Родственные души

Сознание вернулось к Мудзану медленно и неохотно, словно всплывая со дна тёмного, непривычно спокойного моря. В голове стояла тяжёлая, ватная тишина, а тело ощущало непривычную лень. Где я? Пространство вокруг было чужим. Потом память наладилась: запах дерева, пепла и… человека. Дом. Дом его родственной души. Демон потянулся, и его суставы отозвались тихим, довольным хрустом. Он не помнил, когда последний раз спал — нет, когда последний раз так спал. Глубоко, без снов, без той вечной внутренней настороженности, что стала его второй природой. Сам факт этого погружения в бессознательное был чудом: демонам сон не нужен. Это было чистой человеческой слабостью, которой он вдруг невольно предался. Его взгляд скользнул по комнате. Ничего не изменилось. Почти. Потому что на полу спал Ёриичи. Не на кровати, а на импровизированном ложе из сброшенных на пол одеял и подушек. Он лежал на боку, лицо прикрыто чёрно-красной прядью волос, а дыхание было ровным и глубоким, временами переходя в тихий, посапывающий звук. Мудзан моргнул, медленно протерев глаза. Что? Почему он… тут? На столе, в хаотичном порядке, лежали бинты, склянка с антисептиком и стопки исписанных листов — медицинские принадлежности рядом с беспорядочными заметками. Что происходит? В памяти чётко всплывала картина: он засыпал на диване, втягивая запах дыма и супа, под монотонные поглаживания по голове. С лёгким, почти детским любопытством Мудзан потянулся и ткнул пальцем в голову спящего. Никакой реакции. Забавы ради он ткнул сильнее. Ёриичи вздрогнул, как от удара током. Сон спал с него мгновенно, тёмные глаза широко распахнулись, фокусируясь на лице демона. И в них промелькнула не сонная тупость, а стремительная, животная паника, которая сменилась таким всепоглощающим облегчением, что Мудзан на миг опешил. — Т-ты… жив! — хриплый шёпот вырвался из груди Ёриичи прежде, чем он успел подумать. И следующее, что почувствовал Мудзан, — это внезапное, сокрушительное объятие. Сильные руки обхватили его, прижали к тёплой, дрожащей груди с силой, граничащей с отчаянием. «Разумеется, я жив», — промелькнуло у него в голове с привычным высокомерием, но оно тут же утонуло в волне чистого недоумения. С каких это пор… с каких это пор он…? Мудзан замер. Вся эта тема с родственными душами была такой запутанной. Он не хотел, не готов был отвечать на это взаимностью. Это чувство было навязанным, чужим, как тесная одежда. Но… отталкивать его сейчас казалось невероятно сложным. Всё же, собрав остатки своей отстранённости, он слегка, но неуклонно оттолкнул Ёриичи. — Что ты имеешь в виду? — пробормотал Мудзан, всё ещё не до конца понимая. Но тревога, читавшаяся в каждом движении Ёриичи, начинала передаваться и ему. — Ты проспал целую неделю! — голос Ёриичи сорвался, в нём смешались облегчение, усталость и остатки паники. — Сначала я думал… ну, мило. Но ты не просыпался. Вообще. Теперь всё вставало на свои места. Эти бинты, склянки, беспорядочные заметки… это были не улики какой-то тёмной деятельности, а следы отчаянной, недельной вахты. Мудзан почувствовал, как в горле поднимается странный комок. Он чуть не фыркнул от абсурдности — думал ли Ёриичи, что его, прародителя демонов, можно ранить чем-то настолько простым, как… сон? Но смех застрял, когда он наконец по-настоящему всмотрелся в лицо человека перед ним. Тёмные круги под глазами, краснота век, пронизывающая усталость в каждом мускуле — Ёриичи выглядел так, будто его самого провели через ад. Впервые за многие столетия в Мудзане шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее беспокойство. Не за себя, а за этого истребителя, который внезапно казался хрупким. — С тобой всё… в порядке? — осторожно спросил он. — В смысле… в голове? Ёриичи резко вытер лицо грубым рукавом, вставая. Его тело качнулось, и Мудзан машинально протянул руку, чтобы поддержать, но остановил себя в сантиметре от его плеча. — Всё нормально, — буркнул Ёриичи, отводя взгляд, но его голос выдавал слабость. — Извини. Я просто… вымотался. Немного волновался. — Эм… — Мудзан оглядел беспорядок на полу. — А это что? Ты тут… спал? Ёриичи опустил взгляд на скомканные одеяла, и по его шее разлился предательский румянец. Он выглядел смущённым, пойманным на чём-то глубоко личном. — Я… не хотел подхватить «болезнь родственных душ», — выпалил он, словно оправдываясь. — Вдруг это что-то заразное, что привязало тебя ко сну? Нужно было быть рядом. Наблюдать. И… я не хотел тебя беспокоить. Спать на одной кровати было бы… эм… — он запнулся, не в силах подобрать слова, и просто махнул рукой, завершая мысль в неловком молчании. В его словах не было романтики, лишь грубая, практическая забота и щемящая неуверенность. Этот вид заботы — самоотверженной, лишённой всякого расчёта — был для Мудзана более чуждым и необъяснимым, чем любая магия. Он молча смотрел на помятую постель на полу, на стопки заметок, на истощённое лицо человека, который целую неделю стоял на страже у его постели, боясь не за себя, а за него. И впервые за всю свою бесконечную жизнь ему абсолютно нечего было сказать в ответ. Словно через густой туман, до Мудзана дошла лишь одна суть, прошедшая сквозь все оправдания и неловкие паузы: Ёриичи нужно было быть рядом. Это была не просто бдительность, а что-то глубже, навязчивое. Мудзан подумал, что, возможно, это просто проявление той старой, незажившей тревоги разлуки — той, что осталась после Уты. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, ощущая странный металлический привкус, и тяжело опустился на край дивана. Он точно помнил: засыпал, не укрываясь. А проснулся… укрытым. Этот простой, немой жест заботы, лишённый всякого смысла для бессмертного существа, странным образом коснулся чего-то внутри него. «У меня к нему слабость? — мысль прозвучала с леденящей ясностью. — К истребителю? К мужчине? К… родственной душе?» — Нет, — прошептал он себе под нос, но слово потеряло былую твёрдость. Тем временем Ёриичи поднялся, встряхнул онемевшими руками, словно сбрасывая с себя груз недельного напряжения. В голове у него мелькнула горькая мысль: он уже думал, что потерял свою «половинку» навсегда. По крайней мере, с демоном в этой роли был один проклятый плюс — его нельзя было потерять от простой болезни или старости. — Я волновался, — повторил он уже более ровно, не глядя на Мудзана. — Но раз ты в порядке… и это главное. Мудзан молча наблюдал, как Ёриичи уходит на кухню. На его лице застыла привычная маска — пустая, почти безжизненная. Раньше эта отстранённость Мудзана даже забавляла, но сейчас она почему-то резанула. И в то же время, где-то глубоко в груди, у самого основания шеи, затеплилось слабое, упрямое тепло. Он неосознанно приложил ладонь к своей метке. Она действительно была тёплой. Не просто «солнечной» по смыслу, а физически тёплой, как кожа после долгих объятий. Не обжигающе, а… успокаивающе. С лёгким потрескиванием суставов он поднялся и направился в ванную. Проходя мимо кухни, он мельком увидел Ёриичи. Тот стоял, прислонившись к столешнице, одной рукой сжимая чашку, а другой — листок с какими-то пометками. Взгляд его был устремлён в одну точку, но видел явно не текст перед собой. В этой позе была та же усталая сосредоточенность, что и во время его недельного дежурства. Мудзан заперся в ванной, его взгляд упал на собственное отражение. Волосы были чуть растрёпаны, но это ерунда. Его внимание, почти магнитом, притянулось к шее. Откинув чёрные пряди, он вгляделся в метку. Да, она изменилась. Раньше он не придавал ей значения, но его память — безупречный архив вечности — не подводила. Раньше цепей вокруг стилизованного солнца было больше. Теперь одной не хватало. Одна из петель, казалось, распалась, растворилась в бледной коже. Он упёрся руками в холодную столешницу, впиваясь взглядом в символ. Солнце — это Ёриичи. А цепи… цепи появились после их встречи, почти сразу после смерти его жены. Мысль сформировалась с леденящей ясностью: а что, если эти цепи — не символ связи, а символ плена? Оковы, которыми Ёриичи заковал собственное сердце после потери Уты. Боль утраты, самая сильная из человеческих, по книгам, которые он когда-то пролистывал. Это объясняло бы пустоту в его глазах, эту вечную внутреннюю стужу. Но если цепь исчезает… Разве это не значит, что оковы ослабевают? Что что-то — или кто-то — начинает медленно отпирать эту темницу? Это имело бы смысл. Он не знал, что происходило за ту неделю сна, но знал одно с абсолютной, неопровержимой уверенностью: Ёриичи волновался за него. Не из долга, не из страха, а с той тихой, отчаянной заботой, которой не бывает у истребителя к монстру. Сердце Мудзана, веками бывшее холодным куском камня в груди, вдруг замерло. Не от страха, не от боли. Оно замерло, а затем рванулось вперёд с такой силой, что ему показалось, будто его обхватили невидимые, тёплые руки и прижали к чьей-то широкой груди. Это было невообразимо, немыслимо. Это была… любовь. Он вгляделся в свои алые глаза в зеркале — глаза, что наводили ужас на целые поколения демонов. Он, не знавший любви. Ни ребёнком — когда родители видели в нём лишь обузу. Ни позже — когда болезни и одиночество были его единственными спутниками. Даже став силой, он не знал привязанности, только страх и поклонение. Но сейчас… сейчас он чувствовал её. Настоящую. Глубокую, как трещина в скале, и тихую, как первый луч солнца после долгой ночи. Он был влюблён. В своего истребителя. В свою родственную душу. В человека, который, сам того не желая, начал стачивать цепи вокруг своего собственного сердца. Он стоял, прислушиваясь к непривычному, живому стуку в собственной груди, пытаясь осознать это новое, всепоглощающее и совершенно незнакомое измерение своего бесконечного существования. Как демон, он был олицетворением страха. Перед ним трепетали люди, содрогались истребители, преклонялись другие демоны. Все, кроме одного человека — Ёриичи. Тот никогда его не боялся. Сначала это бесстрашие Мудзан воспринимал как глупое оскорбление, вызов, который нужно сломить. Теперь же… теперь в этом рождалась странная, хрупкая радость. Кто-то видел в нём не только Монстра. Кто-то позволял себе заботиться, нервничать, спать на полу у его постели. Он посмотрел на свои дрожащие руки. А что, если… что, если Ёриичи тоже…? Но тут же, словно ледяная вода, нахлынуло другое чувство — сомнение. Острое, разъедающее. А вдруг это иллюзия? Ты слишком многого хочешь. Он не любит тебя. Это всего лишь навязанная связь, биологическая программа «Вселенной», механизм принудительного спаривания. Его забота — лишь побочный эффект, долг перед этой проклятой меткой, а не… Его нервный внутренний монолог был грубо прерван тихим, но чётким стуком в дверь. Мудзан вздрогнул и замер, уставившись на деревянную панель, словно она могла превратиться в угрозу. Сколько времени он провёл здесь, в плену у собственных мыслей? — Эй, эм… — раздался из-за двери голос Ёриичи, непривычно тихий и с лёгкой неуверенностью. — Я хотел сказать, что ненадолго отлучусь. Мне нужно встретиться с… другом. Мудзан уловил эту странную заминку в голосе, но, увязнув в трясине своих сомнений, не придал ей значения. Возможно, это просто неловкость после недели молчаливого дежурства. — Ну… увидимся позже, — продолжил Ёриичи, его слова звучали как заученная, быстрая скороговорка. — Солнце уже высоко, так что будь осторожен. Не открывай окна. Я… скоро вернусь. В его тоне была какая-то поспешность, будто он торопился уйти, пока его не остановили вопросами. Мудзан молчал пару секунд, переваривая информацию. — Ла-адно, — наконец выдохнул он в ответ, и это прозвучало глухо, отстранённо. Он слушал, как шаги Ёриичи удаляются от двери, потом слышал тихий скрип входной двери и щелчок замка. Тишина в доме сгустилась, став вдруг громкой и давящей. Он остался один. С новым, пугающим осознанием своих чувств, с исчезнувшей цепью на шее и с тяжёлым, холодным комком сомнений на месте только что бившегося так тепло сердца. Тело Мудзана, обычно подвластное лишь его железной воле, вдруг стало чужим — тяжёлым, непослушным, невыносимым. Он медленно сполз по гладкой поверхности двери, пока не оказался на холодном кафельном полу, и бессознательно подтянул колени к груди, приняв позу, которую не позволял себе с тех пор, как был смертным ребёнком. Последние слова Ёриичи отдавались эхом в его голове: «Солнце уже высоко… будь осторожен». Простое, практичное предупреждение. Но в нём содержалось знание. Понимание его самой смертельной уязвимости. И за этим знанием стояла не стратегия, а… забота. Та самая забота, что заставила человека неделю не спать, укрыть его одеялом, говорить с ним так… осторожно. Что этот человек со мной делает? Мысль пронеслась с отчаянием. Он ломал его — не силой клинка, а этой тихой, упрямой человечностью, которая проникала сквозь все его многовековые защитные сооружения. Z Он сжал голову руками, пальцы впились в чёрные волосы. Это сводило с ума. Чувствовать так много, так внезапно, после вечности ледяного спокойствия. Повернув голову, он уставился на душевую кабину. Когда он последний раз… очищался? Не из необходимости — демонам это чуждо, — а ради самого ощущения? Чистота была иллюзией, но иллюзией, которая давала смутное подобие порядка, смывая с кожи невидимую пыль времени и… всего остального. А теперь ему предстояло сидеть здесь взаперти, один на один со своими новообретёнными, оглушающими чувствами и исчезнувшей цепью на шее. Сидеть и ждать, пока тот, кто вызвал этот хаос, вернётся. Мысль о пассивном ожидании была невыносима. Ему нужно было действие. Любое. Процедура. Ритуал. Медленно, словно преодолевая гравитацию, он разжал руки, оттолкнулся от пола и поднялся. Его движения были лишены привычной демонической грации, они были тягучими, почти механическими. Он шагнул к душевой кабине, его взгляд скользнул по кранам. «Почему бы и нет?» — промелькнула в голове пустая, практичная мысль. Если уж заперт здесь, можно провести время с пользой. Он протянул руку, чтобы повернуть кран, и в этот момент его взгляд снова упал на собственное отражение в запотевшем стекле — на того, кто больше не был просто Повелителем Демонов, а стал существом, охваченным бурей, имя которой было Ёриичи. *** Ёриичи постучал в массивную деревянную дверь дома, затерянного высоко в горах. Путь сюда был непростым даже для его тренированного тела, но подготовка истребителя демонов делала преодоление крутых склонов и узких троп привычным делом. После третьего стука дверь отворилась. На пороге стояла невысокая женщина с длинными, струящимися чёрными волосами. Её лицо озарила тёплая, словно бы знакомая улыбка. — Ах, — мягко сказала она, и её взгляд, кажется, на миг увидел кого-то другого. — Как же вы двое похожи. Проходите, проходите. Ёриичи молча кивнул, чувствуя лёгкое смущение от этого сравнения, и переступил порог. Сняв обувь, он осмотрелся. Дом был построен по схожей планировке с его собственным, но атмосфера здесь была иной — светлее, теплее, наполненной тихим уютом, который невозможно было создать просто вещами. Воздух пах древесиной, травами и чем-то домашним, выпечкой, может быть. Хозяйка легко поклонилась. — Я пойду, скажу ему, что вы здесь. Чувствуйте себя как дома, — с этими словами она исчезла в глубине дома. Оставшись один, Ёриичи медленно опустился на диван. Его взгляд упал на пол, где в живописном беспорядке валялись несколько деревянных игрушек — лошадка, мячик, кубики. Сердце Ёриичи сжалось от неожиданного, острого чувства, которое он редко позволял себе испытывать — зависти. Простой, понятной зависти к этой нормальности, к этой возможности создать семью. Но мысль тут же натолкнулась на стену логики. «Двое мужчин ребёнка родить не могут», — холодно констатировал внутренний голос. А если один из них демон? Внезапно в сознании всплыл совершенно абсурдный, вызывающий жар на щеках вопрос: «А может ли… Мудзан…?» Он яростно замотал головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. «Нет, нет и ещё раз нет. О чём я вообще думаю? О демонической… анатомии? Это маловероятно. Невозможно». Его странные, смущающие размышления были прерваны тихими, но уверенными шагами, приближающимися по коридору. Ёриичи повернул голову на голос. В дверном проёме стоял мужчина, всматривающийся в него с такой пристальностью, будто пытался прочитать скрытый текст. Они были похожи — черты, осанка, сам воздух вокруг них. Единственное, что явно отличало Ёриичи, — алое родимое пятно на его лице. Молча, почти синхронно, братья обменялись почтительными, сдержанными поклонами — жест, отточенный годами формальностей и невысказанной дистанции. — С тобой очень трудно связаться, — начал Ёриичи, его голос звучал нейтрально, но в нём вибрировала давняя обида. — На то есть причина, — так же ровно парировал Мичикацу, жестом приглашая брата занять место на диване. — Садись. Они опустились друг напротив друга, разделённые не только годами, но и бездной несказанного. Последний раз они говорили по-настоящему тогда, в лесу, когда младший брат спас старшего от когтей демона. С тех пор оба прошли через огонь и сталь, стали Столпами, встречались на советах Хашира — и каждый раз проходили мимо, отделённые ледяной стеной взаимного непонимания. Ёриичи всегда чувствовал от брата не просто холод, а что-то более тяжёлое — скрытое презрение, которое резало глубже любого клинка. Теперь, глядя на уютный дом, на игрушки на полу, Ёриичи позволил себе лёгкую, чуть грустную улыбку. — Вижу, хорошую ты себе жизнь устроил. — Действительно, — ответил Мичикацу, и его взгляд стал оценивающим, почти аналитическим. Он откинулся на спинку кресла, складывая пальцы домиком. — Я полагаю, ты поступил так же? Ёриичи отвел взгляд. Он знал, что этот вопрос неизбежен. Лгать брату — даже такому далёкому — казалось кощунством, но полная правда была подобна зажжённому фитилю, ведущему к пороховой бочке, где были он и Мудзан. — Да, — произнёс он, тщательно подбирая слова, будто ступая по тонкому льду. — Я встретил свою родственную душу. Но детей… у нас пока нет. В ответ он услышал тихий, сдержанный смешок Мичикацу, который прозвучал не как злорадство, а скорее как понимание какой-то личной шутки. Ёриичи предпочёл проигнорировать его, сосредоточившись на том, что скажет брат дальше. — Я встретил свою вторую половину два года назад, — начал Мичикацу, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая, тёплая нота гордости. — В этом году она подарила нам сына. И… ещё один уже на подходе. — Он сделал паузу, и его взгляд стал чуть острее. — Жаль, что у тебя их ещё нет. Давление в комнате возросло. Этот простой семейный успех стал молчаливым укором, мерилом «нормальной» жизни, которой у Ёриичи не было и, возможно, никогда не будет. — Ну… у нас с этим возникли некоторые… трудности, — с трудом выдавил Ёриичи, чувствуя, как горит лицо. «Трудности» — самое большое преуменьшение века, учитывая, что его «вторая половина» — бессмертный прародитель демонов, для которого сама концепция деторождения, вероятно, была абсурдной биологической диковинкой. В этот момент в комнату бесшумно вошла жена Мичикацу, неся поднос с чаем. Её присутствие на миг разрядило напряжённость. Братья молча взяли по чашке. Ёриичи отпил глоток — напиток был изысканным, согревающим, но вкус был почти потерян для него. Его мысли были далеко, в доме, где сейчас, наверное, в одиночестве находился демон. Поставив чашку на низкий столик со лёгким, но чётким стуком, Ёриичи поднял взгляд. Пора было перейти к сути. — Так… брат, — начал он, и его голос приобрёл деловую, сосредоточенную твердость, отличную от неловкости минуту назад. — Да? — откликнулся Мичикацу, тут же насторожившись. Он уловил перемену в тоне. Светская беседа закончилась. — Насколько обширны твои познания о… — Ёриичи на мгновение замолчал, его взгляд метнулся к дверному проёму, проверяя, не вернулась ли жена брата. Убедившись, что они одни, он наклонился вперёд, и его шёпот стал едва слышным, но отчётливым, как лезвие: — …о демонах? Мичикацу откинулся на спинку кресла, его лицо стало непроницаемой маской аналитической холодности. — Хм… Я изо всех сил старался узнать о них побольше, — ответил он с лёгким, но ощутимым оттенком презрения. — Но это сложно, когда они постоянно пытаются тебя убить. Эти отвратительные существа. Каждое слово, как раскалённая игла, вонзалось в сознание Ёриичи. Он физически ощутил, как кровь приливает к вискам, а пальцы сжимают чашку так, что фарфор мог треснуть. Он понимал рационально — брат говорил о демонах как о виде, о врагах. Но эти слова падали прямо на образ Мудзана — на его молчаливую фигуру на диване, на его уязвимость во сне, на тепло исчезающей цепи. «Отвратительное существо». Это было правдой. И одновременно самой страшной ложью. Он силой воли заставил кипение внутри утихнуть, сделал глоток чая, который теперь казался горьким. «У тебя нет причин злиться. Он не знает». Но горечь и обида — за оскорбление, нанесённое всему виду, к которому невольно принадлежала его «половина», — оставались тяжёлым осадком на душе. — Значит, — продолжил Ёриичи, его голос приобрёл неестественную ровность, — ты никогда не слышал… о том, чтобы человек и демон были родственными душами? Вопрос повис в воздухе, острый и опасный. Мичикацу замер. Он медленно, очень медленно поставил чашку себе на колени, и его пальцы на мгновение сжали фарфор так крепко, что костяшки побелели. В его тёмных, почти идентичных глазах Ёриичи вспыхнуло понимание, смешанное с глубочайшим, леденящим ужасом. Он смотрел на брата не как на собеседника, а как на человека, только что признавшегося в самом немыслимом кощунстве. — Ты хочешь мне что-то сказать, Ёриичи? — голос Мичикацу стал тихим, низким и абсолютно безжалостным. В нём не было любопытства. В нём был только суд. — Нет, нет… — Ёриичи отвёл взгляд, делая вид, что его задумчивость была лишь теоретическим интересом. — Хотя у меня есть подозрения, что такое в принципе возможно. Мне просто было любопытно, слышал ли ты когда-нибудь о подобном. Лицо Мичикацу оставалось непроницаемым, но в глазах читалось холодное отторжение самой идеи. — Я не думал, что это возможно, пока ты мне об этом не сказал… — он сделал паузу, и его следующий голос прозвучал с леденящей искренностью. — Мне жаль всех, кому суждено иметь демона в качестве родственной души. Слова брата упали в тишину, как приговор. Ёриичи почувствовал, как под рёбрами сжимается ледяной ком. — Да… э-э… — он пробормотал, понимая, что любое продолжение этой темы будет самоубийственным. Его настоящая цель визита была иной — проверить брата, отсеять страшную, мимолётную мысль, что Мичикацу мог быть причастен к смерти Уты. Отношения между ними были сложными, но до братоубийственной ненависти, Ёриичи верил, не доходило. — Ну, как там твой первенец? — резко сменил тему Ёриичи, вкладывая в голос всю возможную теплоту. Он тоже приходил сюда, чтобы попытаться навести мосты. Под холодной маской Столпа он всё ещё любил своего брата и сожалел о пропасти между ними. Мичикацу оживился, его подозрения, казалось, рассеялись, уступив место отцовской гордости. Он с удовольствием рассказал о сыне, о его первых шагах, о смехе, который наполнял дом. Но пока брат говорил, Ёриичи не мог отогнать внутреннее беспокойство. «Нет, не Мичикацу. Он не знал об Уте. И даже если бы знал…» Его брат был истребителем. Его оружие — катана, созданная для чистых, смертоносных ударов. Тот ужас, что он увидел… те раны… это было не дело рук мечника. Это было что-то иное, чудовищное и безличное, словно стихийное бедствие. Его брат не был монстром. Монстр, настоящий, ждал его в другом доме. Но тот монстр… тоже не был убийцей Уты. Это Ёриичи чувствовал с новой, мучительной ясностью. «Кто же? Или… что?» — этот вопрос горел в его сознании ярче любого гнева. Его визит к брату не дал ответов о прошлом, но окончательно утвердил в нём одну вещь: он должен докопаться до истины сам. Ради Уты. Ради своего собственного покоя. И, как ни парадоксально, чтобы очистить имя того, кто теперь был его немыслимым, проклятым настоящим.