Родственные души

Мудзан, возможно, наткнулся на то, что способно перевернуть всё с ног на голову. Книга, которую он прежде считал бесполезным томом, теперь горела в его руках. Страницы шелестели под его дрожащими пальцами, открывая запретные знания, о которых он лишь смутно догадывался. Но по мере того как он дочитывал последний, роковой абзац, в нём зашевелилось тёмное, ледяное предчувствие. Что-то было не так. Глубоко, в самой сердцевине его существа, где раньше теплилась тихая, чужая жизнь, теперь зияла пустота. Он резко отбросил книгу и подошёл к высокой стеклянной вазе, в которой отражалось искажённое лицо. Дрожащей рукой он откинул чёрно-красные волосы, обнажив шею. Метка всё ещё была там. Но она была… молчаливой. Раньше он ощущал её как тихий, постоянный гул на задворках сознания — присутствие Ёриичи, его боль, его покой. Теперь — лишь холодное, немое пятно на коже. Нить оборвалась. В памяти всплыли только что прочитанные строчки, написанные чьей-то отчаявшейся рукой: «Первая стадия отрыва… чувство пустоты, немоты в месте метки… предвестник разрыва, ведущего к гибели одной из половин…» Первая стадия. Чёрт. Не просто разлад. Предвестник гибели. Ледяная волна прозрения смыла все остальные мысли. Его видение… сон о местонахождении Доумы… это была не информация. Это была приманка. А он, как дурак, вручил её Ёриичи на блюдечке с голубой каёмкой. Ёриичи был в смертельной опасности. И виной тому был он. Он уже собирался швырнуть книгу прочь, но рука замерла в воздухе. Вместо этого он с силой сунул её за пояс, под складки одежды. Мало ли. Может, ещё пригодится. Его малиновый взгляд, острый как бритва, метнулся по комнате и намертво зацепился за холодильник. К его дверце был приколот листок бумаги — та самая карта с координатами, которую он нарисовал для Ёриичи в своём болезненном бреду. Координаты ловушки. Не раздумывая больше ни секунды, Мудзан сорвал бумагу с магнита. Сила, которую он не мог найти для себя, хлынула в него потоком ярости и ужаса. Он не знал, сможет ли он телепортироваться, хватит ли сил даже добежать. Но он знал одно: он должен был попасть туда. Сейчас же. *** Голова раскалывалась на части, каждый удар пульса отзывался в висках огненной болью. Где он? Мрак был густым, почти осязаемым, пахнущим сыростью, кровью и… чем-то сладковато-цветочным. Глицинией? Он попытался приподняться на локте — и это было ошибкой. Острая, тошнотворная волна боли пронзила череп, заставив его с подавленным стоном рухнуть обратно на холодный каменный пол. Ладони впились в виски, пытаясь удержать мир от распада. Он был в ловушке. Это понимание просочилось сквозь туман сознания медленно, как яд. Он едва мог двигаться, даже веки казались свинцовыми. Но в глазах, привыкших к ночи, постепенно проступали очертания: маленькая комната, почти клетка. Без окон. Единственный источник света — тусклое, зловещее свечение его собственной метки на запястье, которое он разглядел, отодвинув рукав. И тогда память, затуманенная и рваная, собралась воедино. Женщина. Её паника. Муж. Кровь в храме. Ловушка. Идеально подстроенная, как будто… как будто тот, кто стоит за этим, знал, что он придёт. Знал его слабость. Знал, что он кинется на помощь, если заподозрит связь с убийцей Уты. Стыд, горький и едкий, подступил к горлу. Он должен был понять. Но его ослепила надежда. Надежда на месть, на закрытие этой раны, которая так долго кровоточила. Он позволил себе верить, что конец так близок. Он снова посмотрел на метку. Её мягкое свечение в темноте казалось теперь не символом связи, а маяком его собственной уязвимости. Он слишком долго застрял в прошлом. Отрицание, гнев, торг, депрессия… он прошёл через все стадии горя по Уте. Но так и не дошёл до последней — принятия. Он любил её. Любил всем сердцем. Но она была мертва. И никакая месть, даже если он её свершит, не вернёт её. Не вернёт тот свет, что был в его жизни. А цепляясь за этот призрак, он рискует потерять то живое, хрупкое, настоящее, что у него появилось сейчас. Мудзана. Каждый раз, глядя на метку, он думал об Уте. О потере. Но эта метка ведёт к другому. К демону, который ворчал на его кухне, цеплялся за его хаори, чей поцелуй был холодным и искренним. Он не может позволить тени прошлого затмить то, что пытается вырасти в настоящем. Особенно сейчас, когда это настоящее, возможно, в смертельной опасности из-за его же собственной одержимости. Впервые за долгое время, сквозь боль и отчаяние, в нём зажглась искра не скорби, а ярости. Не за прошлое. За будущее, которое у него пытаются отнять. Дверь в дальнем конце комнаты с тихим скрипом отворилась, и в тесное пространство ворвался полосой ослепительно-яркий, неестественный свет. На миг сердце Ёриичи ёкнуло слепой надеждой — помощь? — но она умерла, едва успев родиться. В проёме, залитом этим сиянием, стояла фигура. И в верхней её части, в тени, горели две точки — те самые радужные глаза, что он запомнил перед падением в небытие. С потолка мигнул и зажёгся настоящий, тусклый электрический свет, выхватывая из темноты помещение, больше похожее на склеп или лабораторию. Демон с радужными глазами сделал несколько лёгких, почти невесомых шагов вперёд. — А, я вижу, ты проснулся, — его голос был сладким, певучим, и от этого ещё более жутким. — Как самочувствие? Надеюсь, не слишком плохо. Хотелось бы, чтобы ты был в форме для нашей… беседы. Он присел перед Ёриичи на корточки, их лица оказались на одном уровне. Взгляд демона, полный холодного, аналитического любопытства, скользил по его лицу, шее, запястью с меткой. — Честно говоря, я ожидал большего, — продолжил он с лёгким разочарованием. — От того, кому удалось завоевать сердце… моего господина. «Моего господина». Слова прозвучали странно, почти нереально. Иногда Ёриичи забывал. Забывал, что Мудзан — не просто его демон, его ворчливый, неловкий спутник. Он — Король. И этот… этот извращённый, радужноглазый ужас — один из его высших слуг. Ёриичи молчал, поднимая взгляд. Он смотрел прямо в эти переливающиеся зрачки, в которых мерцал иероглиф «Высшая». Ни один из них не произнёс ни слова. В тишине, нарушаемой лишь их дыханием, что-то щёлкнуло в сознании Ёриичи. Не запах — его обоняние было сбито болью и этим цветочным ароматом. Но более глубинное, почти инстинктивное узнавание. Это был он. Тот, кто отнял Уту. Тень, за которой он гнался все эти недели, теперь сидела перед ним, улыбаясь. И тогда взгляд Ёриичи, скользнув по комнате, зацепился за полки. На них стояли вазы. Но не для цветов. В них, аккуратно расставленные, лежали черепа. А на одном из них, как насмешка, как трофей, был надет венок из засохших цветов глицинии. Ледяная истина пронзила его. Этот демон не просто убивал. Он коллекционировал. И глициния… та самая глициния, что должна была быть защитой, для него была просто украшением. На него она не действовала. Никогда не действовала. Доума следил за его взглядом, и на его губах расплылась широкая, неестественная улыбка. — О, тебе нравится моя коллекция? — он махнул рукой в сторону полок, как гостеприимный хозяин. — К сожалению, мой друг, который делал эти вазы, умер. Пришлось импровизировать. Теперь я просто расставляю трофеи где попало, понимаешь? Места стало катастрофически не хватать. Ёриичи медленно поднял бровь. Сквозь боль и отвращение пробивалось острое недоумение. Почему этот демон ведёт себя так… неадекватно? Почему он всё ещё жив? Если его мышцы парализованы, почему его просто не добили? Что это за странная, извращённая игра? — Что ты… — начал он, но голос звучал хрипло и прерывисто. — О, я знаю, о чём ты думаешь! — Доума весело перебил его, поворачиваясь и наклоняясь так близко, что Ёриичи почувствовал его холодное дыхание. — «Почему я ещё жив?» Всё просто. Кажется… я тебя узнал. Радужные глаза сузились, изучая каждую черту его лица с болезненной интенсивностью. — Ты был возлюбленным моей родственной души. Слова повисли в воздухе, а затем вонзились в сознание Ёриичи, как отравленные иглы. Его собственные глаза расширились от шока. Что? Возлюбленный его… родственной души? Он не может говорить о Мудзане — у человека может быть только одна пара. Но тогда… единственный другой человек, с которым Ёриичи когда-либо делил жизнь, был… — Она была прекрасна, знаешь ли? — Доума продолжал, и его тон стал слащаво-ностальгическим. Его холодные, почти невесомые руки обхватили лицо Ёриичи, заставляя того смотреть прямо в эти безумные, переливающиеся зрачки. — Такая чистая. Такая живая. Но запах… ах… запах беременной женщины… он просто неописуемо опьяняет. Настоящий нектар. Жаль, я не смог сохранить её череп — твоё внезапное возвращение домой, понимаешь, заставило меня поторопиться. Ярость. Чистая, белая, всепоглощающая ярость вскипела в Ёриичи, сметая боль, страх и все мысли о принятии. Ута. Его Ута. Его свет, его любовь… была родственной душой этого… этого чудовища. Все его попытки отпустить, все разговоры о движении вперёд превратились в прах. Теперь это знание навсегда отравляло её память, сплетая её образ с этим безумным, радужным взглядом. Сила, которую он не мог найти для движения, хлынула в его кулак потоком чистой ненависти. Он рванулся вперёд, превозмогая парализующую слабость, и со всей мочи врезал демону в лицо. — СУКА! — хриплый крик вырвался из его пересохшего горла вместе с ударом. Доума отпустил его лицо и отлетел назад, больше от неожиданности, чем от силы. Раздался неприятный хруст — челюсть сместилась. Но на лице демона не появилось ни боли, ни злости. Только искреннее, почти восхищённое удивление, а затем — тихий, булькающий смех, пока кости с щелчком сами вставали на место. — Ха-ха… — прошипел он, поправляя челюсть. — Остро. В тебе есть что-то острое. Интересно… Ёриичи хотел плакать. Выть от ярости и горя. Но слёзы пришлось отложить. Сейчас — только выживание. Демон имел все преимущества: сила, территория, оружие. Он же был беспомощен, безоружен, его мышцы дрожали от перенапряжения. Каждое движение нужно было просчитывать. И теперь даже последний дурак понял бы: его держат здесь не для того, чтобы дразнить воспоминаниями. У этого безумия была другая цель. И всё же… к его глубочайшему изумлению, Доума не набросился в ответ. Он просто… рассмеялся. Встал, отряхнулся и, бросая на Ёриичи полный невысказанных намёков взгляд, развернулся и вышел. Дверь закрылась. Свет остался гореть. Одиночество, нахлынувшее следом, было почти хуже угрозы. Ёриичи остался сидеть на холодном полу, переполненный противоречивыми чувствами: боль, растерянность, ярость, усталость — всё сразу, оглушающим вихрем. Он пытался успокоить сбившееся дыхание, но больше всего хотел, чтобы погас этот яркий, беспощадный свет. Он обнажал комнату во всей её мерзости. Теперь он видел её ясно. Это были не просто покои. Это была галерея. Черепа, ухоженные, расставленные в красивых вазах, как драгоценности. В воздухе витал сладковато-приторный запах разложения, смешанный с тем же цветочным ароматом. Пространство было большим, но давило со всех сторон, вызывая паническую клаустрофобию. Каждый предмет здесь кричал о смерти, превращённой в perверсивное искусство. И в центре этого ада он чувствовал острую, физическую тоску. По Мудзану. По его молчаливой, неуклюжей поддержке. По тому холодному, но настоящему присутствию. Но связь… она была пустой. Немой. Как будто Мудзан и вправду забыл о нём. Или… или с ним что-то случилось. И вот тогда, в этой комнате смерти, под ярким светом, выставляющим напоказ его абсолютную беспомощность, оборвалась последняя нить. Сначала по щекам скатились тихие слёзы. Потом они превратились в сдавленные рыдания. А затем всё — ярость, горе, страх, предательство, одиночество — обрушилось на него единой, сокрушительной лавиной. Он плакал. Тихими, безнадёжными рыданиями человека, которого сломали окончательно. *** — Ты уверен, что это именно то место, демон? — Мичикацу остановился на окраине, его взгляд скептически скользил по мирным, усыпанным глициниями крышам Такиханы. — Демоны никогда не заходят так далеко. Запах здесь должен сводить их с ума. — Я же говорил тебе не называть меня так! — раздался резкий, раздражённый голос рядом. — И да. Я уверен. Чувствую это. Мичикацу прищурился, разглядывая своего спутника. Перед ним стоял Мудзан Кибуцудзи. Король Демонов. Существо, чьё имя столетия наводило леденящий ужас. Но сейчас он видел в нём лишь одно — родственную душу своего брата. Игнорировать сущность этого союза было мучительно трудно, но Мичикацу изо всех сил старался, зажав истинную природу спутника в самый дальний угол сознания. Он вытащил из складок одежды странный предмет — кусок плотной ткани, прошитой каким-то резиноподобным, губчатым материалом, и швырнул его Мудзану. — Прикрой этим рот и нос. Плотно. — Что это? — Мудзан поймал ткань на лету, ощупывая её пальцами. — Фильтр. Им мы затыкаем пасти низшим демонам, чтобы нейтрализовать действие глицинии при транспортировке на гору Фуджикасанэ. Должно… притупить эффект. — Ох, — коротко бросил Мудзан и без лишних слов прижал ткань к лицу. Он тут же скривился — запах был отвратительным, химическим. Но почти сразу же удушающая, жгучая тяжесть в груди, которую навевал аромат цветов, начала отступать, превращаясь в сносный дискомфорт. Они придумали такое? — промелькнула в его голове крамольная мысль. Что ещё они изобрели, что могло бы… Он резко тряхнул головой, отгоняя её. Эгоистично. Даже сейчас, когда Ёриичи в смертельной опасности, его ум ищет выгоды. Эта мысль, горькая и самоуничижительная, вдруг стала искрой. — Я отлучусь на несколько минут, — внезапно заявил он, голос приглушённый тканью. — Вернусь. — Что? — Мичикацу резко обернулся, но было уже поздно. Мудзан не просто шагнул в сторону — он растворился в воздухе, будто его и не было. — Ты уходишь?! Сейчас?! Мичикацу остался стоять один на пустынной дороге, сжав кулаки. Неужели этот… этот сорванец просто бросил его разбираться с Первой Верхней Луной в одиночку? Чёрт возьми. Даже с Химеджимой на его стороне у них было бы мало шансов. В одиночку же это было чистым самоубийством. Но внутри, под слоем логики и страха, копошилось другое чувство — тихое, упрямое. Интуиция. Та самая, что когда-то привела его к дверям брата. Она шептала, что нужно довериться. Не демону. А связи. Той самой, которая свела Ёриичи и эту невыносимую сущность. Сжав зубы и в последний раз бросив взгляд на пустое место, где секунду назад стоял Мудзан, Митикацу выпрямился. Он не стал ждать. Он сделал глубокий вдох, рука опустилась на рукоять меча, и он шагнул вперёд — в деревню, в сердце тишины, которая пахла цветами и смертью. *** Время текло вязко, как патока, но постепенно ясность вернулась к Ёриичи вместе с силами. Слабость отступила, сменившись натянутой, как тетива, готовностью. Прошёл ли час или больше — не имело значения. Важно было одно: он мог двигаться. И он больше не намерен был оставаться в этой клетке. Вопросы висели в воздухе, отравляя каждый вдох. Зачем его держат в живых? Какая цель у этого радужноглазого безумия? Но Ёриичи отогнал их. Сейчас — только побег. Чувство угрозы, острое и неумолимое, жгло изнутри, и оно было важнее любых «почему». Методично, как на тренировке, он начал осмотр. Каждый камень, каждую щель в стенах, каждый предмет в этой чудовищной «галерее». Ни окон. Ни вентиляционных шахт. Ни скрытых панелей под жутковато украшенными вазами. Комната была идеальной тюрьмой. Единственный путь наружу — та самая дверь, через которую ушёл демон. Самый очевидный. Самый опасный. И единственный. Он расправил плечи, чувствуя, как напряжённые мышцы спины и шеи наливаются силой. Глубокий, тихий вдох наполнил лёгкие — последняя дань спокойствию перед бурей. Он не будет сидеть здесь, как пойманный зверь, ожидая своей участи. Если ему суждено встретить этого демона снова, пусть это будет в открытом бою, а не в этой ловушке. И если по пути попадётся хоть какое-то подобие оружия — обломок, нож, что угодно — он сможет защищаться. Хотя бы немного. Хотя бы достаточно, чтобы не умирать без борьбы. Он, всё ещё слегка прихрамывая, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы бросить взгляд в щель. Внешний мир не бросился на него клыками и когтями. Напротив, он выглядел… нормально. Слишком нормально. Длинный пустой коридор, устланный густым дорогим ковром, со стенами из полированного мрамора. Это мог бы быть дворец богатого аристократа или особняк в западном стиле. Может, часть храмового комплекса? Но воздух выдавал обман. Он был холодным, стерильным, лишённым жизни, и в нём витал тот же слабый, сладковатый цветочный аромат, что и в комнате, смешанный теперь с запахом старого камня и пыли. Всё выглядело безупречно, но каждое чувство Ёриичи кричало об опасности. Это была красота паука, раскинувшего свою паутину в позолоченной рамке. Он заставил себя сделать первый шаг в коридор, затем второй. Его шаги были бесшумными, дыхание — поверхностным. Нужно было найти выход. Любой выход. И хотя страх сжимал горло ледяными пальцами, в самой глубине души теплилось другое чувство — слабое, но упрямое утешение. Ощущение связи. Его родственная душа была где-то рядом. Всё будет хорошо. Он должен верить в это. Коридор привёл его к массивной двустворчатой двери в самом конце. Ёриичи приложил ухо к холодному дереву, затаив дыхание. Из-за неё доносились звуки. Не голоса, а… шаги. Чёткие, размеренные, приближающиеся прямо к двери с другой стороны. Адреналин ударил в кровь. Не раздумывая, он отскочил назад и вжался в стену рядом с дверью, в узкую нишу, которую створка, если её распахнуть, могла бы прикрыть. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему коридору. Он задержал дыхание, превратившись в статую. Дверь с тихим скрипом подалась внутрь и распахнулась. На мгновение в проёме показалась тень. Ёриичи не видел лица, лишь мелькнувший край одежды. Шаги прошли мимо, вглубь коридора, откуда он только что пришёл. Он не стал дожидаться, пока тот вернётся. В тот же миг, когда фигура скрылась из вида, Ёриичи выскользнул из-за двери, проскочил в проём и оказался по ту сторону. Новое помещение, в которое он выскользнул, было просторным, как храмовый зал. Высокие своды терялись в полумраке, а по краям, словно каменные стражи, возвышались массивные колонны. В дальнем конце, прямо напротив, зиял огромный арочный проём без дверей — выход наружу, в ночь. Его подозрения подтвердились: это было культовое место. В центре зала, на небольшом возвышении, стояло большое, искусно вырезанное кресло, больше похожее на трон. Но разгадывать архитектурные загадки было некогда. Каждая секунда на счету. Демон в коридоре в любой момент мог обнаружить пустую комнату и поднять тревогу. Ёриичи знал, что бежать к выходу прямо сейчас — самоубийство. Даже в полную силу путь через открытое пространство был опасен. Сейчас же его мускулы всё ещё были вялыми и непослушными от остатков яда, а дыхание сбивалось от напряжения. Он не сможет развить достаточную скорость. Инстинктивно, почти не раздумывая, он метнулся к ближайшей колонне и прижался к её холодной, шероховатой поверхности. Укрытие. Хрупкое, временное, но укрытие. Отсюда он мог наблюдать за проёмом и троном. Оставалось только одно: ждать. Ждать шума, крика, чего угодно, что отвлечёт внимание. Ждать… помощи? Мысль казалась абсурдной, но она теплилась в груди рядом с паникой. Или же ждать момента, когда собственные силы вернутся к нему достаточно, чтобы сделать рывок к свободе. Он прикрыл глаза на мгновение, пытаясь успокоить бешеный стук сердца в ушах, и в тишине зала, нарушаемой лишь его собственным дыханием, почувствовал это с новой силой — тот самый слабый, но упрямый тёплый след связи. Где-то рядом. Он не один. *** — Я всегда знал, что этот сукин сын что-то замышляет, — раздражённо процедил Аказа, его голос был тихим, но острым, как лезвие. — Следи за языком, — отозвался Мудзан, но в его тоне не было прежней повелительной жёсткости. Была лишь усталая концентрация. — Ладно, ладно. И что ты хочешь, чтобы я сделал? Принесу попкорн, пока вы будете выяснять отношения? — Просто отвлеки его. — А нельзя просто… ну, знаешь… — Аказа сделал многозначительную паузу, — уничтожить? Я думал, ты, как его господин, можешь просто щёлкнуть пальцами. Мудзан отвернулся, и в его паузе повисло непривычное признание. — Я мог бы… если бы не истощил себя. «Диета», которую я соблюдаю последние месяцы, лишила меня сил. Мне нужно, чтобы вы оба немного его отвлекли. У меня… есть план. — «Вы оба»? — Аказа изящно приподнял бровь. — Кто второй? У тебя появился новый любимчик? — Там должен быть истребитель демонов. Брат Ёриичи. Воздух на мгновение застыл. Потом Аказа тихо рассмеялся — сухим, беззвучным смешком. — Я… ладно. Я помогу. Только в этом. И после этого… я буду свободен? Мудзан посмотрел на него, и в его малиновых глазах не было ни гнева, ни приказа. Лишь усталое понимание. — Я не заставляю тебя оставаться здесь, Аказа. Ты и так всегда был свободен. Просто не хотел уходить. — Ух ты, — прошептал Аказа, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти шокированное удивление. — Ты… изменился. Он скрестил руки на груди, на мгновение погрузившись в раздумья. Воспоминания, тени, холод… и крошечная искра чего-то нового, что он начал чувствовать в последние часы. — Я помогу. Сочти это… благодарностью. За то, что ты вернул мне кусочек человечности. — Даже несмотря на то, что именно ты отнял её у меня в самом начале, — беззвучно добавил он про себя. — Спасибо, Аказа. — Зови меня Хакуджи. Короткая пауза. Мудзан кивнул, и в его памяти всплыли обрывки прошлого — имя, которое он давно стёр, счёл ненужным. Но сейчас оно звучало… правильно. Более человечно. И в этом была своя горькая правда. Прочитав ту книгу, он наткнулся на нечто немыслимое: теоретическую возможность обратить вспять проклятие. Создать эликсир, способный не убивать демона, а очищать его. Первый, сырой, опасный опытный образец он использовал на нём — на Хакуджи. Да, отчасти это был эксперимент. Но в большей степени — ответ на ту тихую, вековую тоску, что он всегда улавливал в своём втором Луне. На желание снова увидеть солнце не как врага, а как дар. И сейчас, глядя на него, Мудзан почувствовал, как уголки его губ непроизвольно приподнялись в лёгкой, почти неуловимой улыбке. Это было… приятно. Не та властная удовлетворённость, когда подчинённый выполняет приказ. А другое, новое, тёплое чувство — когда кто-то помогает тебе по своей воле. Без страха в глазах, без скрытой ненависти. Хакуджи делал это потому, что сам так решил. И в этом простом факте была странная, освобождающая красота, которой Мудзану раньше никогда не доводилось вкусить. Но вернёмся к главному прилагательному Мудзана: стремительный. Не теряя ни секунды, он уже вёл Хакуджи к храму Доумы. К их удаче, Хакуджи, снова ставший человеком, совершенно не реагировал на густой аромат глицинии, витавший в воздухе. Мудзану же пришлось снова прижать к лицу тот самый отвратительный тканевый фильтр — спасительный и унизительный одновременно. И тут же, у самых стен храма, он заметил фигуру. Мичикацу стоял в тени, его взгляд был прикован к массивным дверям, а лицо отражало напряжённую внутреннюю борьбу — взвешивание всех рисков, всех шансов, которых, по правде говоря, было катастрофически мало. — О, — Мичикацу обернулся на шорох шагов, и в его глазах мелькнуло облегчение, быстро сменившееся новым витком недоумения. — Ты наконец-то вернулся. И привёл… друга? Его аналитический взгляд скользнул по Хакуджи — по его осанке, скрытой силе в плечах, непривычно ясным (уже не демоническим) глазам. — Ты дружишь со многими людьми. Это странно, — сухо констатировал Мичикацу, обращаясь к Мудзану. — Ещё десять минут назад он не был человеком, — так же сухо парировал Мудзан. — Точно… — Митикацу медленно поднял бровь, и в его голове пронеслась целая вереница вопросов, каждое ответвление которых вело в бездну безумия. Он решил не спрашивать. Лишняя помощь для спасения брата была не просто кстати — она была необходима. Хотя, конечно, он предпочёл бы видеть рядом проверенного истребителя демонов. Но будь здесь любой другой из Корпуса, они с Ёриичи уже были бы приговорены за саму мысль о сотрудничестве с Королём Демонов. Придётся довольствоваться тем, что есть. И, присмотревшись, он отметил: человек, которого привёл Мудзан, выглядел крепко сбитым, возможно, даже сильнее его самого. — Я не знаю, что делать, — признался Мичикацу, голос его был тихим, но твёрдым. — Не хочу бросаться в омут с головой. Я… не справлюсь с Первой Высшей Луной в одиночку. — Необязательно его убивать, — быстро, почти отрывисто сказал Мудзан. — Просто отвлеките его. Держите его внимание, пока я не найду Ёриичи. Но если что-то пойдёт не так… у меня есть запасной план. — И какой? — тут же вклинился Мичикацу, его взгляд стал острым, как клинок. — Это… то, что мне предстоит испытать, а вам — увидеть, — Мудзан отвел глаза, и в его голосе прозвучала непривычная, тяжёлая нерешительность. — Я не хочу к этому прибегать. Но, возможно, придётся. Повисло неловкое молчание. Мичикацу сжал губы. Ему категорически не нравилось, что в такой критический момент Мудзан что-то утаивает. Но спорить и требовать ответов сейчас значило терять драгоценные секунды. Он кивнул, коротко и резко: — Хорошо. Но если твой «план» поставит моего брата под ещё большую угрозу… Он не договорил. Угроза повисла в воздухе непроизнесённой, но понятной. Пока они говорили, Хакуджи стоял немного в стороне. Его взгляд, теперь лишённый демонической остроты, но не ума, скользил по стенам храма, по его архитектуре, по расставленным у входа вазонам с глицинией. Он не просто слушал — он анализировал. И в его памяти, ещё свежей от столетий в роли Второй Луны, всплывали паттерны, привычки, слабости. Он сделал шаг вперёд, нарушая напряжённую паузу. Его голос прозвучал тихо, но уверенно: — Кажется, у меня есть идея. *** — Ты сильный, не так ли? — голос Доумы прозвучал в тишине зала сладко и певуче, как колокольчик. Он медленно обмахивался веером, его радужные глаза лениво скользили по колоннаде. — Но я знаю, что ты здесь. Спрятаться негде. Можешь просто выйти сейчас. Сэкономишь нам обоим время. Это был худший сценарий. Ёриичи замер, прижавшись спиной к холодному мрамору. Пути к отступлению не было — только открытое пространство до выхода и этот безумец, методично сужающий круг. Он слышал его шаги — лёгкие, почти танцующие, то приближающиеся, то удаляющиеся. Не поиск. Игра. Внезапно свист рассек воздух. Доума взмахнул веером с нечеловеческой силой, и его край, острый как бритва, вонзился в мраморную колонну. Раздался оглушительный треск, и гигантская каменная глыба рухнула на пол, подняв облако пыли. Затем — тихий, довольный смешок. Шаги направились к следующей колонне. — А как насчёт… этого местечка? — прозвучал вопрос, и ещё один удар, ещё один грохот. — Нет, ты и вправду заставишь меня разобрать весь этот зал по камешку, пока я тебя не найду? Как скучно. Демон мог бы найти его за секунду, просто заглянув за укрытие. Но он ломал колонны. Наслаждался. Каждый удар, каждый обвал был рассчитан на то, чтобы дрожь в коленях Ёриичи превратилась в панику, чтобы сердце выпрыгнуло из груди. Доума был уже всего в двух колоннах от него. Когда рухнула третья, осколки мрамора и камня, размером с кулак, отлетели и покатились к его ногам. Взгляд Ёриичи упал на один из них — крупный, с острым, неровным краем. Это было ничто. Пылинка против урагана. Но это было что-то. Его пальцы вцепились в холодный камень, он прижал его к груди, ощущая его грубый вес. Он не сдастся. Не так. Доума уже заносил веер над следующей колонной, его улыбка стала ещё шире, когда… На лестнице у входа послышались шаги. Чёткие, быстрые, не скрывающие своего присутствия. Доума замер, его рука с веером остановилась в воздухе. Радужные глаза сузились, уловив движение и звук. — Хм? Что это? Его взгляд скользнул к входу. В проёме стоял мужчина. Похожий. Очень похожий на его нынешнюю игрушку, но… с изъяном. У Ёриичи родимое пятно было лишь на лбу. У этого нового гостя оно ползло по шее, затрагивая челюсть, как трещина по фарфору. Да и черты лица были жёстче, угловатее. Не копия, а эхо. Не то, чего он ожидал, но… интригующе. Всё могло пригодиться. Мичикацу стоял неподвижно, как изваяние, его катана уже была в руке, клинок холодно отражал тусклый свет. Его взгляд, лишённый страха, встретился с радужным взором демона. — Где мой брат? — голос прозвучал ровно, как лезвие. Он поднёс катану к лицу в классической стойке, остриём — прямо в сердце Доумы. Угроза была безмолвной и абсолютной. И это… развеселило демона. На его губах расцвела улыбка — странная смесь детского любопытства и ледяной жестокости. — Честно говоря? Я и сам его потерял. Прям как шалунишка, верно? — он сделал театральный взмах веером. Митикацу видел Ёриичи. Краем глаза, за очередной уцелевшей колонной. Но его лицо не дрогнуло. Он не должен был выдать его. — Что ты с ним сделал? — его тон стал ещё холоднее. Доума медленно, почти грациозно, сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Пока ничего страшного… — он пропел эти слова. — Просто… немного ослабил. Моя техника демонической крови имеет такой восхитительный побочный эффект — парализует волю к борьбе. Ненадолго, конечно. Но достаточно, чтобы пообщаться. Мысль Мичикацу работала с ледяной скоростью. Он знал: даже безоружный Ёриичи был бы страшным противником. Значит, демон прибегнул к грязному приёму — отравил его волю. Но именно тон, которым Доума это признал, — этот неприкрытый, почти детский восторг от собственной подлости, — вызвал у Мичикацу волну такого острого отвращения, что его чуть не стошнило. И это спокойное, беспечное признание разозлило его до глубины души, но ярость была немедленно закована в броню железного самообладания. Он не стал ждать. Катана в его руках описала в воздухе бесшумную дугу. Доума лишь улыбался шире, наблюдая, как клинок приближается. Ему было интересно. Интересно, на что способен этот новый, сердитый человечек. Он намеренно позволил лезвию вонзиться ему в живот, ощутив знакомое, почти щекотное рассечение плоти. Кровь, тёмная и густая, неспешно сочилась из раны. — Ах, как мило! — восхищённо выдохнул Доума, глядя на рассечённые ткани. — Ты… Но его слова оборвал глухой, тяжёлый удар сверху. Что-то массивное и твёрдое обрушилось ему прямо на макушку с такой силой, что на миг в глазах потемнело. Это было неожиданно. Это было… рассчитано? Доума пошатнулся, инстинктивно схватившись за голову. Его радужные глаза, полные внезапного раздражения и любопытства, резко взметнулись вверх, к потолку. Кто? Откуда? — Я давно хотел это сделать! — раздался голос сверху, полный сдержанной ярости и странного освобождения. Хакуджи, спускаясь с балки, совершил резкое сальто вперёд. Всё его тело, теперь наполненное человеческой силой, но отточенное столетиями демонических боёв, стало оружием. Нога со всей мощи врезалась в шею Доумы с таким ударом, что голова демона с неприятным хрустом отлетела в сторону. Хакуджи использовал его обезглавленное, ещё не падающее тело как платформу, оттолкнулся и отпрыгнул назад, приземлившись рядом с Мичикацу в чёткой, готовой к бою стойке. Поскольку нога Хакуджи не была мечом из алой стали, Доума начал восстанавливаться почти мгновенно. Мышцы и кости поползли навстречу друг другу, но процесс был жутковато медленным на вид. Его голова, всё ещё смеясь — низким, булькающим звуком, — начала регенерировать. Смех звучал ещё ужаснее, когда у него восстановились лишь челюсть и часть гортани, а остальное лицо было бесформенной массой плоти. Наконец, восстановившись полностью, Доума вытер тыльной стороной ладони струйку крови, сочившуюся из уголка рта. Его радужные глаза с любопытством скользнули с Мичикацу на Хакуджи. Улыбка стала шире, но в ней не было тепла. — Аказа? — произнёс он с неподдельным изумлением. — Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — Это не моё имя, — отрезал Хакуджи, его голос был твёрд, как сталь. Кулаки перед ним сжались в угрожающую позицию, каждый мускул в его теле был напряжён. — Вижу… — Доума кивнул, будто разгадал интересную загадку. — Даже будучи человеком, ты сохранил эту… силу. Мне всегда это в тебе нравилось. Так надёжно. Ёриичи наблюдал за разворачивающейся перед ним схваткой с чувством, близким к потрясению. Его брат… действительно пришёл за ним. И с ним был кто-то ещё, кто сражался с яростью, которую Ёриичи чувствовал даже отсюда. Он так увлёкся, что не почувствовал приближения сзади. Прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. Инстинкт заставил его поднять тот самый осколок мрамора, но рука замерла в воздухе, когда его взгляд встретился с малиновыми глазами, в которых он искал — и находил — утешение всё это время. — Мудзан… — его имя сорвалось с губ шёпотом, полным облегчения. — Прости, — прозвучало тихо, почти срываясь. — Я заманил тебя прямиком в его ловушку. Ёриичи быстро, яростно замотал головой. Слова были не нужны. Он бросил камень, и его руки обвили шею демона в крепком, почти отчаянном объятии. Это было то самое чувство — твёрдое, реальное, присутствующее — которого ему так не хватало в часы разлуки и страха. — Н-не вини себя, — прошептал он ему в ухо, голос дрожал. — Я так рад, что ты здесь. Я знал, что ты придёшь. И… ты привёл моего брата? — Я нашёл его адрес. На листке, в доме. — Хорошо… Спасибо. Он сжал объятия ещё сильнее, чувствуя, как тело Мудзана на мгновение застыло, непривычное к такой открытой ласке. Но демон не отстранился. Потом Ёриичи сам отодвинулся на несколько сантиметров и, не раздумывая, коротко, но твёрдо прижался губами к его губам. Быстрый, немой ответ на все страхи, на всю разлуку. Затем он обернулся к битве. Второго бойца он не узнавал, но тот стоял плечом к плечу с Мичикацу, что было главным. И вид этой схватки вернул ему ясность. — Чёрт… — выдохнул он, ощущая знакомую, но всё ещё приглушённую тяжесть в конечностях. — Мне нужно вернуть свои силы. Сейчас. — Твои сила не вернётся ещё как минимум час, — тихо, но чётко сказал Мудзан, его взгляд аналитически скользнул по Ёриичи. — С момента отравления прошло около четырёх. Его техника… я видел, как он использовал её раньше. Она мощная, рассчитана на полный паралич воли. Прорывается через кровь. — И ты ничего не можешь сделать, чтобы её остановить? Ускорить? — в голосе Ёриичи звучало не отчаяние, а требование тактического решения. — Я слишком слаб, — признание далось Мудзану тяжело, он отвернул взгляд. — А вокруг него… барьер. Обычно я мог бы его разорвать. Но сейчас… я, честно говоря, мало ел. — Извини… — вырвалось у Ёриичи, и в этом слове была тяжесть всей их странной жизни, всех ограничений, которые он на него наложил. — Нет. — Мудзан резко обернулся, и в его глазах горела не ярость, а какая-то новая, жёсткая ясность. — Ты меня не заставлял. Я сам так решил. Это был мой выбор. Пока они говорили, битва на площади накалялась. Мичикацу, отбиваясь от причудливых атак Доумы, краем глаза следил за ними. Он видел их разговор, видел беспомощность. Так долго продолжаться не могло — они с Хакуджи держались на пределе. Не раздумывая, Мичикацу поддел ногой крупный осколок колонны и коротким, резким движением швырнул его не в Доуму, а через всё пространство зала — прямо в Мудзана. Удар пришёлся тому в висок с глухим стуком. Доума, увлечённый своей игрой, не заметил этого манёвра. Мудзан моргнул, потирая место удара. — Ой… — пробормотал он беззлобно. — Кажется, им нужна помощь. — Ну и что? — Ёриичи сжал его руку, и в его голосе прозвучала сталь, которую Мудзан слышал нечасто. — Если из-за твоего бездействия погибнет мой брат… моё снисхождение закончится. Навсегда. — Я знаю! — вырвалось у Мудзана, и в его ответе впервые прозвучала не досада, а почти отчаянная решимость. — Я знаю… просто… — он закусил губу, глядя на свою руку, потом на Ёриичи, потом на бушующую битву. Мудзан молча наблюдал за схваткой, его малиновые глаза отмечали каждую деталь. Хакуджи держался стойко, но с его руки сочилась алая, человеческая кровь. У Мичикацу на лбу зияла глубокая царапина, и кровь медленно стекала по виску. И это была ключевая деталь — Доума не пытался добить. Он лишь фехтовал, наслаждаясь их отчаянными попытками, как кошка с полуживой мышью. Мудзан всегда ненавидел его именно за это — за это садистское, бессмысленное растягивание агонии. Но скоро игра может надоесть. И тогда начнётся настоящая бойня. Он повернулся к Ёриичи и сделал глубокий, тяжёлый вдох, словно набираясь воздуха перед прыжком в пропасть. — Помнишь сделку, которую мы заключили пару месяцев назад? — его голос прозвучал странно, отстранённо. — Ты сейчас об этом вспоминаешь?! — Ёриичи чуть не подпрыгнул от неожиданности, его взгляд мельком метнулся к брату, который в этот самый момент едва увернулся от удара веером. — Слушай, — Мудзан схватил его за руку, заставляя сосредоточиться. — Ты… ты хочешь стать демоном? Чтобы жить вечно? Вместе? Вопрос повис в воздухе, абсурдный и пугающий. Ёриичи медленно, не веря своим ушам, покачал головой. — Честно? Нет. Не совсем. — А что… — Мудзан сделал паузу, и в его глазах вспыхнула та самая безумная искра, что вела его сюда. — Что, если я стану человеком? — А? — Ёриичи отпрянул, будто его ударили. — Мудзан, о чём ты… откуда ты это взял? — Тот мужчина, который сражается с твоим братом. Ты его видел? — Мудзан кивнул в сторону Хакуджи. Ёриичи оглянулся на стремительную, изящную фигуру, которая с нечеловеческой ловкостью парировала атаки Доумы. Он кивнул, всё ещё не понимая. — Да? И что? — Пятьдесят минут назад он был демоном, — подтвердил Мудзан, и в его голосе звенела странная смесь триумфа и смирения. — Я нашёл… лекарство. Противоядие от демонической сущности, Ёриичи. Глаза Ёриичи расширились до предела. Его взгляд снова метнулся к Хакуджи, теперь видя в его движениях не просто мастерство, а чудо. Возвращение из небытия. — Ты хочешь… — он не мог даже договорить, голос сорвался. — Да, — Мудзан кивнул, и в этом одном слове была целая вселенная решимости. — Я хочу. — Но я думал… тебе нравится быть демоном. Быть сильным. Вечным. — Да! — вырвалось у Мудзана почти яростно. — Но… я хочу жить. С тобой. И я думаю… если я стану человеком, это обратит вспять проклятие для всех. Для каждого демона, в чьих жилах течёт моя кровь. Включая того, с кем они сейчас сражаются. Ведь единственное, что делает их демонами… это я. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Ёриичи смотрел на него, пытаясь осмыслить масштаб этого признания, этой жертвы, этого… дара. — Ты… хочешь это сделать? По-настоящему? — его голос был тише шёпота. — Так будет лучше, — Мудзан закрыл глаза на мгновение. — Мне не стоит бояться смерти… она неизбежна. И я не могу бояться, когда ты рядом со мной. Ёриичи не нашёл слов. Вместо них на его губах расцвела улыбка — яркая, сияющая, полная безграничной веры и любви. Он обнял Мудзана за плечи, притянул к себе и поцеловал — не коротко и жадно, как раньше, а глубоко, нежно, как клятву. И в этот миг, сквозь ткань одежды, они оба почувствовали это одновременно. Их метки… они не просто светились. Они пульсировали в унисон, будто два сердца, наконец забившиеся в одном ритме. Цепи окончательно исчезли. Оставалась лишь чистая, неразрывная связь — связь не между демоном и истребителем, не между жертвой и палачом, а между родственными душами, которые нашли друг друга, несмотря ни на что. *** Мичикацу с глухим стуком ударился о стену, и резкая, жгучая боль пронзила его бок. Ребро. Одно или несколько — сейчас было неважно. Он сдавленно выдохнул, выжимая из себя воздух, и, стиснув зубы, поднялся на ноги. Время работало против них. До рассвета ещё далеко, а силы таяли с каждым ударом. Всё, что ему оставалось, — слепая надежда на то, что у Мудзана и вправду есть план, а не просто красивые слова. Хакуджи держался дольше, чем Мичикацу мог предположить. Его стиль был лишён демонической мощи, но отточен до совершенства, каждая мышца работала с убийственной эффективностью. Но даже он был всего лишь человеком против вечной, извращённой силы. Мичикацу собрался с духом и бросился вперёд, нанося ещё один отчаянный удар клинком, который Доума парировал с презрительной лёгкостью. Отдача отбросила Мичикацу назад, и он снова схватился за живот, чувствуя, как по рёбрам расползается горячая волна. Он уже готовился подняться для новой, вероятно, последней атаки, когда заметил изменение. Доума, который секунду назад парил в центре зала в ореоле собственного превосходства, вдруг замер. Его рука впилась в собственные волосы. Из его горла вырвался не крик, а короткий, сдавленный вздох — звук чистой, изумлённой боли. Его колени подкосились, будто все кости вдруг превратились в воду. Он рухнул на колени, а затем и на пол, его тело содрогалось в немых конвульсиях. Сила, та самая бесконечная, пугающая сила, покидала его, утекала сквозь пальцы, как песок. Его взгляд, полный внезапного, жуткого понимания, метнулся через зал — к той самой колонне, за которой скрывались Ёриичи и Мудзан. И он увидел. Увидел глаза своего бывшего повелителя. И в них не было ни малинового свечения, ни демонического холодного огня. Там была ясность. Человеческая ясность. И решимость. — Ну… — прохрипел Доума, и на его губах появилась кривая, почти уважительная улыбка. — Это умно… Молодец, Кибуцуджи-сама… Он не успел договорить. Хакуджи, воспользовавшись моментом, уже был позади него. Вся ярость веков рабства, вся боль от потери человечности сконцентрировалась в одном ударе. Его кулак, обёрнутый остатками демонической мощи, сокрушительной силой пронзил спину Доумы и вышел с другой стороны, залитый тёмной кровью. — Ты меня ужасно разозлил, — прозвучал над его ухом тихий, ледяной голос Хакуджи. Доума, только что обращённый в хрупкую человеческую плоть, умер почти мгновенно. Удар Хакуджи прошёл сквозь его грудь с ужасающей лёгкостью, словно тот и вправду имел многовековой опыт в подобных завершающих ударах. И даже в последний миг, когда свет покидал его радужные глаза, на его губах застыла та самая, знакомая, безумная улыбка. Она не выражала ни боли, ни страха — лишь странное, леденящее удовлетворение, которое заставило Хакуджи содрогнуться. Он резко выдернул окровавленный кулак и грубо вытер его о край своего хаори, пытаясь стереть и кровь, и этот последний, жуткий образ. Мудзан наблюдал за всем, не отводя взгляда от умирающего Доумы. Их взгляды встретились в последний раз — взгляд нового человека и взгляд того, кто только что перестал быть демоном и сразу же перестал быть вообще. И в тот же миг, когда Доума испустил последний вздох, странная, парализующая тяжесть, что сковала тело Ёриичи, растворилась, как утренний туман. Силы хлынули обратно столь внезапно, что Ёриичи чуть не потерял равновесие. Вместо этого он обвил руками Мудзана и прижал его к себе так крепко, будто хотел навсегда впечатать в память ощущение этого момента, этой хрупкой, драгоценной победы. Мудзан дрожал. Лёгкая, почти незаметная дрожь пробегала по его телу — отзвук колоссальной метаморфозы, перестройки каждой клетки, каждого нерва. Страшная болезнь, которой он боялся больше смерти — распад от солнечного света, — обошла его стороной. Но сила… та самая, древняя, всесокрушающая сила… ушла. Его тело стало легче, уже, лишившись демонической мускулатуры. Ему предстоял долгий путь, если он захочет вернуть себе физическую мощь. Но это будет человеческая мощь. Тем временем Хакуджи подошёл к Мичикацу, всё ещё лежавшему у стены, и протянул ему чистую руку. — Ну, это было что-то, — произнёс он, и в его голосе звучала усталая, но твёрдая решимость человека, покончившего с прошлым. Мичикацу, хватаясь за больной бок, ухватился за его руку и с помощью поднялся на ноги. Его взгляд был устремлён на брата и Мудзана, слившихся в объятиях среди обломков и тишины. — Да, — выдохнул он, ощупывая повреждённые рёбра. — Это точно. Они оба — Хакуджи и Мичикацу — перевели взгляд с места, где лежало бездыханное тело, на двух фигур, стоящих за колонной, в лучах первого утреннего света, пробивавшегося через высокие окна. Мичикацу всё ещё не мог осознать этого до конца. Тишина, которая воцарилась после падения Доумы, была иной — не зловещей, а… мирной. Тяжёлая, веками давившая на мир пелена демонического присутствия, казалось, рассеялась. Все демоны исчезли. Мысль была настолько грандиозной, что в неё невозможно было сразу поверить. Это было… невероятно. Освобождающе. Его взгляд встретился с взглядом Ёриичи. И в глазах брата он увидел не боль, не усталость от битвы, а то же самое потрясённое облегчение и тихую, сияющую радость. Уголки губ Мичикацу сами собой дрогнули и потянулись вверх в редкой, непривычно мягкой улыбке. Улыбке брата, который прошёл через ад и вернулся. Улыбке понимания. И Ёриичи ответил ему. Его улыбка была шире, ярче, смывая следы слёз и напряжения. В ней читалось всё: «Мы справились. Мы живы. Всё кончено». В этом безмолвном обмене, в тишине разрушенного храма, поднималось новое солнце — не только на небе, но и в их жизни. *** После того как перевязали раны Мичикацу (оказалось, ребро не сломано, а лишь сильно ушиблено), он уже мог стоять и двигаться без посторонней помощи, что сняло с плеч всех груз самой острой тревоги. Хакуджи отделался парой неглубоких царапин, на которые он даже не обратил внимания, привыкший к куда более серьёзным повреждениям за века службы. Мудзан наблюдал за ним и вспомнил. Вспомнил старые отчёты: Хакуджи в одиночку, голыми руками, одолел шестьдесят опытнейших мастеров боевых искусств. Нет, сила не покинула его. Она просто сменила форму. Он подошёл к Хакуджи, ощущая непривычную лёгкость и хрупкость собственного тела, и сделал то, что никогда бы не сделал в прошлой жизни — слегка, но отчётливо склонил голову в знак уважения. — Ещё раз спасибо. За всё. — Да… — Хакуджи кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Иметь возможность нанести тот последний удар… это было по-настоящему приятно. — Итак… что ты будешь делать теперь? — спросил Мудзан, глядя на человека, который когда-то был его тенью и оружием. Хакуджи задумался, его взгляд на миг стал отстранённым. — Не уверен. Часть меня… опустела после того, как я потерял жену. Но теперь… кажется, я могу её снова наполнить. Думаю… я хочу тренировать детей. Маленьких. Передавать то, что умею. Это всегда было моей… тихой страстью. Мудзан кивнул. Ему было искренне приятно видеть, что даже после всех кругов ада Хакуджи не растерял своих стремлений. Он нашёл новую цель. Человеческую цель. Затем Мудзан повернулся. Ёриичи сидел рядом с братом на обломке колонны, тихо о чём-то разговаривая. За высокими окнами храма небо начало светлеть. Солнце, скрытое утренней облачностью, мягко разливало серый свет. И для Мудзана, и для Хакуджи этот свет не жёг — он был просто светом. Тёплым и мирным. Ёриичи, заметив его взгляд, поднялся и сделал несколько шагов, чтобы встать перед Мудзаном. — Хорошее, правда? — Ёриичи тихо произнёс, глядя на полосы мягкого, рассеянного света, которые пробивались сквозь облака и пыльные витражи, озаряя их лица. — Солнце. Мудзан поднял голову, впервые за сотни лет не испытывая ни страха, ни отвращения, а лишь лёгкое, непривычное тепло на коже. Он медленно выдохнул. — Да… — его голос был тихим, полным благоговения перед простым чудом. — Так и есть. — Думаю, тебе предстоит многое увидеть, — продолжил Ёриичи, и в его голосе зазвучали нотки сдерживаемого восторга, как у ребёнка, который хочет показать другу весь свой мир. — Обязательно нужно попробовать уличную еду. Это потрясающе. Тёплые онигири с лососем, сладкая тайяки… ты даже представить не можешь. — Держу пари, что представлю, — пробормотал Мудзан, и уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Всё это звучало странно, пугающе и невероятно живо. И тогда Ёриичи обнял его. Не для утешения, не для спасения от падения, а просто так. Потому что мог. Потому что хотел. И когда его губы коснулись губ Мудзана, из-за туч выбралось настоящее солнце. Яркий, золотой луч упал прямо на них, окутал их с головы до ног, превратив в единый, сияющий силуэт на фоне разрушенного храма. Это не было опаляющим пламенем. Это было объятие. Тёплое, всепрощающее, обещающее. И они стояли так, слившись в поцелуе, купаясь в свете, к которому им обоим предстояло привыкнуть. К тишине без зова крови. К усталости после долгого дня. К простой, немудрёной еде. К боли, которая заживает. К утратам, которые остаются в памяти, но перестают разрывать сердце. К утрам, которые больше не нужно бояться. Наконец-то они были свободны.