Родственные души

Воздух в комнате застыл, густой и тяжёлый, будто сама атмосфера впитала его смятение. Ёриичи рухнул на стул, ощутив, как под рёбрами колотится предательское сердце — дико, отчаянно, как птица в клетке. Всего десять минут прошло с тех пор, как он переступил порог, но каждая из них прожигала сознание кислотой сомнений. Перед ним лежал дневник. Просто потрёпанный переплёт и пожелтевшие страницы, а ощущение — будто он держит в руках собственную ложь. Словно краеугольный камень всей его жизни, всей веры в справедливость этого мира, был высечен не из истины, а из удобного заблуждения. «Все демоны…» — эта фраза плясала перед глазами, превращаясь в ядовитую насмешку. — Чёрт возьми, — хрипло выдохнул он, и голос прозвучал чужим. — Чёрт возьми! Пальцы, холодные и не слушающиеся, снова впились в волосы. Он дёрнул — резко, почти с болью, — надеясь, что физическое страдание заглушит адский вихрь внутри. — Кто ты? — прошептал он в кромешную тишину, и в этом шёпоте была вся его растерянность, весь накопленный ужас. Мысли метались, натыкаясь на абсурдные, невозможные версии. — Не демон… Тогда что? Что может быть сильнее? Страшнее? Ближе…? Отчаяние, чёрное и бесформенное, подступило к горлу, сдавив его тисками. Голова гудела. В висках стучала одна-единственная мысль: он не понимает. Не понимает вообще ничего. С глухим, бессильным звуком, в котором была вся ярость и вся боль, Ёриичи ударился лбом о столешницу. Ещё раз. И ещё. Короткие, приглушённые удары в такт его панике. Мир рушился, а вместе с ним — и он сам. Мысли Ёриичи оборвались, разбившись о внезапную волну тепла, что накатила изнутри — удушающе-нежная, успокаивающая. Мудзан был близко. Это знание пронзило его с чёткостью лезвия. И всё же… это тепло было ложью. Лишь физиологическим откликом на присутствие «родственной души», пустой оболочкой без души, без истинного влечения. В этом и заключалась вся мерзость их связи. Кровь буквально застыла в его жилах, когда дверь с глухим стуком распахнулась — агрессивно, бесцеремонно, впустив порыв ледяного ночного воздуха. Этот холодный сквозняк был жёстким напоминанием о реальности, о том, кем он был на самом деле. Ёриичи резко поднял голову, и его взгляд, тяжёлый и обжигающий от внутренней ярости, встретился с фигурой в дверном проёме. И тут его дыхание перехватило от нового, уже чистого отвращения. В руке Мудзана, столь же непринуждённо, как мог нести кто-то другой ключи или газету, была человеческая кисть. Бледная, безжизненная. Словно движимый пружиной, Ёриичи поднялся. Каждый шаг по направлению к своему «судьбоносному спутнику», который с невозмутимым видом пытался стащить обувь, отдавался в висках глухим стуком. Он встал перед ним вплотную, скрестив руки на груди — живой бастион из плоти и презрения. — Что? — раздался голос Мудзана, спокойный, почти ленивый. — Почему ты так на меня смотришь? Звук его голоса действовал на нервы, как скрежет металла по стеклу. Ёриичи, преодолевая рвотный спазм, стремительным движением выхватил холодную, окоченевшую руку из его пальцев. Он не отводил взгляда, подняв эту жуткую добычу между ними, а затем резко ткнул указательным пальцем в сторону Мудзана. — Не смей приносить эту… дрянь в мой дом, — его голос был низким, сдавленным от ярости, в каждом слове слышался лёд и сталь. Мудзан лишь флегматично отвёл в сторону его палец, даже не сдвинувшись с места. — Успокойся, а, — произнёс он с той же раздражающей, всепоглощающей небрежностью, будто речь шла о выборе чая, а не об отрубленной конечности. Ёриичи опустил окровавленную руку и в следующее мгновение грубо вдавил Мудзана в стену. Удар спиной о твердь прозвучал глухо и тяжело. — Ты не будешь так разговаривать со мной в моём доме, — его голос был не криком, а низким, опасным шипением, в котором дребезжала сталь. Мудзан на миг замер, искренне удивлённый этой вспышкой ярости. Но уже в следующий миг его ладонь упёрлась в грудь Ёриичи, отталкивая того с нечеловеческой, спокойной силой. Он отступил на шаг, поправляя помятый рукав с видом оскорблённого достоинства. — Боже, — проворчал он с преувеличенной обидой. — Я уже даже не могу спокойно поесть. — Не смей мне дерзить! — рявкнул Ёриичи, и в его движении не было ничего человеческого — только сокрушающая решимость. Он снова рванулся вперёд, ловя запястье Мудзана. Не сдерживая силы, Ёриичи провёл собственной рукой по острому, как бритва, когтю демона. Кожа рассеклась с тихим щелчком, и тёплая алая струйка тут же выступила на светлой коже. Мудзан замер, его алые глаза расширились от чистого шока. И прежде чем тот успел что-либо предпринять, Ёриичи резко поднёс свою истекающую кровью руку прямо к его губам. — Вот твоя еда, — прошипел он, и в этих словах не было ни щедрости, ни жалости. Это был вызов. Испытание. Акт абсолютного, безумного контроля. — Ты… ты что, с ума сошёл?! — в голосе Мудзана впервые прозвучала трещина, не страх, а ошеломлённое непонимание перед этой иррациональной жестокостью. — Так ты хочешь есть или нет? — повторил Ёриичи, не отводя руку. Его взгляд был ледяным, выжидающим. Мудзан замер, его взгляд прилип к струйке крови. Она была иной — ярче, гуще, её аромат пьянил сильнее любой другой крови, что он пробовал прежде. Что-то внутри него дрогнуло, сломалось. Лёгкая, предательская краска тронула его бледные щёки. Словно в трансе, он обхватил ладонями руку Ёриичи — нежно, почти с благоговением — и провёл языком по ране. Первый вкус ударил в виски, как удар током. Вкус силы, чистой и дикой. Всё его тело мгновенно расслабилось, напряжение испарилось. Он лизнул ещё раз, уже жадно, инстинктивно, полностью поглощённый моментом. В уголке губ Ёриичи дрогнула едва уловимая, тёмная усмешка. Он тут же стёр её, сохраняя маску безразличия, и лишь наблюдал, как демон завершает свой пир. Когда Мудзан наконец оторвался, рана уже не сочилась. Но промыть и перевязать её всё равно стоило. Мудзан медленно разжал пальцы, отпуская его руку, и провёл тыльной стороной ладони по губам, сметая последние капли. В его глазах стояла странная, затуманенная ясность. Прежде чем он что-то успел сказать, Ёриичи заговорил снова: — Хорошо. Но это не всё, — голос Ёриичи был тихим, будто обтачиваемым стальным напильником. Он указал на бледную, отсечённую кисть, всё ещё лежавшую на полу. — Я не хочу видеть, как ты это ешь. Ни здесь, ни за пределами моего дома. Никогда. Ясно? Мудзан скривил губы в раздражённой гримасе. — Тц, да, конечно, — процедил он, делая шаг к выходу, будто инцидент был исчерпан. Но Ёриичи был стремителен, как выпад меча. Его пальцы впились в воротник демона, грубо оттягивая его назад. Сила в этом движении была не просто физической — в ней была вся тяжесть его авторитета. — Я сказал не всё, — прошипел он прямо в ухо Мудзану, а затем снова ткнул пальцем в пол. — Убери за собой. На лице Мудзана мелькнуло дерзкое неповиновение. Он наклонил голову, и в его глазах вспыхнул ядовитый огонёк. — Технически, это ты её туда бросил, — парировал он с притворной невинностью. Воздух в комнате стал ледяным. Ёриичи медленно повернул голову. Он не повысил голос, но каждое слово, что последовало, было острее лезвия. — Мудзан. Одного лишь имени, произнесённого этим тоном — низким, насыщенным абсолютной, не терпящей возражений властью, — оказалось достаточно. По спине демона пробежал неконтролируемый холодок древнего, почти забытого инстинкта. Напряжение испарилось из его позы. — Ладно, ладно… просто пошутил, — буркнул он, уже без прежней бравады. Присев, он быстро поднял отталкивающий «предмет» и, не глядя на хозяина дома, вышел за дверь. Спустя мгновение из темноты послышался лёгкий свист и глухой звук падения далеко в лесной чаще. Может, на неё наткнётся какой-нибудь несчастный путник, может, она станет добычей для зверя… Теперь это была не его проблема. Вернувшись внутрь, Мудзан остановился в дверном проёме. Его взгляд скользнул по комнате, пока не нашёл Ёриичи на кухне. Но затем его внимание привлекло другое: на столе, окружённая хаотичными стопками бумаг, лежала та самая книга — полевой дневник истребителей. Любопытство, острое и почти звериное, шевельнулось в нём. Он бесшумно подошёл и протянул руку… Его запястье было схвачено с такой резкой, сокрушающей силой, что кости хрустнули. Мудзан вздрогнул от неожиданности. Перед ним стоял Ёриичи. На его лице не было ярости — лишь глубокая, мрачная тень. Взгляд, которым он пронзал демона, был тяжелее любых оков. — Мои вещи — не трогай. Без разрешения, — голос Ёриичи с кухни был ровным и не терпящим обсуждений, как приговор. Мудзан закатил глаза с преувеличенным драматизмом, развалившись на диване еще вальяжнее. — Ой, боже, ла-адно, — протянул он, но внутри уже составил карту новых границ: эта книга — табу, а всё остальное, видимо, пока под вопросом. Аромат, плывший с кухни, был тёплым, сложным, по-человечески аппетитным. Для Мудзана он ничего не значил — лишь напоминал о пропасти между их видами. Он мог оценить запах, как аромат дорогих духов, но истинного голода это не утоляло. Плечи демона дёрнулись в ленивом пожатии. «Всё равно было бы противно», — пронеслось у него в голове. Его взгляд, однако, сам потянулся к источнику света и движения на кухне. Там, в обрамлении пара и мягкого света, Ёриичи двигался с сосредоточенной, смертной грацией. Мускулы спины играли под тонкой тканью, руки совершали точные, выверенные движения. В этом была какая-то необъяснимая, гипнотизирующая привлекательность. И тогда, внезапно и сокрушительно, Мудзана накрыла волна желания — не голода, а глухой, физической тоски. Ему с невероятной силой захотелось, чтобы эти руки, сейчас уверенно владеющие ножом и ложкой, обняли его. Чтобы эта сила обернулась не против него, а для него. От осознания собственной мысли по его бледной коже разлился предательский румянец. С рычащим звуком негодования он уткнулся лицом в прохладную ткань диванной подушки, словно пытаясь задохнуться в ней от стыда. «О чём я, чёрт возьми, думаю?!» — кричал его разум. Вся эта система «родственных душ» — обман, биологическая ловушка, принудительный брак без чувств! Но… было нечто большее. Глубже этого навязанного «тепла» клокотала другая связь — тянущая, болезненная, необъяснимо личная. Связь не с мифической «половинкой», а конкретно с Ёриичи. С его яростью, его силой, этой невыносимой, отталкивающей человечностью. Прежде чем он успел распутать этот клубок противоречий, тень упала на него. Ёриичи, закончив готовить, стоял рядом. Без лишних слов он грубо столкнул ноги Мудзана с дивана, заставив того резко сесть и нарушив все его грёзы. Ёриичи сел и поднёс ко рту ложку мисо-супа, чей парок щекотал ноздри. Он внимательно наблюдал, как Мудзан, откинувшись на спинку дивана, рассматривал его трапезу с отстранённым, почти научным любопытством. Тот факт, что демон в его доме не ел человеческую пищу, был странно обнадёживающим, но и подчёркивал пропасть между ними. Интерес Мудзана казался не к еде как таковой, а к самому ритуалу — к человеческой слабости, превращённой в ежедневное таинство. После недолгой паузы Ёриичи откашлялся, привлекая внимание демона, и опустил ложку в почти пустую тарелку с глухим, решительным звоном. Вопрос, давно оттачиваемый в его голове, наконец сорвался с губ, холодный и прямой, как клинок: — Ты прародитель. Источник всей этой… чумы. Так? — Ну, да, — отозвался Мудзан, его голос был ленивым, но в глазах мелькнула тень настороженности. — И что с того? — Как? — односложно бросил Ёриичи, не отводя взгляда. — Как человек становится тем, чем стал ты? Мудзан замер. Его палец перестал барабанить по подлокотнику. Он прикусил нижнюю губу, и в этой маленькой, почти человеческой слабости вдруг проглянуло что-то уязвимое. Стоило ли говорить? Раскрывать самую древнюю, самую болезненную рану тому, кто по определению должен быть его палачом? Но под холодной тяжестью взгляда Ёриичи и тихим гулом их навязанной связи родилось иррациональное, почти предательское желание — выговориться. Возможно, чтобы эта связь из призрачной нити стала хоть чем-то осязаемым. — Я… — его голос впервые звучал без привычной насмешливой обёртки, тихо и ровно. — Всю свою человеческую жизнь я был ходячей смертью. Тело, отказывающееся жить. Врачи шептались, что я не увижу двадцати весен. А когда мне исполнилось девятнадцать… мой лекарь, в отчаянии, испытал на мне новое снадобье. Я не верил, что оно сработает. Оно и не сработало… оно превратило. Он сделал паузу, и воздух в комнате стал густым от невысказанного. — Оно сделало тебя демоном, — не спросил, а констатировал Ёриичи, его голос был лишён осуждения, лишь констатация факта. — Да, — выдохнул Мудзан. — Оно даровало силу, о которой я не мог мечтать, и потребовало взамен… всего. Солнце стало пеплом на коже. А пищей… пищей могло быть только человеческое мясо. Мне пришлось принести в жертву своё человечество, чтобы просто существовать. В комнате повисло молчание. Ёриичи смотрел не на демона, а куда-то в пространство между ними, словно переписывая историю в голове, находя в ней новые, тревожные параллели. — Это… — он искал слово, не желая звучать мягко, но и не в силах остаться полностью чёрствым. — Грустная история. Если так можно выразиться. В этих словах не было ни прощения, ни оправдания. Было лишь мрачное, неудобное понимание того, что даже абсолютное зло когда-то родилось не из тьмы, а из безвыходной, отчаянной боли. Ёриичи опустил взгляд, его пальцы сжали ложку так, что костяшки побелели. Откровение повисло в воздухе тяжёлым, чужим грузом. «Болен… Смертельно болен». Эти слова переворачивали всё. Он всегда видел перед собой Монстра, Источник, Абсолютное Зло. А оказалось, что в самой сердцевине этого зла когда-то билось человеческое сердце, измученное страхом не дожить и до двадцати. Эта мысль была странной, неудобной, как камень в ботинке. Он отставил тарелку, не в силах сделать ещё один глоток. Его взгляд поднялся и нашёл Мудзана. Тот сидел, сгорбившись, уставившись в собственные колени, его обычно уверенные, жестокие пальцы теперь беспомощно теребили ткань штанов. В этой позе не было ни капли величия Повелителя Демонов — лишь сгорбленная тень того юноши, которого предало собственное тело. Внутри Ёриичи что-то дрогнуло, надломилось. Он давал себе клятву — железную, нерушимую — никогда не поддаваться этой навязанной связи, никогда не пускать этого демона дальше порога своего дома и долга. Но сейчас, глядя на эту неприкрытую, древнюю рану, его принципы казались хрупкими, как лёд. К горлу подступило тягучее, тёплое чувство, которого он так боялся — не внезапная страсть, а глубокая, безмолвная жалость и странное, мучительное понимание. Его рука сама потянулась вперёд, будто движимая не волей, а какой-то более глубокой, инстинктивной силой. Он жаждал прикосновения — но прикосновения Уты, её мягких волос, её тёплой, живой кожи, которая пахла солнцем и глицинией. Перед ним же был холод, бледность и тишина, пахнущая сталью и древней пылью. Он замер, его пальцы дрогнули в сантиметре от плеча Мудзана. Борьба длилась одно мучительное мгновение. Затем, с тихим, почти неслышным выдохом, словно прыгая в ледяную воду, он обнял демона. Движение было нерешительным, осторожным, граничащим с отстранённостью. Он просто притянул эту неподвижную, напряжённую фигуру ближе, позволив своему подбородку коснуться макушки чёрных, как смоль, волос. Под его ладонью он почувствовал, как мышцы Мудзана резко, до каменной твердости, напряглись — будто к нему прикоснулись раскалённым железом, а не человеческой рукой. Сердце Ёриичи сжалось в тисках противоречия, где любовь и скорбь сплелись в один тугой, болезненный узел. Если бы Ута видела его сейчас… Он почти физически ощутил её взгляд — тёплый, всепонимающий, без тени осуждения. Она бы мягко улыбнулась и, наверное, шепнула бы то, что повторяла всегда: «Ты должен найти её. Ты должен дать шанс своей настоящей половинке». Она благословляла его на это счастье, даже не зная, какой ценой и в каком обличье оно явится. Предательская влага выступила на ресницах, исказив черты напряжённого лица демона в его объятиях. Мудзан, всё ещё ошеломлённый этим внезапным, необъяснимым жестом, почувствовал эту печаль. Она просочилась сквозь навязанную связь родственных душ не жгучим приливом, а холодной, тяжёлой волной, от которой сжалось его собственное, давно забытое сердце. Он не отстранился. Вместо этого, медленно, почти нерешительно, он позволил своей голове тяжело опуститься на плечо Ёриичи, найдя точку опоры в этой немой буре. — Ты… в порядке? — его голос прозвучал непривычно приглушённо, без обычной колючей брони. Вопрос заставил Ёриичи вздрогнуть. Он резко, почти грубо, провёл тыльной стороной ладони по глазам, смахивая следы слабости, и шмыгнул носом, отворачиваясь. — Да. Всё в порядке, — выдохнул он, но его голос выдавал лёгкую хрипоту. Это была не правда, а щит, мгновенно возведённый между ними снова. Ёриичи прекрасно понимал — его ложь прозрачна, как стекло. Мудзан увидел всё. И то, что демон не стал ни язвить, ни отстраняться, а просто остался в этой хрупкой, неловкой точке соприкосновения, говорило больше любых слов. Романтика была для него пустым звуком, забытой книгой на давно мёртвом языке. Но это… это было утешением. Тихим островком в океане его бесконечного, одинокого существования. Почти бессознательно Ёриичи провёл ладонью по плечу Мудзана, а затем сам опустил голову ему на плечо. Жест был усталым, полным тяжкого доверия. Так они сидели с Утой. Он снова внутренне вздрогнул и мысленно покачал головой. «Остановись. Он — не она. Он — сам по себе. Демон. Существо. Что угодно. Но не её тень». Признать это было больно, но необходимо. Чтобы разорвать петлю воспоминаний, он задал первый пришедший в голову вопрос, вырвавшийся из глубины любопытства и чего-то ещё, более тревожного: — Где… твоя метка? — А? О, — Мудзан слегка повернул голову. — Сбоку, на шее. Поддавшись внезапному порыву, Ёриичи осторожно откинул прядь чёрных волос. Его пальцы на миг замерли, коснувшись холодной кожи. Затем он увидел её. Сердце Ёриичи упало и замерло, будто превратившись в комок льда. Это было солнце. Но не то, дарующее жизнь и свет, а солнце в оковах — стилизованное, с чёткими лучами, опутанное цепью, образующей круг. Символ одновременно и силы, и плена. — Раньше оно было просто… солнцем, — тихо проговорил Мудзан, ощутив его замешательство. — Оно у меня было ещё с человеческих времён, но тусклым. Около двадцати лет назад… оно стало ярче. Чётче. — Двадцать лет… — Ёриичи медленно выдохнул, его мозг лихорадочно складывал невидимые пазлы. Поднялась бровь. — Это примерно время, когда я родился. Погоди… У тебя эта метка родственной души была всю твою жизнь? Но это… это было сотни лет назад. Мудзан на мгновение задумался, его малиновые глаза смотрели в пустоту, словно перелистывая страницы бесконечной летописи собственного существования. — Полагаю, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала странная, почти философская нота, — мне просто было суждено стать бессмертным. Чтобы однажды дождаться тебя. В этих словах не было романтики. Была лишь неумолимая, пугающая логика судьбы, растянувшая нить его ожидания через столетия тьмы, чтобы она, наконец, натянулась здесь, в этой тихой комнате, на шее у демона, в виде солнца в цепях. Мысль Ёриичи застряла в этом образе: солнце, опутанное цепями. Красивый, но пугающий парадокс. — Ты говорил, раньше оно было… обычным? — переспросил он, не отрывая взгляда от узора на бледной коже. — Когда оно изменилось? — Вероятно, — Мудзан задумался, его голос стал отстранённым, аналитическим, — за несколько часов до нашей встречи. Да, почти наверняка. Сердце Ёриичи дрогнуло и замерло, будто его сдавила та самая ледяная цепь. За несколько часов до встречи. Время, когда Ута… когда её жизнь угасла. Значит ли это, что метка — это не символ связи, а клеймо утраты? Знак сломленного сердца, навсегда закованного в траур? Горе, ставшее его второй кожей. Мудзан уловил волну тяжёлых эмоций, исходившую от Ёриичи, и, к своему удивлению, почувствовал смутное желание это волнение унять. Не из нежности, а из какого-то нового, незнакомого ему инстинкта — инстинкта, который противился этой внезапной тишине и печали. — А… а где твоя? — спросил он, намеренно меняя направление разговора. Не говоря ни слова, Ёриичи поднял левую руку и оттянул манжету. На внутренней стороне запястья, там, где прощупывается пульс, лежала его метка. Мудзан наклонился, чтобы рассмотреть. И тут он тихонько фыркнул — короткий, почти неузнаваемый звук, который мог быть смешком. — Думаю, это… логично, — пробормотал он, и в его глазах мелькнуло что-то отдалённо похожее на признание. — Кажется, одна из моих атак выглядит именно так. Ёриичи почувствовал, как на его губы против воли наползает лёгкая, едва уловимая улыбка. Видеть проблеск чего-то, кроме высокомерия, страха или ненависти, на лице Мудзана… это было непривычно. Ново. Он снова перевёл взгляд с опутанного цепями солнца на шее демона на свой собственный символ на запястье. Два знака. Две судьбы. Одна — пленённое светило, другая — стилизованный взрыв, знак разрушительной силы. Они не дополняли друг друга. Они противостояли. Они рассказывали историю столкновения, а не союза. — Странно, — наконец выдохнул Ёриичи, и в этом слове был весь парадокс их положения, вся неразрешимая загадка того, что они, вопреки всему, означали друг для друга. — Что ты имеешь в виду? — переспросил Мудзан, его внимание всё ещё приковано к метке на своём запястье. — Шея — твоё уязвимое место, — тихо произнёс Ёриичи, его голос стал ровным и аналитичным, как будто он изучал схему боя. — Так ведь? — Ну… да, — согласился Мудзан, и в его тоне впервые зазвучала лёгкая, непроизвольная настороженность. — А метка твоей родственной души — прямо на шее. Моя же… — Ёриичи поднял своё запястье, — здесь. На руке, которой я держу катану. В комнате повисло короткое, красноречивое молчание. Мудзан медленно мигнул, а затем его губы искривились в усмешке, лишённой всякой теплоты. — О. Как иронично. Ирония была настолько горькой и совершенной, что от неё свело желудок. Судьба, казалось, не просто свела их, а завязала в изощрённо жестокий узел: его единственная настоящая слабость помечена символом того, кто был рождён и обучен эту слабость находить и использовать. Мысль о том, что ему суждено в конечном счёте убить свою «вторую половину», пронзила Ёриичи ледяной иглой. Он представил на миг — Мудзан, бледный и бездыханный, его алые глаза потухшие, — и внутри что-то болезненно сжалось, протестуя. Нет. Эта картина была отвратительна. Не думая, движимый внезапным, безрассудным порывом защитить, скрыть, оградить, Ёриичи прикрыл ладонью метку на шее Мудзана. Его пальцы были тёплыми на холодной коже. Затем, почти машинально, его рука поднялась и легла на чёрные волосы демона, медленно, задумчиво поглаживая их. Мудзан вздрогнул от неожиданности. — Что ты делаешь? — его вопрос прозвучал не с вызовом, а с чистым, искренним недоумением. — Это… приятно, — тихо ответил Ёриичи, его собственный голос казался ему чужим. — Не знаю… Мне просто нужно… физическое прикосновение. И тут, словно ошпаренный, он резко убрал руку, отвёл взгляд и стиснул челюсть. Он нарушил слишком много негласных границ за один вечер — и границу самого себя в том числе. Прикосновение, которое должно было быть утешением, внезапно стало напоминанием о той пугающей зависимости, что начинала пускать корни в самой глубине его существа. Щеки Мудзана залил лёгкий, предательский румянец. Прикосновение руки Ёриичи, тяжёлой и тёплой в его волосах, было странным, непривычным… и бесконечно умиротворяющим. Оно глушило многовековой рёв инстинктов и тиранию мыслей, оставляя лишь простое, почти детское ощущение покоя. — Можешь… продолжать, — пробормотал он, не открывая глаз, и его голос потерял все острые грани. — Я не против. Думаю, мне тоже этого… не хватало. На губах Ёриичи дрогнула улыбка — не та, что рождается от веселья, а тихая, обретённая в самом эпицентре бури. Он послушно продолжил движение, и в этой немой договорённости было что-то важное. Хрупкое, но настоящее перемирие. Глядя на расслабленную спину демона, Ёриичи впервые попытался увидеть дальше горы его преступлений. Не оправдать, но… понять. Тот, кто стоял у истока всей тьмы, начинался с простого, отчаянного человеческого желания — просто жить. Этот путь обернулся проклятием для тысяч, но отправная точка была удивительно… понятной. В этой мысли не было прощения, но в ней таилось семя того самого опасного чувства — принятия. Он уже собирался задать новый вопрос, как почувствовал под ладонью, как всё напряжение окончательно покинуло мышцы Мудзана. Ёриичи наклонился, чтобы заглянуть ему в лицо. Демон спал. Не притворялся, не бдил, а по-настоящему спал. Его черты, обычно искажённые высокомерием или холодной насмешкой, сейчас были разглажены, почти беззащитны. Дыхание ровное и глубокое. Улыбка на лице Ёриичи стала мягче. Он не прекратил гладить эти чёрные, как ночь, волосы. Возможно, он ещё не привык к этому. Возможно, мир рухнет завтра. Но здесь и сейчас, в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием, он чувствовал не навязанное тепло связи, а нечто иное — странный, непрошенный, но прочный источник утешения. Он сможет с этим жить. С этим противоречием, с этой опасностью, с этой немыслимой привязанностью. Он сможет.