Спросил Сандро. —Это я и собираюсь рассказать! —Алозе тяжело вздохнул, его взгляд затуманился, словно он заново проживал те горькие мгновения. —Видишь ли, Сандро, история официальная и история настоящая — это разные вещи. До того как мой отец заключил политический брак, он встретил мою мать. Она была герцогиней, прекрасной и гордой, но ее род не обладал богатством или влиянием, нужным для короны. Они любили друг друга так, как любят только в книгах — не разлей вода, как говорят. Но корона всегда тяжелее сердца. Алозе сжал кулаки, вспоминая рассказы приемного отца. —Когда я родился, Генрих VII посмотрел на меня и увидел не сына, а угрозу своей репутации. Чтобы сохранить трон и чистоту законной линии, он отказался от меня. Меня, младенца, фактически выбросили на произвол судьбы. Но судьба была милостива: меня нашел человек из великого итальянского рода Висперо. Он приютил меня, воспитал как родного, и долгое время я верил, что я — один из них. Но в пять лет война разлучила нас. Из-за опасности меня передали роду Вироновых. Так я стал Алозе Вироновым. Жизнь у Вироновых была непростой, — Алозе горько усмехнулся. — Гаспаро… о, тогда он был невыносим. Он смотрел на меня свысока, считал приблудой и постоянно отталкивал. Мехель же просто игнорировал мое существование. Но все изменилось в тот жаркий полдень за поместьем. Мы столкнулись с тремя парнями из другого великого рода. Они были старше, сильнее и полны ядовитой спеси. Они окружили Гаспаро, смеясь над его честью. Один из них, самый крупный, замахнулся тяжелым кастетом, готовясь размозжить брату лицо. Я не думал о последствиях. Я просто бросился наперерез. Удар, предназначавшийся Гаспаро, пришелся мне прямо в скулу. В глазах потемнело, во рту появился металлический привкус крови, но я не отступил. Я вцепился в обидчика, как бешеный пес, и, несмотря на град ударов, заставил их отступить от моего брата. Когда они ушли, я едва держался на ногах. Вечером отец Вироновых сурово отчитал меня за драку, но когда мы остались одни, Гаспаро подошел ко мне. В его глазах больше не было льда. Он и Мехель положили руки мне на плечи: —Ты — настоящий мужик, Алозе, — сказал Гаспаро тихим, хриплым голосом. — Прости за все. С этого дня мы — братья. Настоящие. Годы шли, я рос, считая себя частью этой семьи. Но в 19 лет… мир рухнул.       Алозе взглянул на стол, где лежала книга: —Я помогал отцу в библиотеке и случайно наткнулся на старую, спрятанную глубоко в архивах книгу. Между пожелтевших страниц лежала фотография. На ней была изображена красивая женщина с грустными глазами, а рядом с ней — молодой Генрих VII. И между ними — маленький ребенок, в чертах которого я с ужасом и восторгом узнал самого себя. Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, оно проломит ребра. Я бросился к отцу Виронову с этой книгой. Мои руки дрожали. Я кричал: кто это? Почему я здесь?! И он не смог больше лгать. Он рассказал мне все: о любви моей матери, о предательстве короля, о том, как мой настоящий отец сам просил Вироновых присмотреть за мной, когда Висперо не смогли. Я смотрел на это фото и чувствовал, как внутри меня что-то умирает и рождается заново. Я — Тюдор. Сын человека, который не захотел меня знать. Я закрыл лицо руками и зарыдал, как ребенок, впервые осознав масштаб своего одиночества… и своей истинной крови. Алозе замолчал, глядя на Сандро, ожидая его реакции.       Сандро был в шоке, понимая, что у Алозе более трагичная история, чем у него. Он смотрел на Алозе с чувством сочувствия и переживания: — Теперь я понимаю твою историю, прости, пожалуйста! — Сандро улыбнулся. — Прощаю, пойдём, Северо и Доменико ожидают тебя! Сандро внимательно разглядывал спокойную спину Алозе, который недавно закончил свой тяжёлый рассказ. Они медленно шли по длинному, гулкому коридору поместья, направляясь к двум массивным дверям, за которыми их ждали остальные. Шаги Алозе были размеренными, но Сандро видел, как напряжены его плечи. Глядя на него, Сандро не мог отделаться от мысли о том, какую колоссальную внутреннюю работу проделал этот человек. Рассказать такое — значит сорвать с себя старую кожу. Сандро понимал: перед ним не просто аристократ, а воин, который пережил предательство родного отца-короля и не позволил этому яду отравить свою душу:

Он мог бы ненавидеть весь мир. Мог бы требовать трон, мстить или просто сломаться. Но он выбрал защищать тех, кто когда-то его отталкивал.

Для Сандро теперь стало ясно: истинное величие Алозе не в фамилии Тюдор, а в том, как он стал Вироновым. Тюдор — это холодное прошлое, тень на фотографии. А Виронов — это живая преданность, это кровь, пролитая за Гаспаро, это любовь к братьям, которая оказалась сильнее любой генетики. Он был настоящим наследником этого рода, потому что заслужил это право не по праву рождения, а по праву верности. И вот они вошли в комнату, где все уже пили чай: — Хм, уговорил, братишка, Сандро вернуться. Кстати, в двух играх Доменико победил, слаб он был только в китайском боевом искусстве! — Гаспаро допил свой чай. — Этому я и не удивлен! — Алозе подошёл к столу. — Спасибо, Даниеле, за приятное общение, и я дам совет: перед тем, как отдавать Северо в ученики, сначала пусть покажет мастерство известным учёным-изобретателям, как Леонардо, чтобы всё-таки убедить живописца! — Я прислушаюсь к вашему совету, и, пожалуйста, всегда принимаем вас. Северо, тебе понравились Вироновы? — спросил Даниеле. — Да, очень, они хорошие аристократы и вежливые! — монотонно ответил Северо, его за правильные слова погладили по голове. — Пойдёмте, братья, я наконец-то хочу попробовать изысканные блюда! — Вироновы усмехнулись и вышли из дома. Даниеле и Джулиано с облегчением вздохнули, а Доменико спросил у Сандро: — Что-то тебе Алозе рассказал? — Кое-что интересное завтра расскажу. А теперь, Даниеле, Северо пора учиться. Только сначала надо умыть, ведь он беспокоился, да, Северо? — Верно, Сандро. Ты подметил. Северо, пойди умойся, а затем почитай книжку, сегодня ты мне почитаешь, хорошо? — спросил Даниеле. Северо со всем согласился и отправился сам в ванную.

***

      Ночью, в просторном кабинете, где никто не мог бы увидеть, на стуле сидел тот, кого вообще не ожидали увидеть. Яков IV Шотландский с недовольством смотрел на песочные часы, ведь он ожидал того, кто мог рассказать о событиях в Савойском герцогстве и Милане. Яков IV Шотландский никогда не славился кротким нравом. Для человека, чья стихия — скачки, артиллерийские залпы и хитросплетения европейской политики, статичное ожидание было сродни пытке. В тишине кабинета звук его пальцев, ритмично постукивающих по дубовой столешнице, казался громче пушечного выстрела. Каждая песчинка, медленно оседающая в часах, раздражала его сильнее, чем нерадивый вассал. Король то и дело поправлял тяжелую бархатную мантию, чувствуя, как внутри закипает гнев. Ждать — значило признавать чью-то власть над своим временем, а этого Яков терпеть не мог. Но вот, тяжелая дверь бесшумно отворилась. В полосе света на пороге возник человек, чей облик мгновенно развеял мрачные тучи на лице монарха. Это был Симоне Боттичелли — личность исключительная, чей статус позволял ему быть желанным гостем как при дворе французского короля Людовика XII, так и в покоях шотландского правителя. Он вошел с той непринужденной грацией, которая дается лишь сочетанием огромного богатства и врожденного благородства. Его одежда, расшитая золотыми нитями, мерцала в свете свечей, а уверенный взгляд выдавал человека, знающего цену своим словам. — Слава Богу, — пробормотал Яков, наконец прекратив свою барабанную дробь по столу. — Ваше появление, Симоне, спасло этот стол от разрушения, а мой разум — от скуки. — Прошу простить моё отсутствие, ваше величество, но осторожность с моим братцем Сандро превыше всего, — Симоне грациозно опустился в кресло, и свет единственной свечи блеснул на его дорогих перстнях.       Яков лишь коротко кивнул, не сводя глаз с собеседника. — Да, твой брат прославился на всю Европу, но оставим это. Ближе к делу: что происходит в землях Сфорца? — Новости стоят того, чтобы их ждать, — голос Симоне стал тише. — Вироновы навестили Даниеле Де Челентано. Я не только видел мальчишку, но и узнал главное: эксперимент удался. Этот малец — идеальный подопытный. В нем нет ни капли лишних чувств. Пустая оболочка, готовая к наполнению. На губах Якова заиграла едва заметная, хищная улыбка: — Такими и должны быть истинные слуги — живое оружие, лишенное воли, подчиняющееся лишь приказу. Что еще? — Вироновы также проверяли моего брата и Доменико Гирландайо. Выяснилось, что Джан Галеаццо Мария Сфорца замышлял недоброе. Наивный юнец хотел, чтобы мой брат или Доменико помогли ему подорвать влияние Людовика Сфорца. Король издал сухой, резкий смешок: — Как предсказуемо. Джан Галеаццо слишком слаб и глуп для короны. Трон по праву принадлежит Людовику — человеку, который знает цену власти и умеет наводить порядок железной рукой. Я помогу ему занять законное место. Это в моих интересах. Есть что-то еще, о чем мне стоит знать? — Через пару лет Северо отдадут в ученики к Леонардо да Винчи. Но будьте осторожны: Леонардо уже присматривается к мальчишке. Похоже, он одержим идеей сделать его живым, вернуть ему то, что стер эксперимент, — ответил Симоне, внимательно наблюдая за реакцией монарха. — Этот да Винчи вечно суёт нос в дела, которые выше его понимания, — холодно отрезал Яков. — Но сейчас он — лишь помеха, которую можно обойти. Ты отлично справился, Симоне. Возвращайся к Людовику, служи ему преданно эти два года и будь моими глазами. Я же приступлю к организации миссии, которая сотрёт нынешнего правителя Милана с политической карты. — Слушаюсь, ваше величество, — Симоне поднялся, склонив голову в глубоком поклоне. — Но заклинаю вас: будьте бдительны с моим братом. За его кистями и красками скрываются упрямство и хитрость, способные спутать любые карты.       Король не ответил. Он медленно поднялся со своего места и повернулся спиной к помощнику, направляясь вглубь кабинета, где тьма была особенно густой. Там, в полумраке, освещаемом лишь умирающим пламенем одинокой свечи, глаза Якова вспыхнули лихорадочным блеском. В этот момент он не просто чувствовал удовлетворение — он чувствовал триумф. В его воображении план, который он вынашивал месяцами, наконец обретал плоть и кровь. Он уже видел, как Джан Галеаццо теряет остатки влияния, а на его место встает Людовик Сфорца — могучий союзник, чья политическая воля и военная мощь станут идеальным инструментом в руках Шотландии. Яков стоял неподвижно, глядя в темноту, словно читал в ней сценарий будущей победы. Старый мир рушился, и на его обломках он собирался воздвигнуть новый порядок, где фигуры вроде Северо будут лишь послушными пешками в его великой игре.