Родственные души

После того как брат застал их на месте преступления, в воздухе повисла напряжённая тишина, которую первым не выдержал Мудзан. Изнеможение от пережитого дня, солнечных ожогов и эмоционального шторма наконец сломило его. Его сознание отключилось почти мгновенно, тело обмякло на диване. Ёриичи, всё ещё с пылающими щеками, бережно подхватил его, отнёс в спальню и уложил на общее ложе, накрыв прохладным одеялом. Пусть спит. Пусть залечивает раны — и физические, и душевные. Затем он направился на кухню. Механическими движениями заварил два чая — один с крепким зелёным чаем для себя, другой с более мягким для брата. Теперь они стояли друг напротив друга в тесном кухонном пространстве, сжимая в руках фарфоровые чашки, от которых исходил обжигающий жар. Неловкость висела между ними плотным, почти осязаемым туманом. Мичикацу молчал. Он вернулся с самым мирным и искренним намерением — спросить, могут ли они, наконец, стереть годами копившееся отчуждение и начать общаться по-человечески. А застал… это. Его мозг всё ещё отказывался складывать разрозненные фрагменты в целостную, приемлемую картину. На его обычно бесстрастном лице застыло выражение глубокой, почти травмированной растерянности. Ничего предосудительного, в сущности, не произошло — двое мужчин целовались, и только. Но это был его брат. И это был Мудзан. Кибуцудзи. И эти два факта в его сознании отказывались соединиться, порождая тихий, внутренний хаос. Ёриичи неловко улыбнулся, поставив свою уже пустую чашку на стол со слишком громким, звенящим стуком. Звук разорвал тишину, как выстрел. — Тебе… наверное, пора идти… — произнёс он, и в его голосе прозвучала отчаянная надежда на то, что брат просто исчезнет, не задавая вопросов. Честно говоря, Мичикацу этого было более чем достаточно. Каждая клетка его тела рвалась прочь из этого дома, из этой невозможной реальности. Но долг, вежливость и какая-то исковерканная забота удерживали его на месте. Слишком резкий уход сейчас выглядел бы как осуждение. А он ещё сам не понял, что чувствует. — Да… — он кивнул, голос звучал глухо. — Пока. Ёриичи молча наблюдал, как брат ставит на стол почти полную, остывшую чашку, разворачивается и решительно направляется к выходу. Рука Мичикацу легла на ручку двери, он уже собирался сделать последний шаг в знакомый, упорядоченный мир, но замер. Плечи его напряглись. Он обернулся, и его взгляд, тяжёлый и невыносимо прямой, снова упал на Ёриичи. — Ещё кое-что… просто из любопытства. Не будет ли… — он сделал крошечную, но красноречивую паузу, — демонических младенцев? Лицо Ёриичи вспыхнуло таким ярким румянцем, что, казалось, осветило всю кухню. — ЧТО?! НЕТ! — вырвалось у него почти на октаву выше обычного, в голосе звучали и шок, и дикое смущение. — Просто интересно… — невозмутимо бросил Мичикацу, как будто обсуждал погоду, и вышел за дверь, наглухо захлопнув её за собой. Ёриичи остался стоять посреди кухни в полнейшем, оглушающем замешательстве. Он уже обсуждал этот… биологический аспект с Мудзаном. Тот лишь пожал плечами: демоническое воспроизводство было тёмной, неисследованной территорией даже для него. Никто никогда не фиксировал подобного. Демоны создаются, а не рождаются. Но теперь этот абсурдный вопрос висел в воздухе, заражая пространство совершенно новой, сюрреалистичной тревогой. Он вытер лоб тыльной стороной ладони. «Прекрати. Просто перестань об этом думать. Это не имеет значения». Но разве не имеет? Мысль, раз выпущенная на волю, уже не желала уходить. Он машинально поставил посуду в раковину, громко включил воду. Он действительно не знал, что делать со всей этой ситуацией. Они с Мудзаном… что теперь? Они встречаются? Это было больше, чем просто поцелуй. Они были в шаге от… от чего-то гораздо большего, когда вошёл Мичикацу. И теперь это невысказанное «что-то» висело между ними, смешанное со стыдом, страстью и этим дурацким вопросом о потенциальном… потомстве. Ёриичи покачал головой, пытаясь рассеять наваждение, и с силой принялся тереть чашку тряпкой, как будто в чистоте фарфора мог найтись ответ на все невысказанные вопросы, терзавшие его душу. — Я… я знаю… Ёриичи вздрогнул так сильно, что фарфоровая чашка чуть не выскользнула из его мокрых пальцев и разбилась о дно раковины. Голос прозвучал из темноты коридора — тихий, хриплый, но наэлектризованный такой силой, которой в нём сейчас быть не должно было. На мгновение Ёриичи подумал, что напряжение дня свело его с ума и он начал слышать голоса. Но нет — в дверном проёме, опираясь о косяк, стоял Мудзан. Он выглядел… ужасно. Бледнее обычного, с глубокими тенями под глазами, которые казались ещё более алыми на фоне бескровного лица. Раны на руке и щеках затянулись лишь частично, оставив после себя розоватые, воспалённые следы. Но не это заставило сердце Ёриичи упасть. Демон не должен был так быстро приходить в себя. После таких травм и истощения он обычно погружался в сон на несколько дней, а то и недель. — Мудзан! — воскликнул Ёриичи, бросая тряпку и стремительно пересекая кухню. — Что ты делаешь на ногах? Тебе нужен отдых! Ты ещё не оправился! Он попытался аккуратно, но настойчиво взять демона под локоть, чтобы проводить обратно в спальню, но тот резко дёрнулся, вырвавшись из его хватки. — Нет! — в голосе Мудзана прозвучала незнакомая Ёриичи резкая, почти лихорадочная решимость. — Я знаю, где он! — Ты… ты имеешь в виду того демона? — Ёриичи замер, и мир вокруг на миг поплыл. — Мудзан, слушай меня. Всё в порядке. Мне не нужно это прямо сейчас. Тебе не нужно беспокоиться о моих проблемах. Единственное, о чём ты должен беспокоиться сейчас — это отдых. Иди, ляг. Мудзан сердито, почти яростно ткнул длинным пальцем в воздух перед лицом Ёриичи. Острый синий ноготь, похожий на осколок льда, коснулся кожи под его подбородком, заставив того отстраниться. — Дело не только в тебе! — прошипел демон, и в его глазах горел холодный, ясный гнев. — Он… он никогда не говорил мне, что не переносит глицинию! Слова повисли в воздухе, несущие в себе новый, леденящий смысл. Ёриичи на миг ошеломило, но затем разум прояснился. Конечно. Это же Мудзан. Для него мир делится на сильных и слабых, на полезные инструменты и скрытые угрозы. А слабость — особенно та, что была умышленно скрыта от него, — это не просто оскорбление. Это акт высшего предательства, требующий немедленного возмездия. Охота теперь велась не только ради Ёриичи. Она велась ради его собственной, демонической чести. Понимание этого не сделало ситуацию менее тревожной, но дало Ёриичи точку опоры. Вместо того чтобы спорить, он мягко, но твёрдо обнял Мудзана за плечи, чувствуя, как тот дрожит от смеси истощения и ярости, и мягко, но неумолимо повёл его обратно в сторону спальни. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Но сейчас ты не в состоянии ничего сделать. Посмотри на себя. Демон действительно ослабевал на глазах. Его шаги стали заплетаться, а ярость уже не могла подпитывать иссушенное тело. Ему отчаянно требовался отдых. Или… другая форма подкрепления, о которой Ёриичи предпочёл даже не думать. Один вариант был определённо предпочтительнее другого. — Смотри, я найду этого демона, — решительно сказал Ёриичи, садясь на край кровати. — Но мне нужно знать: где он? Мудзан только застонал, его силы окончательно оставили его. Он плюхнулся лицом в подушку, и его слова прозвучали приглушённо, как бессвязный бред: — Ммкей ана… — Хм? — Ёриичи наклонился ближе, стараясь разобрать. — Таки хана! — демон выдохнул с раздражением, будто объяснял очевидное ребёнку. — Деревня, в которой ты был раньше. Ёриичи на мгновение задумался, пытаясь сопоставить этот набор звуков с каким-либо известным ему местом, но тщетно. Он просто мягко похлопал демона по спине, чувствуя, как то напряжённое тело наконец начинает расслабляться под его ладонью. — Хорошо… Спасибо. В ответ донёсся лишь неразборчивый, сонный звук: — Ммф… Ёриичи проигнорировал тихое ворчание и встал с кровати. Он подошёл к стене, где висела его катана, и с привычным, почти ритуальным движением вынул клинок из ножен. Холодная тяжесть оружия в руках заставила забыть о мучительных дилеммах. Если Мудзан так настаивает… если он сам этого хочет… то да, ему следовало пойти. И попытаться положить конец этому кошмару. Память, как волна, нахлынула на него. Образ Уты — невинной, светлой, любимой. Она, как и бесчисленное множество других, не заслужила такой жестокой, бессмысленной смерти. И это было справедливо — не просто справедливо, а необходимо — чтобы тот, кто её отнял, ответил за это. Чтобы Ёриичи отомстил не только за неё, но и за всех, чьи голоса были заглушены тем же лезвием. Он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на демона, оставшегося в его постели. Плечи Мудзана наконец обмякли, дыхание выровнялось — казалось, он погрузился в глубокий, тяжёлый сон, из которого его не так-то просто будет вытащить. Ёриичи снова подошёл к кровати, положил руку ему на спину — твёрдый, но успокаивающий жест. Затем откинул прядь чёрных волос, падавшую на его бледный лоб, и, наклонившись, коснулся губами его кожи в нежном, почти благословляющем поцелуе. Но когда он закрыл глаза, чтобы мысленно попрощаться, под веками вспыхнул яркий, обжигающий жёлтый свет. Ёриичи медленно открыл их, ожидая, что видение исчезнет. Оно не исчезло. На шее Мудзана, там, где обычно скрывалась под воротником его метка, сияло солнце. Оно было не тусклым, как раньше, а ослепительно ярким, насыщенным, как расплавленное золото. И… разве раньше его не опутывали тонкие чёрные цепи? Теперь их не было. Осталось только чистое, мощное, необузданное светило. Это было что-то новое. Что-то, изменившееся. И это изменение, этот всплеск света в самом сердце их связи, лишь разожгло в Ёриичи решимость до белого каления. Теперь он шёл не только за местью. Он шёл, чтобы очистить путь для этого нового, яркого солнца, что зажглось в его жизни. Он нерешительно переступил порог своего дома, ощущая, как каждая клетка тела протестует против этого ухода. Оставлять свою вторую половинку сейчас, в таком состоянии, казалось предательством. Но упускать нить, которую Мудзан ценой собственного истощения нащупал во сне, было бы глупо и опасно. Он заставил себя сделать первый шаг, затем второй. Дорога в деревню отпечаталась в памяти неизгладимо — каждый поворот, каждое дерево казались частью того кошмарного дня. Он уже отходил от дома к опушке леса, откуда начиналась тропа, когда взгляд его упал в сторону. На небольшой, ухоженной поляне, под сенью старой вишни, стоял скромный камень. Могила Уты. Ноги сами понесли его туда. Возможно, ему станет спокойнее, если он скажет хоть слово. Хотя бы тому, что от неё осталось. Он сорвал у края поляны белый полевой цветок — простой, нежный, похожий на неё саму. Опустившись на колени перед холодным камнем, он наклонился вперёд, и слова полились сами, тихие и надтреснутые: — Ута… прошло так много времени. И столько всего случилось. Я… не знаю, делаю ли я правильный выбор. Он механическим движением отщипнул головку цветка от стебля и положил её в центр плиты, на уже увядшие лепестки прошлых посещений. — Я никогда не думал, что всё обернётся именно так. Иногда мне кажется, что каждое моё решение — ошибка… И моя родственная душа… я встретил её. Но она — демон. Он замолчал, сжимая в руке оставшийся стебель, чувствуя его хрупкость. — Я знаю, как это звучит. Ужасно. Неправильно. Но… он не такой уж плохой парень. На самом деле. Запутанный, злой, эгоистичный… но в нём есть что-то… — голос Ёриичи дрогнул. — Что-то, что заставляет меня хотеть быть рядом, несмотря ни на что. И я боюсь, что, поступая так, я предаю тебя. Предаю нашу память. Ёриичи почувствовал, как горячие слёзы подступают к глазам, сдавливая горло. Он отвёл взгляд от камня и уставился в зелёную чащу леса. И тут его осенило: а что бы сделал Мудзан, увидев его сейчас, плачущим у могилы другой женщины? Смог бы демон найти в себе что-то, отдалённо напоминающее утешение? Или же его бы раздражала эта человеческая слабость, эта привязанность к праху? Ёриичи хотел верить, что тот не будет жесток. Но уверенности в этом не было. Их связь была слишком новой, слишком хрупкой, чтобы выдержать вес такого призрака. Он резко тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и поднялся на ноги. Пыль с колен осыпалась обратно на землю. Его жена обретёт покой, когда это свершится. Он в этом не сомневался. По крайней мере, ему нужно было в это верить. Убийство того демона должно было стать ключом, который закроет одну дверь в его душе, чтобы другая могла открыться настежь. Он знал все мудрые изречения: месть не воскресит мёртвых, не залатает дыру в сердце, не вернёт прошлое. Но для него это был не просто философский вопрос. Это было практическое, почти гигиеническое действие. Он переформулировал цель в своём сознании: это не месть за Уту. Это ликвидация опасного хищника, который уже отнял одну невинную жизнь и наверняка отнимет ещё. Он — истребитель демонов. Это его долг, его ремесло, смысл его существования долгие годы. И сейчас долг и личное желание наконец-то совпали, слившись в одно твёрдое, неоспоримое намерение. С этим знанием, холодным и ясным, как лезвие его катаны, Ёриичи окончательно выпрямился. Он бросил последний, прощальный взгляд на белый цветок на камне, развернулся и шагнул на тропу, ведущую вглубь леса. Навстречу деревне. Навстречу демону. *** Мудзан лежал на кровати неподвижно, уставившись в потолок. Ощущение было тяжёлым, липким — осознание собственной ошибки. Рассказывать Ёриичи о видении из сна было глупо. Это было равносильно тому, чтобы повесить на того мишень с неоновой надписью: «Цель здесь». Но страх — иррациональный, жгучий страх, что Ёриичи снова исчезнет в погоне за призраком, не сказав ни слова, — оказался сильнее осторожности. Он выпалил информацию, как только пришёл в себя. Теперь же его грызло другое предчувствие. Ему следовало пойти с ним. Встать рядом, стать тенью и щитом. Но его тело, лишённое необходимой подпитки, предательски отказывалось служить. Каждая мышца была налита свинцовой слабостью. Он чувствовал себя… человеком. Хрупким, беспомощным, прикованным к постели. И эта слабость злила его больше всего. С трудом поднявшись, он сел на краю кровати, чувствуя, как мир немного плывёт перед глазами. Взгляд его блуждал по комнате Ёриичи — аскетичной, чужой — и остановился на его собственной небольшой сумке. Он притащил её сюда, пытаясь создать подобие личного пространства в этом человеческом гнезде. Он потянулся, засунул руку внутрь и нащупал среди немногих вещей то, что искал: несколько склянок, пакетиков с высушенными компонентами, миниатюрные весы. Его «исследовательские принадлежности». Он давно не занимался этим — не было ни потребности, ни спокойствия духа. Но сейчас механический, предсказуемый процесс химических реакций казался единственным спасением от гнетущих мыслей. Разбирая склянки, он наткнулся на то, чего не помнил. Книгу в простом тёмном переплёте. Не его. Он никогда не увлекался подобной литературой. Рука потянулась к ней почти против воли. Может быть, в ней найдётся что-то… полезное. Какая-то формула, какая-то мысль, которая отвлечёт его от картины Ёриичи, идущего в одиночку навстречу опасности, которую он же ему и указал. *** Время потеряло чёткие границы. Путь казался бесконечным, тело горело от усталости, накопленной за неделю эмоциональных бурь и физического напряжения. Ёриичи шёл почти на автомате, пока внезапное, ледяное осознание не пронзило его, как клинок: он был здесь. В нескольких шагах, в темноте этой самой ночи, мог находиться тот, кто отнял у него всё. Он остановился на окраине. Перед ним, под скупым светом звёзд, лежала деревня Такихана. Именно сюда, по сбивчивым словам Мудзана, вела нить. Именно здесь, в прошлый раз, он потерпел поражение, упустив тень убийцы. Мысль о том, что демон мог вернуться на место преступления, казалась нелепой, почти безрассудной. Но, возможно, для хищника это было обычным делом — кружить вокруг однажды найденной добычи. Ёриичи переступил незримую границу и вошёл в деревню. Вопреки ожиданиям, место, расположенное так близко к логову демона, выглядело… обыденно. Слишком обыденно. В воздухе витал запах земли, дыма и глицинии — того самого защитного аромата, который теперь ассоциировался у него с болью Мудзана. Ночь была в разгаре, и темнота за стенами домов казалась живой, готовой породить любую угрозу. Ёриичи двигался бесшумно, тень среди теней, его взгляд сканировал каждое окно, каждую щель между постройками. Но что поражало больше всего — на улицах ещё были люди. Они шли не спеша, разговаривали, смеялись. Они знали о демонах. И всё же — они гуляли, как будто зло никогда не ступало на их землю. Видимо, они свято верили, что запах глицинии — это неприступная стена. Ёриичи и сам когда-то верил в такую простую защиту. Но теперь он знал слишком много. Он знал, что стена уже пробита. И убийца, возможно, дышит где-то совсем рядом, слившись с этой обманчивой мирной жизнью. Ёриичи уже собирался окликнуть пару прохожих, чтобы расспросить о подозрительных происшествиях, когда к нему стремительно подбежала женщина. Её лицо было искажено маской чистого, животного ужаса. — Сэр! Извините, умоляю, мне нужна ваша помощь! Сохраняя внешнее спокойствие, которое стоило ему немалых усилий, Ёриичи повернулся к ней. Его инстинкты уже были на взводе. — В чём дело? Говорите. — Мой муж! С ним что-то не так! Он в беде! Пожалуйста, скорее идите за мной! — её голос срывался на визг, пальцы судорожно комкали край кимоно. Предчувствие ёкнуло у Ёриичи в груди. Он кивнул коротко и решительно. — Ведите. Быстро. Женщина, всё ещё дрожа как осиновый лист, кивнула в ответ и рванула вперёд, ловко лавируя между замешкавшимися прохожими и глухими стенами домов. Она не давала объяснений, только беззвучная паника вела её вперёд. И Ёриичи следовал за ней, сердце отбивало тяжёлый ритм. Это могло быть чем угодно — от бытовой ссоры до сердечного приступа. Но в его мире, в эту ночь, в этой деревне, самый вероятный ответ был один. Это мог быть след. Ловушка. Или уже сама развязка. Они покинули главную улицу, миновали последние хижины и стали подниматься по тропе на холм. Вверху, на фоне тёмного неба, вырисовывался силуэт небольшого храма, из-за решётчатых окон которого лился яркий, неестественный свет. И тут, прежде чем они достигли ворот, ветер переменился. Сладковато-медный, тошнотворно-густой запах хлынул вниз по склону, заполнив ноздри Ёриичи. Запах свежей крови. Много крови. Время замедлилось. Разум отключился, уступив место тренированному телу. Механическим, отработанным тысячу раз движением он выхватил катану из ножен. В следующее мгновение он был уже перед женщиной, заслоняя её собой, его клинок — холодное серебряное продолжение руки — был направлен в сторону освещённого храма. — Оставайся здесь, — его голос прозвучал низко, твёрдо и не оставлял места для возражений. — И не двигайся с места. Женщина кивнула, застыв на месте, её испуганный взгляд провожал Ёриичи, пока тот, сжимая рукоять катаны, шагнул в зияющий чёрный проём храма. Контраст был ослепляющим. Снаружи — яркий, почти театральный свет. Внутри — непроглядная, густая тьма, пахнущая пылью, ладаном и… медью. Но его глаза, привыкшие к ночным патрулям, быстро приспособились. По полу, отблескивая тускло в слабом свете извне, тянулся широкий, липкий след. Он вёл к тёмной бесформенной груде у подножия алтаря. К телу. Ёриичи приблизился, не опуская клинка. Он наклонился, быстро, профессионально оценив ситуацию: мужчина жив, дыхание поверхностное, но есть. Раны… странные. Многочисленные, но неглубокие, как будто его не рвали, а царапали с методичной жестокостью, чтобы выпустить как можно больше крови, не убивая сразу. Лужа под телом была обширной, почти ритуальной. Мысль пронзила его: это не почерк низшего демона-обжоры. Это что-то иное. Более расчётливое. Возможно, Высшая Луна? Но тогда почему так… небрежно? И тут его пронзила дрожь. Не от страха, не от адреналина — от внезапного, пронизывающего до костей холода. Он повис в воздухе храма, неестественный и зловещий. Почему вдруг стало так холодно? — Не волнуйтесь, сэр, — тихо, успокаивающе сказал он раненому, нащупывая пульс на запястье. — Всё будет хорошо… Я… Фраза оборвалась на полуслове. В тишине не было звука шагов, не было всплеска энергии — только внезапное, сокрушительное давление в самой основе черепа. Удар был настолько точен и мощен, что боль даже не успела вспыхнуть — лишь ошеломительная, абсолютная пустота, поглотившая сознание. Мир опрокинулся, потемнел, и он рухнул на каменный пол рядом с лужей чужой крови. Но в последний миг, на самой грани небытия, его отказывающиеся отключаться чувства успели зафиксировать кое-что. Не образ. Не звук. Запах. Слабый, едва уловимый, перекрытый медью и пылью… знакомый запах лунной пыли и старой крови. И ослепительно-яркая метка у него перед глазами, которая вдруг погасла. — Вот… я сделала, как ты просил. Я привела мужчину… — в темноте прозвучал приглушённый, дрожащий женский голос. — Теперь отдай мне моего мужа. Обещай, что отпустишь его! — Ой, да пожалуйста, — ответил другой голос — лёгкий, мелодичный, с неподдельной, почти детской скукой. — Я всё равно предпочитаю женщин. Мужчины… такие грубые. В полубессознательном состоянии Ёриичи почувствовал, как чьи-то тонкие, но невероятно сильные пальцы обхватили его запястье. Рукав его хаoри был грубо отодвинут, обнажая кожу. Холодное прикосновение заставило его внутренне содрогнуться. — О-о-о… — в голосе незнакомца прозвучало игривое, ядовитое любопытство. — А я-то думал, слухи — просто выдумка… Но это же и вправду метка родственной души! И какая… интересная. Мудзан. Мысль пронеслась в угасающем сознании Ёриичи, как вспышка боли. Его метка… её видел только Мудзан. Но пошевелиться он не мог. Тело отказывалось подчиняться, будто скованное льдом изнутри. Не та парализующая слабость, что бывает после удара, а что-то другое… что-то холодное, проникающее в самую суть его силы, растворяющее её. Это оно ослабляло его — то самое леденящее присутствие, что наполнило храм. Его веки были тяжёлыми, мир расплывался. Но в клубящемся тумане перед ним проступило лицо. Наклонённое, любопытное. И глаза… не малиновые, как у Мудзана, а радужные — переливающиеся, как масляная плёнка на воде, гипнотически красивые и бесконечно пустые. А в зрачках, чётко видимых даже в полутьме, светился иероглиф — «Первая Высшая».