Родственные души

Ёриичи направился в спальню, чтобы вздремнуть. Усталость, смешанная с душевной опустошённостью, тяжело давила на плечи. Он был уверен — или, по крайней мере, пытался себя убедить, — что его вторая половинка не наделает глупостей, пока он отдыхает. Их договор, скреплённый холодным расчётом, казался пока что достаточной гарантией. Пока Ёриичи погружался в беспокойный, полный теней сон, Мудзан оставался в гостиной. Тишина дома, прерываемая лишь потрескиванием догорающих углей в камине, казалась ему невыносимой. Демоны не нуждались во сне так, как люди, и эта вынужденная праздность разъедала его. Сперва он просто осматривался. Затем его внимание — острое, тысячелетнее — привлекли детали. Ящики комода, полки, уголки, где можно что-то спрятать. Частично им двигала скука. Но в большей степени — холодное, ненасытное любопытство. Он должен был узнать больше об этом человеке, с которым его теперь связывала судьба. Понимание врага было ключом к контролю. Он начал с книжной полки. Надеялся найти что-то стоящее — трактаты по бою, исторические хроники, что-то, что раскрывало бы ум истребителя. Но его ожидания разбились о ряды потрёпанных томов. Любовные романы. Сентиментальные истории о долге и чести. Скучно. Предсказуемо. Мудзан закатил глаза при виде особенно яркой обложки с цветами, его брезгливость была почти физической. Именно тогда его взгляд упал на стопку писем, аккуратно перевязанных простой бечёвкой и забытых на нижней полке. Что-то в их непарадном виде, в этом намёке на тайну, привлекло его внимание сильнее любой книги. Он взял связку, тонкие пальцы легко развязали узел. Некоторые конверты были исцарапаны. Не человеческой рукой, а характерными отметинами — следами когтей ворона, крылатого курьера Корпуса истребителей. Значит, это служебная переписка, — тут же сообразил Мудзан. Он выбрал уже вскрытое письмо, аккуратно извлёк сложенный лист и развернул его. Его тонкая бровь поползла вверх. Текст был сухим, формальным, но между строк бушевала буря. Речь шла о каком-то… споре. Серьёзном, принципиальном, от которого веяло ледяной горечью. С кем? Ёриичи упоминал «Aniue». Почтительный, но отстранённый термин для старшего брата. Значит, у его стойкого, непоколебимого истребителя были не самые лучшие отношения с семьёй. С братом. Это открытие вызвало в Мудзане странное, щекочущее нервы чувство — будто он нашёл не замочную скважину, а целую потайную дверь в крепости. Он был так поглощён чтением, пытаясь уловить суть конфликта из скупых, сдержанных фраз, что не услышал первых, осторожных шагов. Лишь лёгкий, предательский скрип половицы позади него заставил всё его существо вздрогнуть. Письма едва не выскользнули из его пальцев. Мудзан повернул голову, готовый столкнуться с взглядом, полным гнева, подозрения или ледяного разочарования. Но вместо этого он увидел Ёриичи, стоявшего посреди комнаты. Истребитель не смотрел на него. Его голова была опущена, глаза крепко закрыты, веки подрагивали в быстрой фазе сна. В его позе не было ни угрозы, ни даже осознания происходящего. Замешательство Мудзана сменилось холодным наблюдением. Он не проснулся. Иначе бы последовала реакция — ярость, вопрос, что-то. Вместо этого тишину нарушал лишь ровный, чуть слышный звук — тихое посапывание, вырывавшееся из груди Ёриичи. Неужели он… ходит во сне? Далекое, почти стёртое воспоминание всплыло в сознании Мудзана. Где-то за века он пролистал какую-то медицинскую или антропологическую книгу, где упоминалось это странное человеческое состояние — сомнамбулизм. Лунатизм. Бессознательное блуждание в мире снов. Его мысли заработали с холодной скоростью. Он быстро, но аккуратно сложил письма, восстанавливая бечёвку так, как будто её и не развязывали, и положил связку точно на прежнее место. Доказательства устранены. Теперь — что делать с самим истребителем? Мудзан осторожно, бесшумно подошёл ближе. Он медленно провёл рукой перед лицом Ёриичи, не касаясь его. Никакой реакции. Веки даже не дрогнули. Казалось, тело двигалось само по себе, слепо и без цели, повинуясь только глубинным импульсам сна. Разбудить? — мелькнула мысль. Но тут же всплыло обрывком то самое правило, выхваченное когда-то из книги: «Не будите лунатика». Первое предложение на странице, выделенное жирным шрифтом, словно предупреждение об опасности. Последствия были неизвестны, а неизвестное в их текущей шаткой ситуации было непозволительной роскошью. Логика подсказывала единственное решение: вернуть Ёриичи в кровать. Мужзан с нехарактерной для него нерешительностью поднял руку и слегка, кончиками пальцев, коснулся его плеча, пытаясь мягко развернуть в сторону спальни. Но вместо того чтобы послушаться направляющему касанию, Ёриичи отреагировал иначе. Его тело, лишённое сознательного контроля, отозвалось на прикосновение инстинктивно, глубинно. Он не отстранился. Он… прижался. Слегка, почти незаметно, но совершенно явно наклонился в сторону Мудзана, ища в его холодном присутствии точку опоры, тепла, стабильности. Мудзан замер. Это не было жестом сознательной воли. Это было что-то другое. Что-то первобытное и безотчётное, прорвавшееся сквозь барьер сна. Связь. Проклятая, навязчивая связь родственных душ, действующая даже тогда, когда разум отключён. В бессознательном состоянии Ёриичи, чья душа была выжжена до тла, инстинктивно тянулся к своему антиподу, к источнику своей новой, чудовищной «целостности». Внезапно, без предупреждения, рука Ёриичи — та самая, что могла рассечь скалу, — стремительно выбросилась вперёд. Мудзан, парализованный неожиданностью, не успел среагировать. Ладонь истребителя вцепилась в его плечо, и короткий, мощный рывок опрокинул демона на спину прямо на мягкий диван. Мудзан вскочил с мгновенной, звериной реакцией, приняв оборонительную стойку, его руки вытянулись вперёд, готовые выпустить кинжалы из плоти. На его обычно бесстрастном лице застыло чистое, немое изумление. Но атаки не последовало. Вместо этого Ёриичи просто… сел рядом. Опустился на диван с той же бесцельной плавностью, с какой и бродил. А потом, словно найдя наконец желанную подушку, беззащитно опустил голову прямо на колени ошеломлённому Мудзану. Мудзан застыл. Это было за гранью любого сценария, который его тысячелетний разум мог себе представить. Он медленно поднял руку, намереваясь оттолкнуть эту непрошеную близость, этот акт бессознательного доверия, который жёг его, как раскалённое железо. Но его пальцы замерли в сантиметре от тёмных волос Ёриичи. Внутри него что-то боролось — древняя, надменная гордость, требовавшая отбросить эту слабость, и холодный, практический расчёт. Он преодолел гордость. Его рука опустилась и легла на голову истребителя не грубо, а с неловкой, почти механической осторожностью. Затем — неуверенное похлопывание. Ещё одно. И это… было приятно. Не эмоционально, а тактильно. Тепло человеческого тела, странное доверие, покойная тяжесть на коленях — всё это создавало непривычное, но не отталкивающее ощущение. Мужзан не был привычен к такой близости. Близость для него всегда была синонимом либо доминирования, либо угрозы. Он не стал отталкивать Ёриичи. Вместо этого, с почти научным любопытством, он призвал своё Искусство Крови Демона. Из его спины, бесшумно и безболезненно, вытянулось одно тонкое, гибкое щупальце. Оно потянулось к книжной полке, обвило корешок первой попавшейся книги и принесло её ему в руку. Ему было всё равно, что это — очередной любовный роман, учебник по садоводству или сборник поэзии. Мысли в его голове выстраивались в холодную, ясную цепь логики. Если я проведу с ним всю вечность… рационально будет наладить приемлемые отношения. Понимание человеческих эмоций из их литературы может быть полезным инструментом. А когда я превращу его в демона… с его навыками и моей кровью… Он взглянул на спящего Ёриичи, чья сила в человеческом облике уже была пугающей. …Он станет сильнее любой из моих Лун. Возможно, сильнее их всех вместе взятых. Идеальный союзник. Не просто инструмент, а… актив. Он открыл книгу и бегло пролистал первую главу. Ёриичи уснул, судя по всему, около часа назад. В таком состоянии, предположительно, ему предстояло пробыть ещё часов семь — всё зависело от качества его сна, нарушенного горем. Значит, у Мудзана было время. Первые несколько глав рассказывали о юной девушке, изгнанной из общества из-за некой «мистической силы», которая заставляла людей видеть в ней чудовище. Мудзан презрительно закатил глаза. — Мистическая сила? Значит, она демон? — пробормотал он себе под нос, раздражённый человеческой склонностью прятать суть за романтичными названиями. Но он продолжил читать. Девушка, скитаясь, встретила другую — светловолосую. Та не увидела в ней ничего дурного и предложила дружбу. До боли банально, — подумал Мудзан, но почему-то не отложил книгу. Сюжет зацепил его холодное, аналитическое внимание. Молодая изгнанница случайно показала свои способности подруге. Блондинка удивилась, но не испугалась — она нашла эту силу прекрасной. Девушки начали сближаться, проводя время вместе, и даже использовали эти «проклятые» способности для игр — поднимали листву, создавали невесомые водовороты из пыли. Идиллия была недолгой. Пока они резвились на опушке леса, их увидел прохожий. Ужаснувшись, он помчался в деревню с криком о «монстре». Вскоре толпа вооружённых вилами и горящими факелами сельчан окружила девочку. Один из них грубо схватил светловолосую подругу, чтобы утащить её «от твари». Девушку тыкали, толкали, оскорбляли. Пламя с факелов лизало края её одежды. Страх, острый и животный, пронзил её. Она поняла: если не действовать сейчас, её либо убьют на месте, либо закуют в цепи. И тогда она призвала свою силу — не для нападения, а для защиты. Мощный, невидимый импульс отбросил толпу. Никто не погиб, но несколько человек покалечились, упав. А один из выроненных факелов упал на сухое сено. Огонь вспыхнул мгновенно, жадно перекидываясь на соломенные крыши. Деревня превратилась в адское пекло. В панике все бросились прочь, спасая свои жизни. Оставшись одна среди хаоса, девушка, заливаясь слезами, огляделась. И увидела свою подругу. Светловолосая девушка стояла неподвижно, её лицо было искажено не страхом огня, а другим, более горьким чувством. Их взгляды встретились. Изгнанница сделала шаг вперёд, протянув руку — немой вопрос, мольба о понимании. В ответ светловолосая девушка медленно, будто во сне, наклонилась и подняла с земли оброненный кем-то короткий меч. Её пальцы сжали рукоять. Лезвие, дрожащее в её хватке, поднялось и нацелилось на ту, что ещё минуту назад была ей ближе всех. — Чудовище… — прошептала она, и в этом шёпоте было больше боли, чем в любом крике толпы. Чёрт возьми. Это зашло слишком далеко для, казалось бы, невинной, сентиментальной истории. Мудзан резко отложил книгу, будто её страницы внезапно обожгли ему пальцы. Но впечатление, странное и глубинное, уже было нанесено. Оно висело в его сознании, как холодный, неотвязный осадок. Он, с неожиданной для самого себя ясностью, увидел параллель. Он был той девочкой-изгоем. Проклятым существом, отринутым миром за саму свою природу. А Ёриичи… Ёриичи был той светловолосой девушкой. Той, что сначала приняла, а потом отвергла. Та, чьё понимание оказалось хрупким, как первый лёд, и разбилось под тяжестью страха и предрассудков. Мудзан знал, что Ёриичи считает его чудовищем. Да кто бы не считал? Он — воплощённая катастрофа. Его руки, его воля, его сама сущность были ответственны за океаны крови. Бесчисленные человеческие жизни. И даже его собственные демоны были частью этого кровавого счёта — ведь это он создал их, он направил их на путь убийств. Они были его продолжением, его ужасным наследием. Его взгляд упал на мужчину у него на коленях. Тот выглядел абсолютно беспомощным, развалившись в неестественной позе: голова на коленях Мудзана, одна рука бессильно свисала с дивана, ноги перекинулись через подлокотник. В этом не было ни грамма той сокрушительной силы, что обрушилась на него на дороге. Только усталость, горе и глубокая, бегствущая от реальности дремота. Мысль, острая и отталкивающая, пронзила Мудзана: ему, возможно, придётся делить с этим человеком не только пространство, но и постель. Всю вечность. Мысль о такой близости, о нарушении последних границ, вызывала у него почти физический ужас. Он ткнул Ёриичи в щеку кончиком пальца — не сильно, скорее с раздражённым любопытством. В ответ истребитель лишь тихонько, по-детски всхлипнул во сне и чуть повернул голову. Мудзан фыркнул. Он не стал будить его. Вместо этого, стряхнув с себя тяжёлые размышления, он дотянулся до полки своим щупальцем, принёс себе ещё стопку книг — уже без разбора — и погрузился в чтение. Он читал не ради сюжета, а чтобы заполнить тишину, чтобы отогнать навязчивые параллели и образы, которые, как он начинал понимать, могли стать пророческими. За окном солнце медленно совершало свой путь к горизонту, окрашивая комнату в тёплые, а затем в длинные синие тени. Мудзан сидел неподвижно, одна рука лежала на раскрытой странице, другая всё так же, почти против его воли, лежала на голове спящего Ёриичи, изредка совершая механическое поглаживающее движение. Он читал, а демон и истребитель, связанные судьбой более прочной, чем любая ненависть, делили тишину наступающего вечера — каждый со своими призраками, каждый на краю пропасти нового, немыслимого будущего. *** Мудзан тихо зевнул, разжав челюсти в беззвучном, скучающем гримасе. Вся эта приторная романтика, с её вздохами и клятвами, начинала давить на мозг тягучей, сладковатой тяжестью. Он смахнул влагу, выступившую на глазах от зевка, и механически перевернул страницу. Третья книга подряд. Сюжеты сливались в одно предсказуемое месиво, но он продолжал читать — не ради удовольствия, а как аскезу, как заполнение пустоты. — У тебя милые клыки. Голос прозвучал тихо, хрипловато от сна, прямо у него над коленями. — Какого хрена?! — Мудзан дёрнулся, книга едва не вылетела из его рук. Он резко опустил взгляд. Вместо страниц он увидел лицо Ёриичи. Тот не спал. Его глаза, всё ещё запавшие от усталости, но теперь ясные, смотрели прямо на него с ленивым, почти глуповатым любопытством. — Как давно ты не спишь? — выдавил из себя Мудзан, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна нота первоначального испуга. — Минут десять, наверное, — Ёриичи ответил просто, как о погоде. — Ты что, блять, просто наблюдал за мной всё это время? Ёриичи лишь слабо пожал плечами и подался вперёд, отрывая голову от коленей Мудзана. Он потер глаза костяшками пальцев, потянулся так, что суставы хрустнули, и выпрямился на диване. — Лунатизм, да? — пробормотал он, и в его голосе прозвучала знакомая, усталая усмешка. — Хе-хе… Бывало. Иногда, вернувшись с задания, засыпал прямо тут, на диване, а просыпался уже в постели… с Утой. Она прозвала меня «спящим медведем». Говорила, сколько бы я ни спал, мне всегда нужно прижаться к тому, кого люблю. Инстинкт, что ли… Он замолчал, и на мгновение в его глазах снова промелькнула тень, прежде чем он снова сосредоточился на Мудзане. Мудзан смотрел на него с абсолютным, нескрываемым отвращением. — Фу, — произнёс он с ледяной, кристальной ясностью. — Это чертовски странно. Его слова повисли в воздухе — грубые, безжалостные, отсекающие любую возможную сентиментальность. Но они были также и щитом, за которым он прятал своё замешательство от этой внезапной близости, от этой случайной исповеди, от образа спящего рядом с кем-то, кого… любишь. От той простой, человеческой нежности, которую он сам только что испытал в роли невольной «подушки» и которая теперь казалась ему чудовищно неловкой. Ёриичи нахмурился. На его лице мелькнула тень — не ярости, а чего-то более усталого и глубокого. Он молча поднялся с дивана, отвернувшись, и его фигура на мгновение заслонила угасающий свет из окна. Мудзан не был экспертом в человеческих чувствах, но даже его, отточенное веками наблюдение за людьми, уловило сдвиг. Резкость его слов, эта грубая отмашка будто задела что-то живое, оставив после себя тихую, щемящую пустоту. Он огорчил его? Не вызвал гнева, а причинил боль? Мысль была новой, неприятной и, что хуже всего, абсолютно непрактичной. Ранить своего… союзника было нерационально. Его взгляд упал на стопку прочитанных книг. Почти машинально, движимый холодным любопытством и смутным импульсом что-то исправить, он схватил одну из них и быстро пролистал знакомые страницы. Его пальцы остановились на той самой главе. Там пожилая женщина жаловалась мужу на стену непонимания между ними. Она не кричала. Она объясняла. Раскладывала перед ним свои чувства, как карты: вот печаль — синяя и тяжёлая, вот гнев — острый и красный, вот любовь — тёплая, но напуганная, вот страх — холодный и липкий, а вот редкие искры счастья. Мудзан читал, и слова, которые раньше казались ему лишь сентиментальным лепетом, теперь обретали странную, методичную ясность. Это был не просто роман. Это была инструкция. Путеводитель по хаосу человеческих эмоций, которые он никогда не стремился понять, но которые теперь, через эту проклятую связь, начали влиять на него самого. Когда женщина закончила, муж в книге не засмеялся и не отмахнулся. Он понял. Он извинился — не за поступок, а за невидение. И затем… обнял её. Не как захват или проявление силы, а как действие, направленное на устранение расстояния, на восстановление связи. Мудзан медленно закрыл книгу. Звук был громким в тишине комнаты, где Ёриичи уже скрылся в глубине дома. Он сидел один на диване, всё ещё хранящем тепло другого тела, и смотрел на дверной проём, в который тот исчез. Он не собирался извиняться. И уж точно не собирался обнимать. Но крошечный аналитический отдел его разума уже начал работу. Если эмоции Ёриичи влияли на их общую стабильность, то их нужно было не игнорировать, а… учитывать. Как переменную в уравнении. Как фактор риска, который можно смягчить. Мудзан наклонил голову, наблюдая из-за спинки дивана, как Ёриичи возится у очага. Тот разогревал что-то в небольшой глиняной миске — густое, пахнущее травами и дымом. Аромат, надо признать, щекотал обоняние, вызывая почти… аппетит. Почти. Но нет, человеческая пища была для него не больше, чем цветная пыль — она не могла утолить ту жажду, что горела в самой его сути. Он снова опустил взгляд на книгу, на ту самую страницу, где женщина говорила с мужем. Его пальцы провели по строчкам, а мысли вертелись вокруг фигуры у огня. Лицо Ёриичи было таким же, как вчера, как всегда — каменная маска истребителя, выточенная дисциплиной и болью. Но Мудзан чувствовал. Через эту навязчивую, живую нить связи в его собственную пустоту просачивалась чужая печаль — не острая, а тлеющая, глухая, как раскалённые угли под пеплом. Ёриичи не просто скрывал эмоции. Он хоронил их за семью печатями, с мастерством, которое… напоминало Мудзану кого-то другого. Этого пустоголового мерзавца Доуму. Только у Ёриичи за маской бушевала настоящая буря, а не зияла бездонная пустота. С странным, почти механическим решением Мудзан поднялся с дивана, не выпуская книги из рук. Он сделал шаг, затем ещё один, пока не оказался в шаге от Ёриичи, на границе света от очага. Ёриичи почувствовал его присутствие и поднял взгляд. Не удивлённый, не настороженный — просто ожидающий. Он молчал, давая Мудзану пространство, которое тот, казалось, занял, но не знал, как заполнить. Мудзан открыл рот. Ничего. Ни звука, ни мысли, которую стоило бы облечь в слова. Он просто стоял, держа перед собой книгу как нелепый щит, пойманный между инстинктивным порывом, подсказанным этой дурацкой связью (что-то сделать, что-то сказать, утешить?), и абсолютной неспособностью понять, как это вообще работает. — Ты… э-э… в порядке? — неловко спросил Ёриичи, почесав затылок. Его голос прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. — Тебе что-нибудь нужно? Он приподнял бровь и снял с огня небольшую кастрюльку, когда её содержимое начало булькать. Теперь Мудзан разглядел — это был простой суп, паривший лёгким овощным паром. Ёриичи аккуратно перелил его в глиняную миску. Простой бытовой жест, полный такой нормальности, что она казалась Мудзану почти вызовом. Мудзан сглотнул, его горло было внезапно сухим. Он заставил себя встретиться взглядом с Ёриичи, с этими выжженными, но всё ещё живыми глазами. — ПРОСТИ. Слово вырвалось резко, громко, почти как приказ, лишённое всякой интонации извинения. Оно просто повисло между ними — неуклюжий, грубый камень, брошенный в тихую воду. — А? Э-э… хорошо… — Ёриичи моргнул, явно ошеломлённый. — Что значит «хорошо»?! — Мудзан аж передёрнулся от раздражения, его собственная неумелость злила его больше всего. — Скажи, что ты принимаешь мои извинения! — Эм… я принимаю твои извинения? — повторил Ёриичи, больше похоже на вопрос, чем на утверждение. — Но… за что ты извиняешься? Мудзан замер, его лицо отразило чистое, немое недоумение. Его слова… разве они не ранили? Разве эта тупая, жгучая печаль, что он чувствовал, не была реакцией на его отвращение и холодность? — Я… Ты был расстроен из-за меня, — выдавил он, чувствуя, как каждое слово даётся с невероятным трудом. На лице Ёриичи промелькнуло понимание, а затем — тень чего-то горького и далёкого. — Это произошло не из-за тебя, — тихо сказал он, отворачиваясь к миске с супом. — Я просто… расстроился из-за воспоминаний об Уте. Это случается. — Ох… Мудзан слегка покраснел — предательский румянец стыда и досады — и скрестил руки на груди в защитном жесте. Он действительно не думал о такой возможности. Его внутренний монолог, его вина, его попытка извиниться — всё оказалось построено на неверном предположении. Это было… унизительно. Ёриичи ткнул его в плечо тыльной стороной ложки, осторожно, почти небрежно, нарушая его самоуглубление. — Хочешь супа? — спросил он, его голос снова стал обыденным, лишённым той щемящей тяжести. — У меня тут осталось. Всё равно к завтрашнему дню испортится. Мудзан перевёл взгляд с лица Ёриичи на половник в его руке, а затем на дымящуюся кастрюлю. Это было не просто предложение еды. Это был жест… какой-то странной, бытовой нормальности. Обычно люди не предлагали ему еды. Обычно они кричали, бежали или умирали. Это был новый, сбивающий с толку опыт. Но он не мог есть это. Его тело отвергло бы это. Он открыл рот, чтобы отказаться, но Ёриичи, кажется, уже прочитал колебание в его позе. — Ничего страшного, если не хочешь, я просто предложил… — Да! — вырвалось у Мудзана громче и резче, чем он планировал. Он поправился, смягчив тон: — Я хочу. Было бы… здорово. — Ох, ладно, — Ёриичи лишь слегка кивнул, как будто предлагал суп соседу, а не верховному демону. Он налил густой, тёмно-красный бульон с плавающими зелёными овощами в ещё одну миску и протянул её Мудзану. Ёриичи сел за низкий столик и принялся за свою порцию, его движения были медленными, методичными. Мудзан же стоял, держа в руках тёплую миску, наблюдая за ним с невольным, странным чувством. На поверхности — почти приятная картина. Но под ней, по той самой нити связи, он чувствовал тупую, ноющую боль, которая никуда не делась, лишь приглушилась на время. Он вздохнул и посмотрел на суп в своей миске. И его осенило. Возможно… это была последняя еда, которую приготовила Ута (или как там её). Остатки прошлой жизни. И если он, Мудзан, сейчас откажется, выплеснет это, проигнорирует… это будет не просто отказ от еды. Это будет ещё одним маленьким осквернением её памяти. Ещё одной каплей в море боли Ёриичи. Меня не волнуют его чувства, — яростно подумал он про себя. Я просто выстраиваю рабочие отношения с будущим союзником. Это стратегия. С новой решимостью, больше похожей на вызов самому себе, он поднёс ложку ко рту и сделал глоток. На удивление… это было вкусно. Не просто съедобно. По-человечески вкусно — тёплое, насыщенное, успокаивающее. Он сделал ещё один глоток. Потом ещё. Возможно, он ошибался насчёт человеческой еды. Возможно, он ошибался и во многом другом. Но в этот момент, стоя в тихой кухне с миской чужого супа, пока его «союзник» молча доедал свой обед, Мудзан впервые за тысячу лет делал что-то не из расчета или силы, а из чего-то другого. Из чего — он и сам не мог назвать. В животе Мудзана раздалось низкое, недовольное урчание. О нет… Ёриичи поднял на него взгляд. — Ты в порядке? — Да, это был не я, — отрезал Мудзан, отводя глаза. — Это была половица. Он демонстративно наступил на ту самую доску. Раздался тихий, сухой скрип, ни капли не похожий на тот влажный, органический звук, что раздался из него. Ёриичи лишь странно на него посмотрел — взглядом, в котором читались и усталость, и капля угасшего уже любопытства. Мудзан допил остатки супа залпом, словно пытаясь смыть вниз и этот позор, и давящую теплоту, которая начала странно булькать у него внутри. Затем он бросил ложку в миску и рванул в коридор. — Мне нужно в туалет! Ёриичи только моргнул, наблюдая, как демон исчезает в темноте. Через мгновение из коридора донёсся глухой удар и сдержанное ругательство — Мудзан по пути на что-то наткнулся. В ванной, захлопнув дверь, Мудзан откинул волосы от лица, изверг обратно всё, что с таким трудом проглотил. Смесь желудочного сока и того самого, теперь уже осквернённого супа. Зачем? — яростно думал он, сплёвывая горечь. Почему я просто не сказал «нет»? Кому есть дело до его чувств?! Но в глубине души, в том месте, куда он не решался смотреть, уже теплился ответ. Это был не расчёт. Это было нечто глупее, нелепее и от этого ещё более невыносимое. В дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Голос Ёриичи прозвучал с другой стороны, приглушённо: — Мудзан? Знаешь, я никогда не слышал о демоне, который пользуется туалетом. Ты серьёзно в порядке? Сердце Мудзана — тот холодный, редко шевелящийся комок в его груди — странно ёкнуло. Он беспокоится. За него. На его губы против воли прокралась слабая, дурацкая улыбка. Он тут же поймал себя на этом, и отвращение нахлынуло с новой силой. Он схватил туалетную бумагу, грубо вытер рот, дернул за цепочку, смывая улики, и сделал глубокий вдох. Но прежде чем открыть дверь, он замер. Помыл руки. Тщательно, как делал бы любой человек. Вытер их насухо. Кивнул своему отражению в потускневшем зеркале, пытаясь вернуть лицу бесстрастность. Когда он наконец открыл дверь, Ёриичи ждал его в коридоре. — К твоему сведению, демоны действительно ходят в туалет! — заявил Мудзан, поднимая подбородок. — Просто это случается… редко. Он прошёл мимо него, стараясь держать спину прямо, и вернулся в основную часть дома. Чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, внимательный, видящий. Ёриичи смотрел ему вслед. Он понял, что Мудзан солгал. Но вопрос был не в том, лгал ли он. Вопрос был в том, зачем ему понадобилось лгать о чём-то столь обыденном, как недомогание? Что он пытался скрыть за этой жалкой, неуклюжей попыткой сохранить лицо?