Зуд времени

село Токарево Гжатского уезда Смоленской губернии, октябрь 1812 год

а

Телега шла рывками, ныряя колесом в жижу, что была когда-то проселочной дорогой. Глина чавкала, налипая на обода, лошадь хлюпала копытами, выдыхая в холодный воздух клубы пара. Лес вокруг стоял голый, черный, с редкими желтыми клочьями листьев на березах. Я сидела на жестких досках, подложив под себя свернутый тулуп из овчины. Темный суконный сарафан уже потемнел по подолу от дорожной грязи, короткая стеганая душегрейка едва спасала от сырого воздуха. На голове простой шерстяной платок, завязанный под подбородком. Единственная роскошь — тяжелые сапоги из жесткой кожи. В этой хляби они были спасением. Рядом, отвернувшись, сидел француз. Темно-синий мундир висел на нем мешком, бежевые брюки были заляпаны грязью. По подолу отсыревшей шинели болтались засохшие комья глины. В руках он мял размокший кивер без кокарды. Ноги были обмотаны грязными тряпками, поверх — лапти. Он сидел с прямой, гордой спиной, но взгляд то и дело скользил по его бывшим, теперь уже моим сапогам. На облучке в сермяге, подпоясанной веревкой, понукая лошадь, сидел крестьянин. — Ненавижу эту погоду, — проворчала я, глядя на бесконечную, тоскливую грязь. — Ни дождя, ни снега. Одно месиво. Крестьянин, не оборачиваясь, ответил: — А че плохого? Ну, грязь, зато слепни с воднями не жрут. Вот зима как вдарит, что на улицу не выйти — вот тогда и будет тяжко. — Зимой будет хорошо, — возразила я. — От таких морозов французы загнутся быстро. Он рассмеялся: — А мы им поможем. — Правильно, Степан. Мы не можем ждать милостей от природы, — сказала я, и крестьянин одобрительно хмыкнул. Француз молча смотрел перед собой, он нас не понимал. Телега с глухим всхлипом зарылась одним колесом по ступицу и встала. Лошадь напряглась, но сдвинуть груз не могла. — Эх, мать ее, — только и сказал Степан, спрыгивая в грязь. Я вздохнула, заткнула подол сарафана за пояс и сползла следом. Холодная, липкая жижа сразу облепила сапоги. Француз закатил глаза и демонстративно отвернулся.Мы со Степаном собирали валежник и ломали ветки с придорожных кустов, подсовывая под увязшее колесо. Бесполезно, телега даже не шелохнулась. Тогда я повернулась к пленному и сказала: — Descendez. Aidez. Он вздрогнул и выпрямился. — Je suis prisonnier. Ce n’est pas à moi de pousser la charrette. — Vous pouvez rester ici, alors. Les loups ne font pas de différence entre prisonniers et soldats. Он побледнел, взгляд его метнулся к темнеющему лесу. — C’est une honte… — Personne ne vous a forcé à venir. Poussez. Степан спросил: — Че он там лопочет? — Говорит, толкать не будет. Крестьянин фыркнул: — Так переведи ему, что будет. Пуссе! Француз сжал губы и спрыгнул. Его лапти с шлепком ушли в грязь. — Nous mourrons tous ici… — пробормотал он, упираясь плечом в телегу. — Peut-être. Mais pas aujourd’hui. Poussez. Мы толкали телегу сзади, Степан тянул лошадь, крича на нее. Телега с громким чмоканьем вырвалась на твердое место. Все трое стояли, запыхавшись, по колено в грязи. Француз безуспешно отряхивая шинель, выругался изысканно и полез обратно. — Что он? — спросил Степан, сбивая глину с колес. — Грязь ему наша не нравится. — Пусть валит в свои хранцузские грязи. Жаль, сказать не могу, не барыня, языкам не обучался. — Да ты посмотри, как уже «пуссе» говоришь. Захотел бы — научился. — Оно мне надо? — Ага, — я вздохнула, оглядывая себя. — Так-то с французом согласна. Все в грязи как хрюшки. — Ничего, — бодро сказал Степан, забравшись на облучок. — Как доедем — баньку истопят. Красавицей будешь. В Токарево у крайней избы стояли двое гусар. Один, молодой, с черными усиками, разминал замерзшие пальцы. Второй, постарше, с орлиным профилем, курил трубку, равнодушно наблюдая за нами. Я подошла прямо к нему. — Мы от старостихи Василисы пленного привезли. Болтает, что по тракту скоро обоз крупный пойдет. Василиса с мужиками с таким не справится. Надо бы ваших. Гусар медленно вынул трубку изо рта. Не глядя на меня, бросил второму по-французски: — Prenez le prisonnier. Vérifiez ce qu’il a raconté à ces gens-là. Я ответила на том же языке, чуть насмешливо: — Vous avez oublié comment on parle en présence d’une dame? Он замер и медленно с изумлением повернулся: — Pardonnez-moi, madame… — он попытался выпрямиться, смущенно сжимая трубку. —Je ne savais pas… Я чуть приподняла бровь. — Évidemment. Он закивал, отвечая торопливо: — Le prisonnier sera remis à Monsieur Davydov dès son retour. Je vous le garantis. Осторожно добавил: — Peut-être… madame souhaite-t-elle se reposer? Se changer? Я перешла на русский: — Мадам хочет помыться, переодеться в чистое, поесть и выспаться. Но справится без вашей помощи. И, не дожидаясь ответа, пошла к знакомой избе, оставив гусара с его изумлением смотреть вслед. Воздух еще не чесался. Значит, баня, теплый хлеб и несколько часов сна были мне гарантированы.