Женщина Вхагра-де. Становясь невестой у Яутджа

Бабушка всегда повторяла: никогда не недооценивай женщину за её малый рост, мягкий нрав или ту теплоту, которую она дарит мужчине. Миром правят они, но ими правим мы. Нужно быть мудрой там, где того требуют обстоятельства. Казаться глупой, когда это выгодно. И никогда не сдаваться, даже если стоишь на самом краю пропасти. Женщины не отступают. Женщины бьются до последнего вздоха, потому что только женщина способна даровать жизнь — и только она знает её истинную цену. А потому и защищает свою жизнь и жизнь своих детей куда яростнее, чем любой, даже самый сильный мужчина. Раньше мне это казалось чепухой. Пустыми сказками. До двадцати одного года я жила с убеждением, что бабушка просто выжила из ума на почве какого-то радикального феминизма. Несмотря на то, что я росла в сугубо мужском мире — среди десятков двоюродных братьев, под надзором деда, под влиянием отца — бабушка не уставала твердить мне: «Когда решишь сдаться, вспомни, что ты — женщина. А женщины не сдаются». Всего год назад я была… тепличным цветком. Существом, которое не способно было причинить боль ничему живому. Теперь я смотрю в зеркало и вижу бездну между той, кем я была, и той, кем стала. Один год — такова цена превращения нежной Ану в несгибаемую Ба’т. Вы когда-нибудь были заперты в ледяном аду при минус двадцати семи? Без одежды. Без единого источника тепла. Холод впивается в тело, словно десятки тысяч раскаленных игл, вонзающихся одновременно и бесконечно. Ветер, несущий в себе застывшую боль, вымораживает душу и превращает хрящи и ткани — уши, нос, соски — в ломкое стекло. Пальцы рук и ног, зарытые в сугробы, сперва белеют, затем синеют, пока не перестаешь чувствовать что-либо, кроме пульсирующей агонии. Иней на ресницах и волосах становится жестким, как алюминиевая проволока; он скребет по голой спине, точно когти рыси, раздирающие плоть. Каждый глубокий вдох выжигает легкие. Трахея сжимается в спазме, протестуя против ледяного воздуха. Зубы немеют, выбивая рваную дробь, а пар, который должен вырываться изо рта, доказывая, что внутри еще теплится жизнь, кажется, исчезает, не успев родиться. Тепло покидает тебя. Когда жизнь диктует первобытные условия, у тебя нет выбора: ты либо ломаешься, либо подстраиваешься. Приходится стать дикарем, подобным своему врагу. Стать «дурной кровью». Стать еще хуже. Темнее. Еще более дикой и опасной, чем сама смерть. Вхагра мог убить меня в ту же секунду. Мог просто оставить умирать в снегу. Но он вытащил меня. Только сейчас я осознаю: он сделал это потому, что я проявила силу в единственном понятном его виду смысле. В полуживой, почти промерзшей насквозь человеческой женщине он внезапно разглядел равную себе. Я до сих пор помню наше первое знакомство. Моим первым чувством была исходящая от него смертельная угроза. Не представляю, откуда во мне взялось столько безумного бесстрашия. Одержав случайную победу и уже не чувствуя собственных конечностей от обморожения, я вдруг решила, что смогу одолеть еще одного Яутджа. Глупая… какая же я была глупая. Мне чертовски повезло, что в тот момент, когда я, пошатываясь, шла навстречу Вхагра-дэ — вооруженному до зубов и полностью готовому к бою, — я просто рухнула без чувств. Мое тело сдалось раньше, чем я успела совершить свою последнюю ошибку. Проводя деревянным гребнем по густым черным прядям, я то и дело натыкалась на неравномерные длины прядей — напоминание о той спешной, кривой стрижке, желая убрать кончики крашеных отросших светлых волос. И собрав волосы у висков, заплела их в две тугие косы и скрепила на затылке простой резинкой, чтобы не лезли в глаза и не мешали, отчего по привычке провожу пальцами по широкому лбу, заправляя выбившиеся пряди челки за уши. Я открыла небольшую баночку с густым кремом белого цвета и запах животного жира с терпкими травами наполнил общую комнату. Согрев мазь в ладонях, медленно втирала её в кожу, кончиками пальцев массируя высокие, четко очерченные скулы, проходя по тонким бровям и векам, лишенным привычной для многих складки, образовав эпикантус. В этом ритуале было моё возвращение к себе. И именно в этот момент я почувствовала на затылке чей-то взгляд. В проеме, ведущем в общий отсек, застыл Вхагра. Его двухметровая огромная фигура почти полностью перекрывала свет. Обычно он, как и я, не лез с вопросами в мой странный человеческий быт, предпочитая молчаливое наблюдение. Но на этот раз его интерес кажется перерос. Одним широким, по-звериному бесшумным шагом он вошел внутрь. Пространство мгновенно сжалось, и я, сидящая перед маленьким зеркалом, почувствовала себя совсем крошечной. Вхагра наклонился к самому моему лицу. Его челюсти-мандибулы дрогнули, издав серию коротких сухих щелчков. Он принюхивался. Учуял запах зверя в моем креме? Или его заинтриговал аромат трав? — Я хочу быть красивой, — ответила я, и в моем голосе проскользнули оправдательные нотки. Я не прекращала втирать крем, чувствуя, как кожа жадно впитывает влагу. — Здесь слишком сухо, лицо горит. Вхагра издал низкий утробный звук — нечто среднее между рычанием и ворчанием. Мои женские хлопоты были за гранью его понимания, но он не перебивал. Выдержав паузу, он выудил из кармана своей грубой кожаной экипировки плотно свернутый лист — что-то вроде местной плотной бумаги. Он молча положил сверток на стол передо мной. Я замерла, пытаясь угадать содержимое. За то время, что мы были вместе, я успела составить для него целый список вещей, способных сделать мой быт вне цивилизации хоть каплю комфортнее. — Зола! — выдохнула я, когда развернула лист. Глаза вспыхнули от радости. Я тут же схватила одну из пустых склянок, зачерпнула топленого жира и высыпала туда черную пудру. Начала интенсивно трясти баночку, смешивая ингредиенты в густую однородную массу. Я замечаю каждую его попытку. Всё, что он делает — или, по крайней мере, пытается сделать. Наш корабль, изувеченный и вышедший из строя, превратился в склеп: здесь не обо что согреться, вода ледяная, а большая часть палуб погружена во тьму из-за отсутствия энергии. Мы бедствуем — глупо это отрицать. Зато не голодаем. Когда мы встретились, Вхагра уже одержал свою главную победу над ксеноморфом, но цена была высока: судно оказалось на грани развала. И в этом умирающем исполине я упрямо пыталась отыскать свой дом, выстроить подобие комфорта и уюта. Удивительно, но он не мешал. Он терпел мои причуды, несмотря на явное недовольство тем обилием запахов, что исходило от моих самодельных притирок и мазей. Хищник, привыкший к запаху крови и озона, он лишь безмолвно наблюдал, как я превращаю обломки его мира в свое пристанище. В экстремальных условиях, конечно, не до мыслей о красивой одежде или изысках. Но жажда… она преследовала меня постоянно. Из-за резких перепадов температуры и скачков давления внутри отсеков воздух становился сухим и нестабильным, высасывая влагу из каждой клетки тела. Приходилось учиться радоваться мелочам: мясу с непривычным, резким вкусом, жизни без соли, сахара, чая или кофе. Радости теперь измерялись просто — глотком воды и фактом того, что ты всё еще дышишь. — Ты готов? — негромко спросила я. Вхагра не ответил. Он замер, рассматривая мои склянки со снадобьями, словно видел в них магические артефакты. А затем резким, отточенным движением он надел маску. Металл со щелчком зафиксировался на плечевых упорах серебристой брони, и в ту же секунду по его телу прошла рябь — активировалась система мимикрии, делая его контуры размытыми, почти призрачными. Яутджа издал гортанный рык и с силой ударил себя в открытую часть плеча, где под сетчатой тканью, защищающей мышцы от растяжений, перекатывались жгуты мускулов. Это был его личный манифест силы. Его готовность. В сравнении с профессиональным охотником я была почти бесполезна. Мои кости слишком хрупки, мышцы — слабы, а хватка лишена той сокрушительной силы, что заложена в него самой природой. С моими ста семьюдесятью пятью сантиметрами роста и шестьюдесятью тремя килограммами веса я мало что могла противопоставить его взрывной мощи. Поэтому большую часть времени я следовала за ним, оставаясь в тени. Там, где нужно было прыгать через зияющие провалы палуб или преодолевать вертикальные преграды, я оказывалась у него на спине. В такие моменты главное — держаться крепче и не дышать, пока под тобой перекатываются стальные жгуты его мускулов. Но было и то, чего не хватало даже совершенным Яутджа. Наш человеческий глаз, способный различать тончайшие нюансы цвета без тепловизора, и слух, настроенный на иные частоты. Это не повод для гордости, но человеческая хитрость — не путать с подлостью — не раз оказывалась полезной. Любая низость, противоречащая кодексу чести, стала бы позором для Вхагры. А значит, и для меня тоже. Солнце на зените. На этой планете мы уже третий месяц на меркам календарного расчет Земли. Жара стоит невыносимая, а запасы пресной воды тают на глазах. Мне пришлось соорудить ловушки для сбора конденсата с огромных тропических листьев — в отличие от Яутджа, моему телу необходимо не менее двух литров влаги в день, чтобы просто не отключиться. Каждую каплю на корабле мы бережем как сокровище: неизвестно, сколько еще продлится этот дрейф до следующей планеты, пригодной для охоты. Гигиена, питье — всё это теперь роскошь. Стирать и мыться приходится в лесу, у реки, благо мы зачистили прилегающую территорию от крупных хищников. Вхагра одним резким движением вырвал сердце из груди поверженной добычи. В своей извечной триумфальной манере он вскинул окровавленный трофей высоко над головой, демонстрируя его мне и всему живому в этих джунглях. Огромный зверь, чье тело было усеяно острыми костяными рогами, пал. Вхагра не ранен — это главное. Он посмотрел в мою сторону, ожидая признания своей доблести. Наверное, со стороны это зрелище кажется диким, но через пару недель к такому привыкаешь. Или это я так пугающе быстро адаптировалась? В моей родной культуре охота тоже была священна. Мы свежевали скот, шили одежду из шкур и ели добытое мясо. Мой разум просто нашел короткий путь, чтобы примирить традиции предков и кровавые ценности Вхагры. — У-у-аг! Местная фауна разнообразна. Обезьяноподобные существа и мелкие грызуны порой создают иллюзию, что я всё еще на Земле. — У-а-аг! Но всё же… — У-аг! …таких звуков за три месяца я здесь не слышала ни разу. Пока Яутджжа был занят разделкой туши, я впилась взглядом в кромку густого леса. Среди переплетения изумрудных листьев не было видно ни движения, ни чужого блеска, но… Мои уши четко уловили эти сигналы. Короткие, ритмичные — это был не крик зверя, а чей-то скрытый, зашифрованный язык. — Вхагра-Дэ! — позвала я. Мой мужчина резко вскинул голову. В этом движении не было медлительности, только мгновенная готовность убивать. — Мы не одни. Яутджа в миг вооружился, активировав наручные лезвия, и замер, превратившись в изваяние из стали и мышц. Он устремил взор в сторону лесной чащи, и его глубокий гортанный рокот пронесся над поляной — предупреждение, от которого у любого живого существа кровь стынет в жилах. Лес мгновенно стих, затаив дыхание. Но я продолжала слушать. Я знала: тишина бывает обманчива. — Какие-то разумные формы жизни, — тихо сказала я ему. — Что будем де… Я не успела закончить. Вхагра активировал мимикрию — воздух вокруг него подернулся маревом — и рванул в гущу леса, оставив меня одну рядом с тушей зверя. Я знала, что он не уйдет далеко. Я не просила его о защите, но он сам понимал: без него мои шансы на выживание стремятся к нулю. Единичный случай трофейной победы, который мне посчастливилось одержать, еще не сделал из меня охотника его уровня. Я присела рядом с дичью, которая была вдвое больше меня, и поудобнее перехватила небольшой кинжал. Какое-никакое, а оружие. Вряд ли я смогу завалить им серьезного противника, но в экстренной ситуации и этот кусок металла — надежда. В конце концов, мы как-то незаметно, без лишних слов, разделили обязанности. Он охотится — я сторожу добычу. Он убивает — я ищу. Ищу глазами и ушами там, где его тепловизор дает сбои. Технологии Яутджа совершенны, но после схватки с ксеноморфом его шлем и броня были далеки от идеала. Мой «примитивный» человеческий глаз стал его последним рубежом обороны. А потом… каким-то образом мы сблизились. Пугающе близко. И пугающе быстро. В реке всегда есть черви — это первое правило выживания в дикой природе, которое стоит запомнить. Сырое мясо тоже под запретом. Я не Яутджа, мой желудок не переварит ни инопланетные токсины, ни тех самых паразитов. Поэтому всё приходится обрабатывать огнем. Я развела костер, ни на секунду не сомневаясь, что Вхагра вернется. Не знаю, откуда эта уверенность, но я знала: он придет, когда вдоволь набегается по лесу. Хах! Иногда я ловлю себя на мысли, что веду себя как жена, ждущая мужа с работы. Наверное, этот уклад у меня в крови. Мои предки — кочевники и скотоводы — веками делили быт именно так: на мужскую и женскую долю. Один плюс — Вхагра не ждет от меня ни выглаженных рубашек, ни мытой посуды. Ему нужны лишь мои истории и рассказы об опасных существах Земли. К моему удивлению, несмотря на всю свою дикость, Яутджа — по крайней мере, мой — оказались невероятно обучаемы. Я начала учить его своему языку ради удобства, и за год он научился почти свободно изъясняться. В отличие от меня: мои голосовые связки и губы просто не способны воспроизвести те глубокие гортанные щелчки и рокот, что заменяют им речь. Плоский камень, найденный у реки, уже раскалился на углях. Я немного притушила пламя и принялась нарезать куски мяса, выкладывая их на самодельную жаровню. Готовила себе — в первую очередь. Вхагра может пировать сырой плотью, я же себе такой роскоши позволить не могу. Жара… Боже, как же здесь неимоверно жарко. Я сидела в узкой полоске тени, которую отбрасывала туша добытого зверя, и раз за разом сглатывала сухую слюну. Триста миллилитров — мой суточный лимит, чтобы не нарушить баланс добытой влаги и не погубить почки. Но за последний год я начала сдавать позиции. Жажда стала осязаемой. Кажется, я бы бадью воды проглотила за раз и даже не заметила. Но жаловаться нельзя. Скулеж — это слабость, которую я не имею права себе позволить рядом с инопланетным существом, чья вся жизнь подчинена кодексу силы и чести. Вхагра не понимает нужд моего мягкого тела, и я не хочу, чтобы он видел во мне обузу. Для него я — партнер, «сенсор», женщина, сумевшая выжить в ледяном аду. Если я сломаюсь из-за такой «мелочи», как жажда, я разрушу тот образ равной, который он во мне разглядел. Поэтому я просто сижу в тени его трофея и жду, когда камень дожарит мясо. Спустя несколько часов я услышала тяжелые шаги и характерный шум волочения чего-то по траве. Обернувшись, я увидела Вхагра-Дэ. Он возвращался, сжимая в руке потрепанную армейскую сумку. Я удивленно вскинула голову, а Яутджа, не проронив ни слова, присел у костра и протянул рюкзак мне. — Здесь были люди? — я во все глаза смотрела на находку, придвигаясь ближе к огню. — Нет, — он снял маску, и его мандибулы свободно разошлись в стороны в жесте, отдаленно напоминающем облегчение. — Это от прошлый большой охота. — А-а. Понятно. От его слов по спине пробежал холодок. Это было странно и жутко. Яутджа вылавливают сильнейших бойцов на разных планетах, запирают их в определенных секторах и начинают гон. Своеобразный заповедник смерти. Я до сих пор не могла до конца постичь это их пристрастие — вечно кого-то ловить, коллекционировать угрозы, превращать выживание в спорт. Для него это была «игра». Для тех, кто носил этот рюкзак, — последний акт их жизни. Пока Вхагра сосредоточенно свежевал тушу, я принялась потрошить рюкзак. Первым на свет появился сломанный лук. Тетива лопнула, стрел не было и в помине. Не то чтобы я была прирожденным снайпером, но в детстве серьезно увлекалась стрельбой — руки еще помнили тяжесть изгиба. Отложила в сторону: если починить, эта вещь еще послужит. Следом пошла пустая фляга. Настоящее сокровище. Любая посуда для воды сейчас была на вес золота. Дальше — стопка книг на испанском. Я не знала ни слова, но бумага была сухой, а значит, у нас теперь есть идеальный материал для розжига. Зажигалка, ручка, чистый блокнот… и одежда. Я выудила камуфляжную бандану и тут же повязала её на голову. Сейчас не до капризов и не до нелюбви к военной тематике — лишь бы солнце не выжгло остатки мозгов. Я подняла взгляд и увидела, что Вхагра уже ест. Он отрезал куски прямо от добычи, видимо, изголодавшись за последние дни. У Яутджа странный метаболизм: они могут не есть сутками, а потом поглощать огромное количество пищи в один присест. Мой же организм требовал малых порций, но регулярно. Запах жареного мяса поплыл над стоянкой. И хотя Вхагра привык к сырой плоти, он уже успел оценить преимущества огня. Вкус. Даже хищник из глубин космоса не смог устоять перед ароматом правильно приготовленного ужина. — Держи, — я протянула ему кусок сочного стейка, нанизанный на кончик кинжала. Вхагра сперва качнул головой, отказываясь, но я была настойчива: — Я всё равно столько не съем, а выбрасывать жалко. До заката еще полно времени, успеем нажарить впрок. Я заберу остатки с собой на корабль. Мои доводы, кажется, убедили его. Яутджа молча потянулся к мясу и с глухим урчанием вцепился в него зубами. Я же, удовлетворенная его реакцией, бросила на раскаленный камень следующий кусок. Мясо тут же отозвалось бодрым шипением, выпуская ароматный сок. Я смотрела на танцующие языки пламени и чувствовала, как внутри разливается мимолетное спокойствие. «Эх, сейчас бы всё отдала за чашку горячего кофе», — пронеслось в голове. Но мечты оставались мечтами, тая в раскаленном воздухе этой чужой планеты, как дым от нашего костра. Нельзя сказать, что мы жили плохо, но мой избалованный комфортом мозг и истосковавшийся организм ныли всё громче, требуя хотя бы крупицы простого человеческого счастья. И всё же, по сравнению с прошлым годом, я была в раю: я могла ходить, говорить и не истекала кровью. Пневмония, развившаяся после той «триумфальной» случайной победы над врагом, едва не отправила меня на тот свет. С термином «воспаление легких» Вхагра знаком не был, так что выкарабкиваться пришлось в одиночку. То, что он не прикончил меня как ослабевшую добычу, а позволил остаться на корабле, уже казалось чудом. Я лечилась одной лишь верой в собственный иммунитет и надеждой на сделанные еще в цивилизации прививки. Ни антибиотиков, ни врачей — только голая воля к жизни. Великодушие моего мужчины было редким, почти невозможным явлением для его клана, и я ценила этот дар превыше всего. Я до сих пор помню ту раздирающую боль в груди при каждом вдохе и то, как всё внутри сжималось от надрывного кашля. Ночи напролет я металась в ледяной каморке, которую мне выделили вместо комнаты, тщетно пытаясь отыскать хоть каплю тепла. Содрогаясь от озноба и жара, я была уверена, что это конец. Вхагра тогда поглядывал на меня подозрительно и тяжело. Только сейчас я осознаю, как сильно он рисковал. Тащить на борт больное существо, пусть даже заслужившее твое уважение, было верхом безрассудства — я могла стать источником эпидемии. С точки зрения его вида было бы справедливо и правильно убить меня прямо там, в снегу. Но он оказался милосерднее своих сородичей. Он приносил мне снадобья из трав, чтобы унять боль и сбить огонь, пожиравший меня изнутри. Теперь я понимаю, каким он видел меня тогда: через линзы его маски я, должно быть, сияла невыносимо ярким, ослепительным светом — живой факел с температурой за сорок, догорающий в темноте холодного корабля. Я перевела взгляд на Вхагру. Он методично очищал речной водой свои наручные лезвия, а затем принялся смывать кровь с лица. На этой планете время словно неслось вскачь: день длился от силы часов восемь, и сумерки наступали так же стремительно, как и рассвет. Скоро нам придется возвращаться под защиту переборок корабля, а — Вхагра лишь сменит снаряжение и снова уйдет в ночь на охоту. Странно, но он не требовал от меня того же бешеного ритма. Возможно, в его суровой логике это и было высшим проявлением заботы: он понимал, что если я поддамся слабости, запершись в душных стенах корабля, то лишь быстрее сведу себя в могилу. Охотники живут движением, и он заставлял меня двигаться вместе с ним. Судя по его скупым рассказам, женщины в кланах Яутджа охотились редко, но делали это с таким пугающим мастерством, что их право на силу не нуждалось в доказательствах. Глядя на свои исхудавшие руки, я невольно усмехнулась. Что ж, буду верить в эту иллюзию. Если он видит во мне скрытый потенциал грозной воительницы, а не просто истощенную пленницу, я сделаю всё, чтобы оправдать этот его «взор». Мы двинулись в путь. Точнее, я последовала за ним, стараясь не отставать. Странно он сегодня решил взять передышки от охоты? Остатки сырой туши мы бросили на растерзание мелким падальщикам — лес заберет свое. Я забрала с собой лишь несколько кусков уже готового, обжаренного мяса на завтра. С холодом на корабле проблем не было, так что за сохранность провизии можно не переживать. Вхагра шел размашистым, уверенным шагом, но я видела, что он предельно сосредоточен. Его голова постоянно была в движении: он сканировал долину, проверяя каждый куст, каждую подозрительную тень. На этой планете расслабленность карается смертью, и он знал это лучше любого другого. Время от времени он бросал взгляд в мою сторону — считывал сигналы моего тела, проверяя, не зашкаливает ли мой пульс от скрытого страха. За этот год он научился ценить преимущества человеческой биологии. Глаза были далеко не единственным нашим плюсом. Мой слух, способный улавливать более высокие частоты, чем его собственные сенсоры, и строение ушных раковин, позволяющее безошибочно определять источник звука, не раз спасали нам жизнь. Грубая, чешуйчатая кожа Яутджа почти не ощущает вибраций ниже колен, полагаясь лишь на нервные окончания в массивных дредах вокруг головы. Я же чувствовала кожей малейшее движение воздуха. И самое главное — интуиция. Женская чуйка редко меня подводила, поэтому я приучила себя озвучивать ему всё, что ощущаю на уровне предчувствий. А принимать это за правду или отмахиваться — решал уже он. И, судя по тому, как он замирал, когда я подавала голос, мой инстинкт выживания он ставил не ниже своего. Потому что я до чертиков боюсь умереть. Еще один день, зачеркнутый в календаре выживания. У меня больше нет цели. Вера в возвращение к цивилизации медленно истлела, оставив после себя лишь пепел. Иногда я всё еще плачу, задыхаясь от желания оказаться дома, но, видимо, сработал какой-то извращенный стокгольмский синдром — я привязалась к Вхагра-Дэ. Я не питаю иллюзий, что его чувства так же глубоки, как мои, но он всё же признал меня частью своей общины. Своей стаи. — Ану — женщина Вхагры, — произнес он своим низким, вибрирующим голосом, наблюдая, как я убираю остатки мяса в холодильную камеру. — Ты мало есть. Мало есть — быстро уставать. Ану становиться маленький. Маленький — мало тепла. В его словах не было угрозы. С одной стороны, приятно осознавать, что я для него — не запасной кусок мяса на случай голода. Но его логика меня пугала: он словно забывал, что я человек. Я не смогу чудом вытянуться до двух с половиной метров и набрать две сотни килограммов чистых мышц. Но он упорно пытался видеть во мне себе подобную. А я и вправду таяла. За последние полгода я сильно потеряла в весе. Мое тело буквально высыхало без достаточного количества воды. Пытаться проглотить волокнистое мясо, не имея возможности запить его хотя бы глотком жидкости — это пытка, от которой организм со временем просто начинает отказываться. В стае принято делиться теплом — это закон, который не требует слов. Но в нашем случае он приобрел ироничный подтекст: учитывая специфическую терморегуляцию Яутджа, я была для него единственным стабильным источником жара. Стоило Вхагре надолго остаться без движения в остывающих недрах корабля, как он начинал замерзать гораздо быстрее, чем я. В герметичной среде мертвого судна нельзя развести костер, поэтому мы довольствовались теплом друг друга. Точнее — он пользовался моим, бесцеремонно используя меня в качестве живой грелки. Или, если честно, больше уж мягкой игрушки. В такие моменты я особенно остро осознавала нашу разницу. Под моими ладонями была его кожа — холодная, жесткая, как чешуя рептилии, а надо мной нависала гора из ста пятидесяти килограммов костей и мышц. Мне приходилось постоянно быть начеку: одно его неосторожное движение во сне, один тяжелый вздох — и он мог просто раздавить меня, сломав ребра и не заметив этого. — Вхагра!.. Мое возмущение беспомощно тает в воздухе, когда он перехватывает меня поперек пояса и буквально утаскивает в общую комнату. Грубая, не соизмеренная сила его пальцев впивается в мои исхудавшие ребра и выступающие кости таза, вышибая из легких остатки кислорода. С высоты его роста мир кажется пугающе зыбким — и хотя за год я должна была привыкнуть к его бесцеремонным нарушениям личного пространства, каждый раз сердце замирает от этого ощущения собственной хрупкости. То ли он измотан, то ли долгие дни одиночной охоты вытянули из него все соки, но Вхагра, кажется, твердо решил выспаться, сгребя меня в охапку, словно добытый трофей. Его не волновало, что я совсем не хочу спать. В его мире, если вожак отдыхает, стая замирает рядом. Он уложил меня на жесткое ложе, придавив тяжестью руки, которая весила едва ли не половину моего собственного тела. От него веяло могильным холодом, и я знала: сейчас начнется наш вынужденный «теплообмен», в котором я буду отдавать жизнь по капле, чтобы согреть этого ледяного гиганта. Я развернулась к нему лицом и обняла в ответ. В этом жесте было мало смысла с точки зрения термодинамики — я искала не столько тепло, сколько простую социальную близость, защиту от бесконечного одиночества этой планеты. Было ощущение, что я обнимаю огромного крокодила: кожа жесткая, холодная, а из груди доносится рокочущее урчание, больше похожее на рык рептилии. Удивительно, но от него совсем не пахло — Яутджа умели быть стерильными, когда дело касалось запахов, выдающих охотника. Вскоре он начал методично разминать мои руки и спину. Это напоминало то, как кошки «месят» лапками одеяло от удовольствия. Вот только массаж кошки приносит облегчение, а огромные пальцы и когти Яутджа в любой момент могли распороть мою тонкую, бледную кожу. Его «ласка» была на грани пытки: каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах, но я терпела. Это была цена его привязанности. Цена того, что завтра он снова пойдет в джунгли, чтобы я могла прожить еще один день. Но всё же… Границы надо уметь соблюдать. Я женщина, в конце концов, а не бездушный кусок одеяла. — Эй! — я резко дернулась, когда его руки, в поисках более мягкого и «мясистого» участка, соскользнули со спины ниже, к самым ягодицам. Я возмущенно заерзала в его хватке. Я не антистресс для инопланетян! Но Вхагра, совершенно не понимающий человеческих запретов на прикосновения к определенным участкам тела, лишь угрожающе зарычал. В ответ на моё сопротивление он только сильнее впился пальцами в моё бедро, закрепляя свою власть над «добычей». — Больно мне! — прошипела я, едва сдерживая вскрик. — Женщина Вхагры не бессмертна! Умерь пыл, большой парень. Я вцепилась в его массивное запястье, напоминая о хрупкости человеческого тела, которое под его напором готово было треснуть, как яичная скорлупа. Он убрал руку, издав при этом возмущенный рокот челюстями. Видимо, само ощущение чужой, пугающе хрупкой жизни под когтями приносило садистской натуре Яутджа какое-то извращенное удовольствие. Я чувствовала, как он лениво ведет когтем по открытому участку моей кожи. Это не было больно, скорее… томительно страшно. Он словно тешил себя мыслями о том, как легко лопнула бы эта тонкая оболочка под его напором и как горячая человеческая кровь окропила бы холодный металл палубы. Но он сдерживался. Его инстинкт хищника-коллекционера боролся с чем-то новым — с потребностью сохранить это странное, теплое существо рядом. В конце концов, он оставил попытки «прощупать» мою прочность. Его рука просто легла сверху, и он продолжил мерно гладить меня, урча, словно огромный работающий комбайн. В этом рокоте чувствовалось, как сознание инопланетного воина медленно капитулирует перед усталостью, и Вхагра начал проваливаться в свой тяжелый, холодный сон.А я просто лежала в темноте. Затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть его тяжелый, редкий сон. В конце концов, иметь кого-то рядом — это уже дар, пусть даже наша близость приняла такую странную, искаженную и «нечестную» форму. Живому существу жизненно необходимо другое живое существо. Это базовый инстинкт, который сильнее страха перед когтями или боли в ребрах. Мы всё еще нуждались друг в друге: он во мне — как в источнике тепла и связи с миром, который он не понимает, а я в нем — как в единственной защите и оплоте силы в этом аду. В темноте каюты, под мерный рокот его дыхания, я закрыла глаза, принимая эту странную судьбу. Мы были двумя обломками разных миров, сцепленными вместе посреди пустоты. И пока это работало, мы были живы.