Родственные души

Путь оказался не из лёгких. Ёриичи, погружённый в собственное оцепенение, с трудом подбирал слова, объясняя дорогу. Но Мичикацу, проявив неожиданное для самого себя терпение, в конце концов благополучно доставил брата домой. Он усадил Ёриичи на диван, вручил ему чашку чая — и с тех пор прошло уже добрых полчаса, а тот лишь безжизненно смотрел на тёплый пар, поднимающийся над керамикой. Мичикацу позволил взгляду скользнуть по комнате. В прошлый его визит здесь царил хаос, но теперь чувствовался слабый, едва уловимый порядок. Появилась возможность разглядеть, как на самом деле выглядит жилище его брата — аскетично, почти пустынно, но с проблесками былого уюта, словно тень от прежней жизни. Однако и ему нужно было возвращаться. К своему дому. К своей второй половинке. И странное, тёплое чувство разлилось у него в груди — он был счастлив. Счастлив не вопреки, а из-за всего этого тяжёлого дня. Потому что сегодня они снова говорили. Пусть сквозь слёзы и боль — но говорили. Ёриичи был его братом, кровью от крови, и эта связь, эта хрупкая нить между ними, оказалась прочнее всех обид. Он был безмерно рад, что она не порвалась окончательно. Он положил руку на плечо Ёриичи, мягко выводя того из оцепенения. Брат устало поднял на него взгляд. И Мичикацу, даже не будучи врачом, за версту увидел глубокие, почти синие тени под его глазами. «В следующий раз обязательно поговорим о твоём режиме сна», — мысленно пообещал он себе — Ну, мне пора, — тихо сказал Мичикацу. — Ты… будешь здесь один в порядке? Ёриичи медленно закрыл глаза, и на его измученном лице расцвела слабая, но самая искренняя за весь день улыбка. — Конечно, буду. Спасибо тебе… за всё, брат. Мичикацу замер на мгновение, его рука медленно соскользнула с плеча брата и опустилась вдоль тела. Почему-то эти простые слова прозвучали иначе всех предыдущих. В них не было прежней отстранённости или вежливой скорлупы. Было что-то… родное. Так, словно Ёриичи и вправду был его братом во всей глубине этого слова. Если это, конечно, вообще имело смысл. — До свидания… — наконец нашёлся Мичикацу. — Увидимся. Ёриичи лишь кивнул в ответ, провожая взглядом, как его старший брат направляется к выходу. Но прежде чем тот скрылся за дверью, Ёриичи окликнул его, голос всё ещё тихий, но с проблеском надежды: — Может… в следующий раз поужинаем вместе? Или что-то в этом роде. Мичикацу обернулся на пороге, и на его обычно строгих чертах расцвела редкая, почти неузнаваемая улыбка. — Было бы неплохо. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Ёриичи остался один. Полная, оглушительная тишина гостиной обрушилась на него, как физическая тяжесть. Он не привык оставаться в этом доме один дольше пяти минут. Даже после встречи с Мудзаном здесь всегда был призрачный образ Уты, её лёгкое присутствие в воздухе. Теперь же — только безмолвие. И тишина, как выяснилось, — это не просто отсутствие звука. Это нечто осязаемое, давящее, и ты не осознаёшь её гула, пока не останешься с ней с глазу на глаз. Ёриичи почувствовал, как по спине пробегает холодок. Его взгляд упал на аккуратно сложенное одеяло на диване. Одеяло Мудзана. Он потянулся к нему с опаской, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и опасному одновременно, затем накинул на плечи и плотно завернулся. Ткань всё ещё хранила едва уловимый, холодный запах — запах лунной пыли, старой крови и чего-то невыразимо чужого. Запах демона. И по этому запаху он скучал до физической боли. Скучал по этому маленькому комочку мрачности, ворчания и неловкой, исковерканной заботы. Почему-то ему казалось, что демон где-то близко. Очень близко. Но, вероятно, это лишь потому, что он сам изголодался по нему до галлюцинаций. Сейчас же был день. До заката — целая вечность. Увидеть Мудзана он сможет ещё очень нескоро… Однако затем краем глаза он уловил движение — две точки кроваво-красного света среди листвы старого дерева в саду. Сначала Ёриичи решил, что это галлюцинация, порождение усталости и тоски. Но сердце сжалось от внезапной паники, и прежде чем разум успел осмыслить, тело уже рвануло к двери. Он выбежал во двор. — Мудзан?! Иллюзии рассеялись в тот же миг. На верхней ветке, цепляясь за кору длинными, бледными пальцами и буквально впиваясь в дерево ногами, висел его демон. Он выглядел не просто неловко — он отчаянно боролся за то, чтобы не сорваться вниз, а его лицо было искажено гримасой концентрации и… боли. — Привет… — донеслось сверху, и голос прозвучал неестественно сдавленно. — Что… что ты, чёрт возьми, там делаешь?! — выдохнул Ёриичи, застыв на месте. Шок парализовал его. Он не знал, смеяться ему, кричать или бежать за лестницей. — Почему ты вообще здесь? — Мне нужно было тебя увидеть, — был простой, прямой ответ, прозвучавший сквозь хруст ветки. Сердце Ёриичи на мгновение дрогнуло от тепла, но тут же, словно раскалённым железом, прижала знакомая обида. Нет, так просто он этого не спустит. Нельзя было сбежать, а потом явиться вот так, словно ничего и не произошло. — Ты всё ещё не ответил на мой первый вопрос, — его голос стал жёстче. — Почему ты там наверху, а не здесь, в доме? Мудзан моргнул, пытаясь перехватиться на скользкой коре. Ёриичи не был уверен, но ему показалось, что на бледной коже предплечья мелькнуло тёмное пятно, похожее на свежий ожог. — Я пытался телепортироваться прямо в твой дом, — сквозь зубы процедил демон. — Но что-то… помешало. Словно стена из огня. Ёриичи резко обернулся к дому, и волна паники накрыла его с новой силой. Если Мудзана не было дома прошлой ночью… то он, Ёриичи, по старой привычке, наверняка зажёг эссенцию глицинии перед сном. Как он мог быть таким ослеплённым, таким глупым? — Я… блять, прости, — вырвалось у него, и в голосе звучала искренняя, почти отчаянная досада на самого себя. — О, — сверху донёсся голос, в котором внезапно проступила нотка нездорового любопытства. — Ты, оказывается, умеешь ругаться? — В определённых, исключительно идиотских обстоятельствах — да! — отрезал Ёриичи и уже бежал обратно в дом, к источнику опасного для демона аромата. Он потушил глицинию с такой яростью, будто пытался задушить собственное опрометчивое прошлое. Может, стоит вообще выбросить этот порошок, раз Мудзан теперь… что? Практически живёт с ним? Мысль застряла где-то между абсурдом и новой, необъятной реальностью. Сделав последний рывок, он вернулся под дерево, запыхавшийся. — Ладно, теперь можешь спуститься? — Нет. Короткое, чёткое, как удар клинка, слово. — Почему нет?! — почти взвыл Ёриичи от накопившегося напряжения. Сверху повисла короткая пауза, а затем прозвучал вопрос, заданный плоским, почти педагогическим тоном: — Что большое, жёлтое и находится прямо сейчас в небе? Мозг Ёриичи медленно, с скрипом, переработал информацию. — Солн… — он начал и резко оборвал. — О… — Ага, — сухо констатировал Мудзан, и Ёриичи явно представил, как тот закатывает свои малиновые глаза куда-то ввысь, к источнику всех своих текущих проблем. Ёриичи на мгновение замер, его мозг лихорадочно прорабатывал варианты. Оставить демона висеть на дереве до заката было жестоко и… совершенно неприемлемо. В голове мелькнула идея — отчаянная, сомнительная, но единственная. Не раздумывая больше, он сбросил с себя хаори и бросил его вверх, к цепляющейся за жизнь фигуре. — Надень это! Хоть как-то прикройся! — Это бесполезно, — донесся сверху усталый голос. — Ткань слишком тонкая. — Мы можем хотя бы попробовать! Давай же! Спорить сил уже не оставалось. Мудзан с трудом накинул широкое полотнище ткани на голову и плечи, создав нечто вроде импровизированного кокона, и начал медленно, мучительно спускаться. В этот момент он мысленно поблагодарил (или проклял) заметную разницу в росте — хаори Ёриичи было на него велико и при должной сноровке могло укрыть почти всё тело от палящих лучей. Каждое движение давалось ценой острой боли; когда Накиме телепортировала его сквозь барьер глицинии, он обжёг руку, и свежая рана пылала огнём, мешая крепко держаться. Ёриичи снизу внимательно следил за этой неловкой, медленной эволюцией, скептически оценивая, понадобится ли его помощь. Ответ пришёл мгновенно и неожиданно: Мудзан, пытаясь перехватиться, сделал неверное движение на ослабленной руке, его нога сорвалась с коры, и он потерял опору. Сердце Ёриичи ёкнуло, прежде чем сработали инстинкты. Он был достаточно быстр. Он ринулся вперёд и поймал демона в тот самый миг, когда тот начал падение, приняв его вес на себя и уклонившись так, чтобы тень от его собственного тела укрыла Мудзана от прямого солнечного света. Они замерли в этой неловкой, спутанной позе — демон, закутанный в чужую одежду, в объятиях человека, который только что спас его от дневного плена. — О боже… С тобой всё в порядке? — выдохнул Ёриичи, всё ещё не отпуская его. — А я выгляжу так, будто со мной всё в порядке? — прозвучал глухой, ворчливый ответ из-под складок ткани. Ёриичи быстро оценил ситуацию. До дома было рукой подать, но даже этот короткий открытый участок под палящим солнцем мог стать для демона фатальным. Раздумывать было некогда. Единственное логичное решение пришло инстинктивно: он крепче обхватил Мудзана, убедился, что хаори укрывает каждую полоску его бледной кожи, и, не слушая начинающихся возражений, поднял его на руки. Игнорируя приглушённое ворчание и попытки вырваться, Ёриичи прижал демона к груди и бросился короткой перебежкой к своему дому, чувствуя, как тот неожиданно легко и хрупко обвис в его объятиях. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь и только тогда позволил себе выдохнуть. Осторожно опустив Мудзана на пол, он попытался снять с него своё хаори, но тут же заметил повреждения. На щеках демона проступили нездоровые красные пятна, будто от сильного жара, а взгляд Ёриичи сразу притянула неестественно скрюченная и почерневшая на одном участке рука. Вопросы роем поднялись в голове, но сейчас было не до расспросов. Вместо этого он бережно подхватил демона снова и отнёс на диван. Он попытался забрать свою одежду, но пальцы Мудзана судорожно вцепились в ткань, словно она была единственным якорем в этом непривычном мире боли и дискомфорта. Ёриичи сдался, позволив ему оставить её. И тогда он просто посмотрел на него. Мудзан лежал, свернувшись калачиком в тёмном углу дивана, весь укутанный в чужое хаори, из которого торчали лишь пряди чёрных волос и кончик бледного, нахмуренного носа. И вся злость, всё негодование, что кипели в Ёриичи ещё несколько минут назад, разом ушли, испарились. Он просто не мог злиться. Не тогда, когда этот древний, могущественный демон выглядел так… беспомощно и невыносимо мило. Он осторожно опустился рядом на край дивана, сохраняя дистанцию, но всем видом показывая готовность быть ближе. Взгляд его снова притянула неестественно согнутая, почерневшая рука. Вопрос, который жёг его изнутри, наконец сорвался с губ: — Что случилось с твоей рукой? Тело Мудзана под хаори сжалось ещё сильнее, словно он пытался спрятать повреждённую конечность от этого пристального, беспокойного взгляда. В его голосе, когда он ответил, прозвучала лёгкая, неловкая досада: — Значит, ты всё-таки заметил? Это просто ожог… пустяки… — Пустяки? — Ёриичи не позволил ему отмахнуться. — Почему она не регенерирует? Я знаю, что солнечный свет замедляет восстановление, но она выглядит точно так же, как в тот момент, когда я тебя поймал. Она даже не начала заживать. Под тканью повисло тяжёлое молчание. Когда Мудзан заговорил снова, его слова были тихими и лишёнными всякой бравады: — У меня нет на это сил. Я… не питался с тех пор, как ты сказал не делать этого в твоём доме. И… возможно, я слегка отравился. Отравился? В памяти Ёриичи всплыла та острая, чуждая волна боли, что пронзила его прошлой ночью через связь. Он списал её на эмоциональный всплеск от их ссоры. И никогда, никогда не подумал бы, что его демон способен на тихое, методичное саморазрушение просто потому, что ему было «плохо». — А кровь? — почти шёпотом спросил Ёриичи, вспоминая свой собственный отчаянный жест. — Та, что я дал тебе? Разве она не помогла? — Помогла, — признал Мудзан, и в его голосе прозвучала усталая благодарность. — Она отогнала самую острую нужду. Но этого было недостаточно. Кровь — это лишь… энергия. Мне нужна плоть. Мышцы. Материя, чтобы восстановить то, что было повреждено изнутри. А её у меня нет. Жалость — острая, щемящая — сжала сердце Ёриичи. Он не хотел причинять ему боль. Но, похоже, каждое его действие, каждое правило и каждое молчание в конечном итоге вели именно к этому. Медленно, почти робко, он положил руку на колено демона, ощущая под пальцами твёрдую ткань хаори и хрупкую кость под ней. — Прости… — выдохнул он, и в этом слове была тяжесть всех невысказанных сожалений. — Дело не в тебе, — отозвался Мудзан, и его голос прозвучал устало, но без упрёка. — Просто… тяга к человеческой плоти уже не владеет мной с прежней силой. Так, как должно бы. — Я не об этом, — мягко поправил его Ёриичи. — Я прошу прощения за всё. Мудзан приподнял голову, и в его малиновых глазах мелькнуло неподдельное, почти детское недоумение. — Что ты имеешь в виду? Ёриичи глубоко вздохнул, сложив руки на коленях, будто собираясь с мыслями для важной исповеди. — Встреча со своей родственной душой… она должна быть самым прекрасным чувством на свете. Как обретение потерянной части самого себя. Но с первой же секунды нашей встречи я… втянул тебя в своё проклятое горе. В свой хаос. — Ты говоришь о деле с твоей женой? — уточнил Мудзан, и в его тоне не было ни раздражения, ни сожаления. — Потому что я не против. У нас была договорённость. Я сдержу свою часть. — Да, но мне не нужно было заключать с тобой сделку! — голос Ёриичи дрогнул от внезапной силы этого прозрения. — Ты моя родственная душа. И я… я даже не имею права злиться на тебя за то, что ты не сказал мне, кто убийца. Ты не обязан был этого делать. Я возложил на тебя бремя, которого не должно было быть. — Дело не в том, что я не хочу тебе рассказывать… — голос Мудзана прозвучал с непривычной, сдавленной искренностью. Он смотрел куда-то мимо Ёриичи, в пространство. — Я запаниковал. И… по правде говоря, я даже не собирался тебе это говорить, но… я не могу найти того демона. Того, что убил твою жену. Тишина наполнилась этим признанием, тяжёлым и неудобным. — Ох… — Ёриичи прошептал, и его сердце сжалось от новой, странной боли — не за себя, а за демона, который взял на себя неподъёмное обещание и теперь мучился от невозможности его сдержать. — Всё равно… я сожалею. Он не смог сдержаться. Порыв, сильнее разума, заставил его обнять Мудзана — этот свёрнутый клубок напряжения и боли под тканью. Демон весь вздрогнул, его тело окаменело в протестующем, неестественном положении. Ему это категорически не нравилось. — Мне не следовало просить свою родственную душу… помогать мне найти убийцу моей жены, — прошептал Ёриичи ему в ухо, в самую суть его смятения. — Я же сказал, что всё в порядке! — вырвалось у Мудзана резко, почти сердито. Он резко стряхнул с себя хаори, словно сбрасывая и это объятие, и груз чужих сожалений. Его малиновые глаза сверкнули раздражением, когда он отстранился. Но теперь, когда он больше не был скрыт тканью, Ёриичи смог увидеть его. По-настоящему. Он внимательно изучал его черты — резкую линию скулы, разрез глаз, тонкие, вечно поджатые губы. Мудзан был… поразительно красив. Не так, как он запомнил в пылу первой встречи, а иначе — какой-то холодной, вневременной, почти трагической красотой, которая заставляла сердце биться чаще. В груди Ёриичи бушевал вихрь эмоций: вина, жалость, горечь утраты… Но главная, та, что поднималась со дна, сметая всё на своём пути, была любовь. Острая, неизбежная, пугающая. Он никогда не забудет Уту. Её образ навсегда останется светлой, болезненной зарубкой на его душе. Но он знал — она хотела бы, чтобы он жил дальше. Чтобы он снова научился дышать полной грудью. И он больше не мог скрывать это. От себя. И уж тем более — от него. — Мудзан… — голос Ёриичи прозвучал тихо, но в нём была стальная решимость. — Можно тебя кое о чём спросить? Демон медленно моргнул, его алые глаза сузились. Непривычная мягкость, звучавшая в тоне Ёриичи, заставляла его настораживаться. Он слегка отстранился, создавая между ними невидимый, но ощутимый барьер. — Полагаю… да, — ответил он с осторожностью, будто ожидая подвоха. — Если бы у тебя был выбор… — Ёриичи сделал паузу, собираясь с духом, его взгляд был непоколебимо устремлён на демона. — Ты бы предпочёл никогда не иметь родственной души? Или… остаться со мной? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар из засады. Мудзан замер. Его разум, всегда быстрый и расчётливый, на мгновение опустел. Он никогда не позволял себе думать об этом. Без этой связи он был бы сильнее? Несомненно. Свободнее от этой мучительной уязвимости, от этой боли, которая отражалась в нём, как в зеркале. Но… Но тогда не было бы и этого. Этих тихих вечеров. Этого странного, терпеливого присутствия, которое не требовало ничего, кроме самого его существования рядом. Не было бы того, с кем можно говорить, не ощущая ледяного страха или слепого поклонения в ответном взгляде. Не было бы Ёриичи — человека, который видел в нём не только Короля Демонов, а что-то ещё. Что-то, что заставляло просыпаться в его окаменевшей душе совершенно иные, забытые чувства. И тогда, с ужасающей, ослепляющей ясностью, Мудзан понял. Он всё это время был влюблён. Глупо, безнадёжно, вопреки всякой логике и собственной природе. Влюблён в этого упрямого, слишком доброго, бесконечно терпеливого человека. И это осознание смыло все возможные слова. Он не знал, как ответить. Ни один язык, человеческий или демонический, не мог вместить этот хаос. Поэтому его тело ответило за него. Медленно, почти нерешительно, он наклонился вперёд, преодолевая ту самую дистанцию, что только что установил. Их взгляды встретились, застыли на мгновение — и тогда Мудзан закрыл глаза и коснулся его губ своими. Это был не поцелуй в привычном понимании. Это было молчаливое признание. Ответ, высеченный не в словах, а в тихом, хрупком прикосновении. Ощущение было тёплым, живым, пульсирующим — совсем не таким, как холодная плоть демона, к которой он привык. Ёриичи сначала замер от неожиданности, но через долю секунды его разум уступил нахлынувшему потоку чувств. Его руки нашли талию Мудзана, мягко, но властно притягивая того ближе, углубляя поцелуй из робкого касания в нечто большее — в диалог, в обещание, в долгожданное признание. Они оба ждали этого момента, сами того не осознавая. И теперь, когда плотины рухнули, это было подобно глотку чистой, ледяной воды для души, изнывающей от жажды. Ёриичи приоткрыл губы, позволив языку скользнуть в встревоженную, прохладную глубину рта Мудзана. И демон ответил — сначала с опаской, потом с нарастающей, отчаянной жадностью. Их языки сплелись в немом, страстном танце, слюна смешалась, стирая последние границы между «его» и «его». Мудзан обвил шею Ёриичи здоровой рукой, вцепившись в него с силой, которая говорила не о силе, а о потребности. Он прижался к его груди всем телом, ищущим тепла и опоры в этом головокружительном водовороте. Это было то, чего ни один из них не мог представить, не смел даже допустить в самых сокровенных мыслях. Но сказать, что им это нравилось, — значило не сказать ничего. Это было больше, чем наслаждение. Это было спасение. На мгновение весь мир — с его болью, потерями, бесконечным поиском — исчез. Остались только они, и казалось, они парили где-то за пределами реальности, на своём собственном, сияющем небе. Ёриичи давно не знал ничего подобного. Он забыл, каково это — быть желанным, каково — желать самому, с такой всепоглощающей силой. Забытая жажда вырвалась наружу, и он резко, почти болезненно, сжал талию Мудзана сильнее, прижимая его так близко, будто пытался вобрать в себя. От этого внезапного, жадного, собственнического прикосновения низкий, сдавленный стон вырвался из груди демона и был поглощён их поцелуем. Между ними теперь не было ничего — ни страха, ни злобы, ни сожалений. Они были пригвождены друг к другу, сплавлены воедино этим немым, пламенным диалогом. — Эй, я просто хотел спросить… тебя… кое о чём… Дверь дома Ёриичи с тихим скрипом отворилась, и на пороге замер Мичикацу. Его взгляд, привыкший отмечать малейшие детали, в одну секунду зафиксировал картину, от которой мозг на мгновение отказался обрабатывать информацию. На диване, его брат был слит в страстном поцелуе с… с тем самым демоном. С Мудзаном Кибуцудзи. Две фигуры резко, как обожжённые, отпрянули друг от друга. В воздухе повисла густая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием. На лице Ёриичи читалась смесь шока, смущения и… странного, почти вызова. Мудзан, обычно непроницаемый, отвернулся, его бледные щёки отливали нездоровым румянцем, а пальцы судорожно вцепились в край дивана. Мичикацу медленно моргнул, его лицо оставалось бесстрастной маской, под которой бушевала настоящая буря. Он сделал шаг вперёд, и дверь с тихим щелчком закрылась за его спиной. — Я… что-то прерываю? — его голос прозвучал нарочито ровно, но в нём вибрировала сталь.