Зуд времени

Зимний дворец, 1786 год

В этот раз все случилось возле Комендантской лестницы. Все изменилось, и даже лестница стала другой — Малой, что не могло не радовать: сколько было хожено по этим ступеням. Стены, затянутые штофом темно-синего цвета, отражали мягкий свет хрустальных люстр и канделябров. Стиль тот же, как и когда я была в последний раз, значит, она должна меня помнить. Вокруг дворцовая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц где-то вдалеке и мерным шагом часового. Я бросила взгляд на напольные часы в углу — стрелки показывали без четверти девять. Значит, вечерние аудиенции закончились, приемная опустела. Я знала путь, ноги сами несли меня в покои в юго-западном ризалите. У дверей в личные покои императрицы стояла фрейлина в светлом платье с розовыми бантами. — Прошу прощения, — сказала я, приседая в реверансе. — Ее императорское величество принимает? Девушка подняла испуганные глаза, не успев открыть рот, как из-за двери раздался резкий, хорошо знакомый голос: — Кто там осведомляется? Я сделала шаг вперед, к самой двери. — Я, ваше величество. Последовала пауза, затем: — Войди. Фрейлина отступила, пропуская меня. Я вошла и снова присела, на этот раз глубоко. Будуар был невелик, но ослеплял уютной роскошью. Стены обтянуты голубым штофом с вытканными серебряными гирляндами. На полу — персидский ковер, заглушающий шаги. У окна, под балдахином, стояла кушетка, заваленная подушками. За массивным письменным столом красного дерева, заваленным бумагами, чернильницами и разными приборами, работала хозяйка. Она постарела, очень изменилась с последней встречи, но и в этом возрасте сохранила осанку и властную стать, пусть время и оставило следы: подбородок чуть отяжелел, у глаз залегли мелкие морщины. На ней был капот из темно-синего бархата, а на седых, аккуратно уложенных волосах — кружевная наколка. Перед ней лежал проект Устава народных училищ. Рядом, на серебряном подносе, дымился небольшой кофейник, вопреки позднему часу. Она отложила перо, вскинув на меня свои светло-голубые глаза. — Голос твой услыхала… думала, померещилось.— сказала она, откидываясь в кресле. — Ну, встань, встань, к чему церемонии. Подойди ближе. Надолго ли нынче? С последнего раза, верно, лет семь минуло. Того дворянина, что я тебе прочила, — Оболенского, — уж и след среди холостых простыл: женат, детишек растит. Я распрямилась, позволив себе улыбку. — И слава Богу, ваше величество. Смотрите сами, какая из меня супруга выйдет, коли меня по времени, как щепку в море, носит. — Опять ты об этом, — взмахнула она рукой. — Мы одни, садись, оставь церемонии.Скажи лучше, сколько у нас времени? Я прислушалась к внутреннему ощущению, зуд был сильный, но еще терпимый. — Немного. Я чувствую — скоро исчезну. — Что ж так? И кофий не выпьешь? — она с притворным укором ткнула пальцем в сторону кофейника. — Лучше чай, если дозволите. Думаю, часа два у нас есть. — Два часа? Ну, что ж, и на том спасибо. — Она дернула за шнурок колокольчика. Вошел камер-лакей. — Чаю. И китайский сервиз. Поживее. Пока слуга суетился, она снова устремила на меня взгляд, уже более серьезный. — О тебе Павлу говорить не стану: беспутный он и упрямый, на него надежды мало. А вот Александру… как малость подрастет, скажу. «Встретишь такую девицу — помоги, коли сможешь». Больше сделать не могу. И поможет он али нет — от меня не зависит. — Это уже огромная помощь. Благодарю. — Вот, — вздохнула она, глядя в окно. — Елисавета Петровна у меня сына отняла, воспитала по-своему. Теперь он чтит память отца больше, чем мать. Что ж… Пусть будет так. Хоть Саша растет разумным мальчиком. Я не удержалась. — Так ведь вы ж его точно так же отобрали, как у вас сына. Она раздраженно обернулась. — Это другое! — отрезала она. — Сие — дабы он беспутным, как отец его, не вырос! И я совета не спрашиваю. Сама ведаю, как и что надлежит делать. В это время внесли чай. Императрица разлила его сама, жестом приглашая меня сесть в кресло напротив. — Ну, как Потемкин? — осторожно спросила я, принимая чашку. — Давно тебя не было, — усмехнулась она. — На юге он, в Новороссии, города, флот строит. — Она сделала маленькую паузу, и по ее лицу скользнула капризная улыбка. — А при дворе нынче новый молодой человек. — Кто? — не скрывая любопытства, переспросила я. — Александр Дмитриев-Мамонов. Я замерла с чашкой в руках, лихорадочно перебирая в памяти людей. — Боже… Кто это? Вообще не припоминаю. — И не мудрено. Ему всего двадцать шесть, — произнесла она с большим удовольствием, и ее глаза весело блеснули. Я фыркнула, чуть не поперхнувшись чаем. — Вот это да! — Тю! — фыркнула она в ответ, но беззлобно. — Окружайся я одними старцами — сама бы постарела. А я еще жить хочу. Мое величество всегда молода, и никто не скажет иначе! Мы обе рассмеялись. — Ну-ка, — сказала она, отхлебнув чаю. — Расскажи-ка мне сказку про твое время. Я задумалась. — Ну, например, лечиться у зубного врача можно вовсе без боли. Она закатила глаза с явным недоверием. — Сие уж совсем из области вымыслов. — И даже зубы вставить можно, как настоящие, — добавила я. — Вот именно что сказка! — Только вот это очень дорого, — закончила я, чуть скривив губы. Екатерина хмыкнула, ставя чашку. — Ну, вот это уже больше на правду похоже. Все в нашем мире упирается в деньги. Мы допили чай в приятном молчании. Зуд в воздухе усилился, я поставила чашку и поднялась. — Мне пора, ваше величество. — С Богом. И коли вновь занесет — приходи без страха. Я сделала последний глубокий реверанс и вышла. В коридоре, за спиной, мир уже начинал плыть и таять, унося меня из теплого, освещенного свечами будуара обратно в свет музейных залов.