Женщина Вхагра-де. Становясь невестой у Яутджа

Моя бабушка всегда говорила, что брак — это договор, который обязан быть выгоден обеим сторонам. Если мужчина обеспечивает тебя и закрывает твои потребности, рискуя собой, — это уже неплохой мужчина. Отличный же тот, кто ставит твои интересы выше своих. Саму её дед выкрал прямо из-под носа у жениха. Они «погуляли» какое-то время, и, чтобы не возвращаться домой с позором, ей пришлось выйти за него. Любила ли она его? Не знаю. Но девять детей они как-то настрогали. Я — дочь их старшего сына. Мой папаша «нагулял» меня, будучи глубоко женатым, и сослал беременную мать в аул подальше от глаз, чтобы не поднимать шума. Но шум всё равно случился. После родов моя мать — горячая монгольская кровь — сама пошла к его законной жене. И выложила всё как есть. Не ради того, чтобы унизить или увести мужика, а просто чтобы предупредить: посмотри, с кем ты живешь. В итоге жена осталась с ним, а мать ушла строить свою жизнь. Такие вот дела. Хочу ли я замуж? Не знаю. Мои прежние, довольно скудные попытки завести отношения разбивались о стену расизма: разрез глаз и внешность слишком явно выдавали происхождение. А «свои» не принимали меня, потому что я — бастард. Мне приятнее называть себя бастардом, чем «ненужной дочерью». У отца был свой бизнес, завод по производству молочки — неплохо, я считаю, но места в его жизни для меня не нашлось. Последняя встреча с матерью моего бывшего парня случилась в магазине и закончилась спокойным, почти будничным объяснением правил этой жизни. Они не хотели портить свою кровь «такой, как я». У меня не было ни за спиной, ни в кармане почти ничего и никого — бабушка с дедушкой к тому времени уже совсем состарились. Тогда я и уяснила истину: родословная никогда не будет на моей стороне. А ведь это первый вопрос при любом знакомстве: «Кто твои родители?» Новый день диктовал свои цели, а вместе с ними — и новые трудности. Прошедшая неделя едва не свела меня с ума: от безделья я кожей чувствовала, как гаснет и рассыпается прахом мой дух. Вхагра же был воплощением незыблемости. Его утро всегда подчинялось строгому ритму: изнурительные тренировки, растяжка и ритуал нанесения масел, выжигающих любой естественный запах. Моя вынужденная праздность уже отдавалась в висках тупой болью, пока в голове не созрело окончательное: «Пора». Если я хочу выжить в его мире, мне нельзя стоять на месте. Когда я переступила порог тренировочного зала, Вхагра приветствовал меня коротким, почти формальным кивком. Это место, холодное и скудно освещенное, больше напоминало склеп. В полумраке глаза с трудом фокусировались, выхватывая лишь неясные контуры, но Вхагра, напротив, был полностью сосредоточен на мне. Его тепловое зрение наверняка зафиксировало мое приближение еще в коридоре. Он застыл в центре зала — неподвижный, массивный, ждущий. В тесноте и сыром холоде его фигура казалась еще более внушительной и пугающе чужой. В вопросах дисциплины у Яутджа всё подчинялось суровому закону. Каждый их день начинался с проверки собственного тела на износ — готовность биться насмерть здесь и сейчас. Если поблизости не оказывалось тренировочного зала, они превращали в него любое место, где открывали глаза после сна. Казалось, само понятие лени было им биологически чуждо. Я примостилась у самой стены и опустилась на холодный пол, крепко прижав к себе лук. Я прекрасно понимала: чтобы приучить мышцы спины и рук к сопротивлению тетивы, нужно пахать до седьмого пота. Но навалившаяся апатия сковывала движения, словно невидимые путы. То ли сказывался скудный рацион, то ли вечная жажда, но эта пассивность тянула меня на дно, как свинец. Чего греха таить — мне до дрожи хотелось быстрых углеводов. Всего одну сладкую булочку или плитку молочного шоколада, чтобы мозг наконец получил допинг и перестал ныть. Вхагра двигался в мерном, убийственном ритме: выверенные выпады, хищные взмахи наручных лезвий. Сюрикены вгрызались в мишени с оглушительным звоном. Метко. Смертоносно. Взрывная мощь Яутджа была запредельной для человеческого тела. Эти существа, в чьих жилах пульсировала тяжелая медесодержащая кровь, были рождены для войны. Эволюция не оставила им права на слабость, вылепив атлантов из волокнистых мышц и чешуйчатых наростов. Эта природная броня спасала под палящим солнцем, но становилась обузой в холоде. Даже жесткая щетина на его лице и груди не была волосами — огрубевшие рецепторы с нервным ядром внутри даровали ему сверхчувствительность. Я видела в нем торжество древнего наследия: с возрастом эти воины наверняка полностью зарастают костяными щитами, а их когти свиваются в спирали, если не стачивать их о грубую шкуру добычи. Вся его природа была заточена под одно — эффективное убийство. Совершенная машина охоты. А я — всего лишь человек. Созданная Богом, чтобы прожить свой краткий век и истлеть в тишине. Глядя на него, я чувствовала себя нелепой и хрупкой, но всё же заставила себя встать. Нужно было попытаться попасть в его ритм. Стать хоть немного полезнее, чем просто «мягкое мясо». Вхагра издал утробный гортанный рык и встряхнулся всем массивным телом, сбрасывая напряжение. Без маски он выглядел по-настоящему пугающе: во время выпадов его лицо искажалось яростной гримасой, а мандибулы раскрывались жутковатым цветком, обнажая ряды коротких острых клыков. Завершив серию, он перевел взгляд на меня и вопросительно склонил голову набок. — Как ты умудряешься попадать так точно? — спросила я, всё еще не решаясь подняться. Яутджа не спешил с ответом. Он задумчиво окинул взглядом сюрикен, глубоко засевший в самом центре мишени. — Может, ты сам попробуешь выпустить стрелу? — предложила я. — Чтобы я увидела правильную технику. — Вхагра не знать это орудие, — отрезал он, выуживая из-за пояса еще один круглый диск с зазубренными лезвиями. — Есть это. Надежнее. — Я лучше своим. Почему-то я уверена, что у тебя получится с первого раза, — я наконец поднялась на ноги и шагнула к нему вплотную. — Поможешь мне? Яутджа окинул лук таким недоверием, словно я предлагала ему идти на войну с палкой и камнем. Но оружие всё же принял. Одной рукой он сжал металлическую рукоять, другой подцепил стрелу, еще раз критически осматривая плод своих трудов. Его желтые глаза сверкнули, встретившись с моими. Проворчав что-то явно нелестное на своем гортанном наречии, Вхагра развернулся к мишени. Я наблюдала за ним затаив дыхание. Было почти комично видеть, как эти огромные когтистые пальцы, привыкшие к плазменным пушкам и наручным клинкам, пытаются совладать с тонкой тетивой. Но мастерство воина взяла верх. Вхагра замер в идеальной стойке: спина прямая, плечи развернуты. Он натянул тетиву до самого лица, и металлическая дуга лука угрожающе застонала под его нечеловеческой силой — казалось, еще миллиметр, и она лопнет. Короткий свист — и оперение стрелы смазалось в воздухе. Острие вонзилось в дерево чуть левее центра. Хищник тут же издал низкий, недовольный рык. «Почти центр» означало «позорный промах». — У тебя получилось! — воскликнула я, искренне восхищенная его врожденной меткостью. — Научишь меня? — Это не оружие Яутджа, — ворчливо напомнил он, с явным облегчением возвращая лук мне в руки. — Нет. — Пожалуйста, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. Я не знала, принято ли у его народа настаивать после отказа, но действовала так, как подсказывало чутье. Мне нужно было научиться — или, точнее, воскресить в памяти те крупицы навыков, которым дедушка учил меня еще двадцать лет назад. Для моего будущего, для самого выживания в этом суровом мире это было жизненно необходимо. Разумеется, освоить другие орудия — те же ножи или высокотехнологичные диски — было бы куда выгоднее. Но я оставалась реалисткой: мне не хотелось лишиться пальцев при первой же попытке активировать механизм, к которому моё тело не было приспособлено. Вхагра замер, изучая моё лицо. Его мандибулы едва заметно дрогнули: он считывал мою решимость, густо замешанную на страхе. Я знала, что Яутджа ценили упорство, даже если оно касалось «бесполезных» вещей. — Глаза открыть, — нехотя согласился он. Яутджа поднял руку и выразительно показал два пальца, указав сначала на моё лицо, а затем на мишень. — Два глаза. К добыче. Я встала в стойку, вытянув спину в струну. Тетива, натянутая до самого уха, пела от напряжения; я едва удерживала стрелу, готовую сорваться в любой миг. Вхагра шагнул ближе, проверяя позицию. Его тяжелая ладонь скорректировала высоту моего локтя, а другая рука жестко зафиксировала ведущее плечо, выстраивая безупречную линию прицеливания. Он снова повторил жест: два пальца — в мои глаза, затем — вперед, к цели. Вхагра встал за моей спиной. Я кожей ощутила исходящее от него напряжение; он склонился к самому моему затылку, проверяя, совпадает ли линия взгляда с острием. Его дреды тяжелым каскадом коснулись моих плеч, а в его груди зародился низкий, вибрирующий звук — сигнал на родном языке, означающий «Спускай». Стрела со свистом рассекла воздух и пролетела мимо цели. Вхагра коротко клацнул внутренними клыками и упер кулаки в пояс. Он проворчал, глядя на меня сверху вниз с явным неудовольствием. — Ты же не ожидал, что я попаду с первого раза? — я выдавила короткий смешок, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Ты — великий охотник, а я… просто лабораторная крыска. Огромный хищник нахмурился, отчего его и без того суровые черты стали еще резче, превратившись в маску каменного неодобрения. Вхагра медленно поднял руку и указал острым когтем в сторону трофейной зоны. Я невольно проследила за его жестом. — Ты убить «дурная кровь», — пророкотал он. Его голос вибрировал так низко, что я ощущала это всем телом. Он указал обеими руками на меня, чеканя каждое слово: — Охотник. Я не стала спорить, хотя мой взгляд был красноречив. Тот ледяной, пробирающий до костей день я мечтала навсегда вычеркнуть из памяти — день, пропитанный ужасом и чудовищным холодом. Но массивный череп с пустыми глазницами и асимметричными бивнями, один из которых был сломан и вбит в лобную кость зверя, свидетельствовал об обратном. Этот трофей служил живым доказательством моего триумфа — мига, когда адреналин превратил жертву в преследователя. Пусть это был единичный случай. Но он был. Для Вхагры, как воина клана Яутджа, того единственного случая было достаточно, чтобы увидеть во мне не просто человека, чьи предки порой бывали достойными соперниками, а равную себе. Ведь «дурная кровь» — это изгой, лишенный чести и поправший кодекс. Яутджа истребляли таких с особой яростью, и это противостояние между сородичами было самым кровопролитным в их истории. — Охотник… — эхом повторила я, решив больше не спорить. — Хорошо, не буду на себя наговаривать. В моих жилах течет кровь великих вождей степи, и, возможно, одна из них пробудилась во мне в тот день. Я хотела, чтобы это прозвучало как шутка. Внутренний голос ехидно добавил: мол, сам великий Чингисхан на мгновение одолжил мне свою ярость. Но, взглянув на Вхагру, я осеклась. Шутка рассыпалась, не успев сорваться с губ. Судя по сосредоточенному виду, Вхагра воспринял мои слова абсолютно серьезно. Он медленно кивнул, признавая весомость аргумента. В его мире родословная и сила крови значили слишком много, чтобы над ними подшучивать. Если я была потомком вождей, это объясняло в его глазах всё: и мою живучесть, и тот смертельный удар, пополнивший его коллекцию трофеев. Пусть и было это десять тысяч поколении назад. Окей. — Время начать охота, — пророкотал Яутджа, направляясь к выходу. — Ты идти со мной. — Я думала, мы продолжим тренировку, — удивилась я, вскинув лук. — Тренировка — когда солнце встать. Сейчас — охота. В целом, он был прав. Я сама отлежала бока, ленясь до последнего, и чувствовала, что начинаю деградировать рядом с ним. Не то чтобы я жаловалась, но теперь я точно знала: без него мне не справиться. Я слишком привыкла к его странной форме опеки — заботе старшего и главного в нашем маленьком и суровом союзе. У нас странные отношения. Я до сих пор не понимаю, как они взаимодействуют между собой. Кто мы друг для друга? Друзья? Или я для него нечто вроде диковинной музы? Фразу «моя женщина» мне трудно принять из-за нашей межвидовой пропасти. Да и любви в человеческом понимании я со стороны Яутджа не видела. Может, у них это не принято? А вдруг то, что он оставил меня в живых и взял на себя всё бремя нашего быта — охоту и свежевание добычи, — значит куда больше, чем я привыкла думать? Не знаю. Но меня всё устраивает. С ним надежно. За тот год, что мы делим один корабль, Вхагра ни разу не подверг мою жизнь опасности — ни намеренно, ни случайно. Он слушал мои рассказы: серьезные умозаключения, глупые шутки и слезливые выдумки. Он выучил несколько человеческих языков, а я с трудом освоила его имя, и то не уверена, что произношу его верно. Возможно, он просто смирился с тем, что я безнадежная недоучка. И почему ему так нравится эта кровавая эстетика? Вон он стоит на туше поверженного зверя, измазанный в крови с головы до ног; она тяжелыми каплями стекает с его дредов-трубок. Ритуал это или зов предков? Я уже не удивлюсь, если он вскроет череп добычи и выпьет мозг прямо на ходу. Наверное, я больше изумлюсь, если однажды увижу Яутджа, пролежавшего целый день без дела. Никогда не любила лето. Я мечтала о тропиках, но на деле они оказались той еще пыткой. Бесконечные дожди, невыносимое марево… В сочетании с вечной жаждой это превращалось в истинное мучение. — Я устала, — недовольно буркнула я и опустилась под дерево, привалившись спиной к стволу и покрепче обняв лук. — И пить хочу… Яутджа посмотрел на небо, оценивая масштаб грядущего ливня. Последние три месяца на этой планете научили нас прислушиваться к ветру. В дождь лучше не высовываться — при таком ветре вся добыча забивается в самые глубокие норы. Нам нужно было запастись едой, но еще важнее было найти воду. Подгоняемая жаждой, я поплелась к своим самодельным «конденсаторам». Создавая парниковый эффект вокруг крупных листьев, я свято верила, что добытая таким образом влага будет чище речной или дождевой. На вкус она и правда была приятнее, но её катастрофически не хватало. Я всё еще отчаянно хотела пить. Я стояла без сил, прижавшись лбом к твердой коре, и пыталась унять жажду. Сухой язык буквально прилипал к нёбу. Казалось, эта жара медленно сводит меня с ума. Почувствовав за спиной тень, я обернулась. Вхагра смотрел на меня, вопросительно нахмурившись. Весь в крови, липкий и пугающий, он, тем не менее, выглядел искренне обеспокоенным. — Всё классно, — я вымученно улыбнулась и сложила из большого и указательного пальцев маленькое «сердечко». — Чем займемся? Вхагра уставился на мои пальцы. Решив, что я что-то держу и предлагаю ему, он шагнул ближе и перехватил мою кисть. Его огромные когтистые пальцы осторожно, но настойчиво раскрыли мою ладонь. Теперь уже я замерла в изумлении, не понимая, что именно он пытается там найти. — Это сердечко, — рассмеялась я, на мгновение забыв о жажде, и снова соединила кончики пальцев. — Видишь? Вхагра хранил молчание, не сводя глаз с моих рук. — А вот так — большое сердце, — я сложила ладони вместе, выгибая их в форме символа. — Этим жестом можно показать, что ты любишь, или что тебе что-то нравится… или что тебе просто хорошо. Тебе нравится? Суровый Яутджа, с ног до головы покрытый кровью добычи, всё еще взвинченный недавней охотой и жаждой битвы, внимательно всмотрелся в мои руки. А затем, помедлив, он медленно свел вместе указательный и большой пальцы, повторяя жест. Хищник замер, рассматривая крохотное «сердечко» на фоне своей когтистой ладони с выражением хмурого, глубокого непонимания. — Сердце… не похоже, — пророкотал Вхагра, очевидно, имея в виду реальную анатомию. — Показать сердце добытый дичь? — Нет! — я тут же перехватила его за сгиб локтя, пресекая попытку достать очередной трофей. — Это же не буквально, а… фигурально. Вхагра коротко и сухо фыркнул, а его мандибулы хищно разошлись в стороны — так он выражал своеобразное инопланетное веселье. Он снова посмотрел на «сердечко», сложенное из когтистых пальцев, а затем решительно направил этот жест в мою сторону. — Люди так делать? Мужчина — своей женщине? — уточнил он. — Да, — с готовностью подтвердила я. — Мужчины уман дают маленькое сердце женщине, — осуждающе подытожил Вхагра. — Бесполезная вещь. Я тихо рассмеялась. Он был невыносимо мил в своей прямолинейности. В его кровавой натуре порой проглядывало что-то по-детски невинное. В нем не было фальши; я любила эту черту в его суровости — полное отсутствие страха быть собой. — Это тебе, — сказала я, снова складывая сердечко. — Видишь? Тебе нравится. Это просто добрый жест. Он промолчал, но я заметила, как чуть просветлел его взгляд. — Я устала, пойду обратно, — решила я сменить тему, чувствуя, как силы покидают меня. — Ты со мной? — Ты только встать и уже устать, — недовольно пророкотал Яутджа, сводя свои тяжелые брови. Для существ, что не признают усталость и в целом считают себя неуязвимыми, моя хандра, наверное, что-то ирроциональное. Но я хотела пить. И я словом не могу описать, как жажда меня мучает, что забирает все силы. — Ты — тренироваться кидать стрела, — Вхагра указал когтем на лук у меня за спиной. — Вхагра, я… — я тяжело вздохнула и подняла на него усталый взгляд. — Я очень хочу пить. Хищник молчал, ожидая продолжения. — Почти вся вода вокруг опасна для меня. Я проверяла состав фильтрами: то, что ты пьешь без вреда, убьет меня в считаные часы, — объяснила я, чувствуя, как саднит горло. — Без чистой воды я высыхаю. Жажда куда мучительнее голода. Вхагра смотрел на меня с высоты своего почти трехметрового роста. Его желтые глаза, глубоко посаженные в глазницы, сверлили меня в упор, а сомкнутые мандибулы едва заметно подергивались. Мне стало тошно. Не хотелось больше ничего объяснять или доказывать. Я просто развернулась и пошла прочь. Я никогда не была склонна к истерикам и не считала себя эмоциональной. Возможно, виной тому отсутствие родительского тепла. Холодная бабушка и вечно занятой дедушка растили из меня человека, способного прокормить себя самостоятельно. Они дали мне образование, поставили на ноги, но… мой эмоциональный диапазон остался скудным. Начался «день сурка» — бесконечная петля от рассвета до заката. На планете, где сутки длились меньше шестнадцати часов, я не успевала ни выспаться, ни прийти в себя, ни просто пожить. Мне отчаянно не хватало прежней жизни: капли социальности, чашки кофе, простого общения. Возможно, я привязалась к Вхагре лишь потому, что искала в нем призраки прошлого? Но он и впрямь был прекрасен… как мужчина. Он мне правда нравился. Удивительно, что у столь разных существ мысли порой сходились в одной точке. Эта ночь впервые была по-настоящему одинокой. Вхагра не вернулся. Я ждала его, чувствуя, что больше не в силах оставаться одна. Мне страшно. Я слишком тревожна и труслива, и все его ожидания на мой счет — фатальная ошибка. То убийство было случайностью… Мне просто повезло прикончить «дурную кровь». Почему он этого не понимает? Я — просто человек. Огромная для меня одной кровать казалась пугающе холодной. Тишина космического корабля давила на мой отрешенный, лишенный покоя разум. Я сидела, завернувшись в шерстяное одеяло и судорожно прижимая к груди лук. Куда он ушел? Почему? Может, я ему надоела? Или… его больше нет в живых? Глаза слипались от изнеможения, я почти выронила оружие, когда в подкорку сознания ворвался звук — шаги. Тело, не желавшее умирать, и мозг, не готовый сдаваться, заставили руки действовать: я вскинула лук, натянула тетиву и направила стрелу в сторону входа. Мои глаза были распахнуты слишком широко. В их черноте не было видно зрачков — лишь отражение, как в зеркале. В дверях стоял Яутджа в полной боевой экипировке. В руках он держал нечто, бережно завернутое в широкие листья. — Ану… — голос из-за глухой маски донесся словно из другой вселенной. Я опускаю лук и обхватываю голову руками, пряча взгляд. Жив. Он жив. Внутри всё дрожит — я не представляю, что буду делать, если его не станет. Я слишком привязалась. Слишком доверилась. Разве это правильно? Что я творю? Вхагра уходит в другую комнату, шелестя листьями — в этой тишине мой слух обострился до предела. Я не хочу знать, что он там делает. Я слишком зациклена на себе, на этом липком, удушающем страхе остаться одной. Но ведь я и была одна. Всю свою жизнь. Без родителей. Без друзей. Всему всегда находилась какая-то замена: бабушка с дедушкой, работа, бесконечные часы в степи… Я даже свой мир умудрилась заменить на бездонный космос, лишь бы сбежать от ошибки, которую совершили мои родители. Они создали меня. И бросили. Бросили. И он… тоже ушел. Бросил. — Ану. Я принес… вода. Я с трудом подняла взгляд. Передо мной стоял огромный пришелец из клана Яутджа — Вхагра, прирожденный хищник. Он держал в руках ведро с водой, в полном недоумении глядя на меня. — Что случилось? — прорычал он, и его грубые черты стали еще резче от напряжения. Я молчала. Сил не было, а в горле невыносимо першило от сухости. Я просто смотрела на него, едва сдерживая рвущиеся наружу слезы. Вхагра придвинул ведро ближе, настойчиво указывая на него взглядом. В этом жесте было что-то почти детское… словно он бесхитростно хвастался своим величайшим достижением. — Что это? — спросила я, действительно не понимая. — Ёжики? — Чистить вода, — кивнул Яутджа. На дне ведра лежали черные игольчатые существа, поразительно похожие на морских ежей. Я ела их когда-то в дорогом ресторане: на вкус они напоминали пересоленные овечьи мозги. — Ану, — снова позвал он. — Вода. Ты хотеть пить. — Я не могу… Это может меня… — Вода — чистая! — прервал меня Вхагра. Он поспешно потянулся к поясу и выудил мои фильтровальные листки для проверки пригодности воды. — Ты пить вода, чтобы быть сильная. Пей. Я смотрела на него. Он сидел слишком близко — ближе, чем позволил бы кому-либо другому в этой вселенной. Я чувствовала резкий запах меди и внезапно заметила глубокую рану на его боку, из которой медленно сочилась яркая люминесцентно-зеленая кровь. Мои пальцы невольно потянулись к порезу, но Вхагра перехватил мою руку. Он вложил в мои пальцы обрывок тестовой бумаги, настойчиво прижал их, а затем бросил листок в ведро, указывая на него когтем. Я замерла, глядя на индикатор, и ахнула: — Она чистая! Вхагра удовлетворенно оскалился — его мандибулы разошлись в стороны, обнажая внутренние клыки. Это была его самая искренняя улыбка. Он поднес ведро к моему лицу, и я неуверенно припала губами к краю сосуда. Живительная прохлада хлынула в пересохший рот, обжигая гортань и наполняя пищевод. И я пила. Пила. Пила… забыв обо всем на свете. А на самом дне, среди спасительной влаги, едва заметно шевелил иглами черный живой шарик. Впервые за последний год я ощутила сытость. Желудок, стянутый от жажды и скудной еды до размеров кулака, был так полон, что я боялась даже икнуть, чтобы не выплеснуть всё наружу. Прикрыв глаза от наслаждения, я откинулась спиной на холодную стену. — Мне так хорошо… — прошептала я, глядя на Яутджа с бесконечной благодарностью. — Где ты это нашел? Тебя не было всё это время из-за воды? Вхагра кивнул и поудобнее устроил свои мощные ноги, вытянув одну в сторону. Отставив ведро, я осторожно перебралась к нему. Опустившись на его колено, я обняла его за широкий пояс, стараясь не задеть рану на боку. Прижавшись виском к его твердой грудной клетке, я услышала гулкий ритм сердца. Я чувствовала, как его мышцы каменеют от боли в теле, но он всё равно не оттолкнул — принял меня, накрыв плечи тяжелой, грубоватой, но удивительно теплой рукой. — Ану — женщина Вхагры? — этот вопрос он задавал стабильно дважды в день, словно закрепляя истину. — Да, — выдохнула я, слишком размякшая от сытости и тепла, чтобы спорить. Я лениво наблюдала за тем, как его свободная рука потянулась к поясу и извлекла небольшой изогнутый нож. Когда он положил до безумия острое лезвие между нами, я мгновенно подобралась. — Зачем это? — в горле снова пересохло, но уже от волнения. Вхагра не ответил. Высвободив меня из объятий, он перевернул свою ладонь вверх и жестом велел мне положить свою сверху. Когда наши руки соединились, он поднес острие ножа к тыльной стороне своей кисти — прямо над моей ладонью. — Что ты хочешь… сделать? — мой голос дрогнул. — Вхагра-дэ, сын Онугкма, выбрал Ану, — произнес он, и его взгляд, обычно холодный и расчетливый, теперь горел каким-то торжественным пламенем. — Ану быть с Вхагра-де, сыном Онугкма? Я в оцепенении смотрела, как лезвие коснулось его грубой темно-коричневой кожи. Он был готов вонзить нож насквозь, пробивая обе наши руки. — Ану. Ты быть Яутджа? Часть клана? — Это ваш обычай? — спросила я, чувствуя, как лицо становится мертвенно-бледным от осознания того, что меня ждет. — Да. Быть одна кровь, — ответил Вхагра, и его пальцы сжались на моей руке крепче, словно тиски. — Всегда. Чего я ожидала от существ, превративших убийство в искусство, а охоту — в единственный смысл бытия? Что они будут обмениваться кольцами у алтаря и давать клятвы в окружении цветов? Господи… Я нутром чуяла: это не просто формальность. Это брак. У меня не было доказательств, но не осталось и сомнений. Дикий, первобытный ужас сковал меня при мысли о том, что я должна добровольно отдать свою ладонь на заклание, позволив пробить её насквозь. От одной этой картины мне стало дурно. Но он ждал. Замер в ожидании моего согласия, не сводя с меня своих янтарных глаз, пока я малодушно трусила. Мне было с ним спокойно. В какой-то мере — даже хорошо. Я знала, что он мне нравится. Знала, что люблю его… Но мне было до смерти страшно. — Ану, — снова позвал Вхагра, и в его голосе просквозило нетерпение. — Ты хотеть быть часть клана? Я механически кивнула, не успев осознать, что этот кивок станет моим окончательным «да». Одно резкое движение — без тени жалости или сомнения. И когда лезвие вонзилось в мою ладонь, прошивая её насквозь вслед за его рукой, я вскрикнула от обжигающей, пульсирующей боли. Я отчаянно задышала и задергалась, словно дикий зверек, попавший в капкан. Вхагра тут же отпустил рукоять ножа и обхватил меня за плечи, прижимая к себе мертвой хваткой. Я вцепилась в его мощные предплечья, пряча лицо у него на груди и захлебываясь собственным криком, пока он удерживал меня, не давая вырваться. Ярко-зеленая, сияющая кровь обильно стекала по его запястью, а моя — густая и красная — бежала снизу, неразрывно смешиваясь с его. Он что-то рокотал на своем языке — гортанном, грубом, — кажется, совершенно не замечая раны. В глазах потемнело, сознание поплыло. А Вхагра, будто в трансе, монотонно читал свою мантру, продолжая прижимать мою руку к своей, пронзенную одним клинком на двоих. И не отрываясь смотрел на то, как наши цвета сливаются в единый поток. Таким же резким движением он выдернул лезвие из наших рук. Я вскрикнула и инстинктивно попыталась ударить его, но он мгновенно перехватил мою кисть своей раненой ладонью. Вхагра прижал мою руку к своей груди, а другой рукой обхватил меня, пытаясь успокоить и унять мою дрожь. Я рыдала от жгучей, невыносимой боли, не находя в себе сил даже взглянуть на то кровавое месиво, в которое превратилась моя ладонь. Яутджа же, напротив, смотрел неотрывно. Он крепко держал мою руку поверх своей, не давая ранам разойтись, пока наши жизни продолжали смешиваться в густом, горячем потоке. — Больно!.. — всхлипнула я, захлебываясь обидой и шоком. — Да-а-а, — пророкотал Вхагра с явным удовольствием. — Боль — есть. Его слова задели меня до глубины души. В конце концов, я женщина, мне больно, и никто в жизни не обращался со мной так жестоко. Я предприняла слабую попытку вырваться, но Вхагра не разомкнул хватки. Вместо этого он начал почти нежно поглаживать мою окровавленную кожу большим пальцем, а затем тяжело прижался острым подбородком к моей макушке, пригвождая меня к своей груди. — Мы идти в клан, — вдруг произнес Вхагра. — Пора. Боль в ладони всё еще пульсировала, развязывая мой и без того острый язык. Приподнявшись, я поймала его взгляд. Мои брови сошлись на переносице — я решительно не понимала, зачем нам туда идти. — Королева-мать, вождь дома, призвать сына. Меня. Ты, женщина Вхагра-де, идти вместе. Получить «добро» и быть часть клана. Я посмотрела на него с таким ужасом, что на мгновение напрочь забыла о пробитой руке. Из его обрывочных рассказов я знала: самки их вида куда крупнее самцов. Они агрессивнее, сильнее и беспощаднее. И я, мягко говоря, совершенно не горела желанием знакомиться с той, кто стоит во главе этого кровавого культа. — М-мама твоя… жива? — быстрее, чем я успела подумать, вылетело у меня из уст. Вхагра склонил голову набок — этот жест всегда выдавал его любопытство. Я буквально кожей чувствовала его пристальный взгляд, немо вопрошающий: «Зачем тебе знать об этом, маленькое существо?» — Да так, ничего, — недовольно пробурчала я, изо всех сил стараясь унять предательскую дрожь в коленях и возвращающуюся боль в ладони. — Просто всегда мечтала об инопланетной свекрови… Видимо, мечты имеют свойство сбываться самым идиотским образом. Я не стала уточнять, насколько она прекрасна и милосердна. Судя по редким рассказам Вхагры о том, как «матушка» лихо мутузила молодняк Яутджа и оставляла их на всю ночь в джунглях наедине с голодными хищниками ради «закалки характера», я была абсолютно уверена: она — добрейшей души женщина. Настоящий ангел. Убьет меня в первую же с секунду за встречу с ее старшим сыном. Храни меня Бог. Если Он, конечно, заглядывает в этот сектор галактики. Странный день. Я никогда не стремилась замуж. Но, кажется, именно это я только что и сделала.