Зуд времени

Фрегеллы, III век до н.э.

Возможно, я проснулась оттого, что циновка слишком тонкая, а каменный пол под ней слишком твёрдый. Или оттого, что его дыхание изменилось. Я приподнялась на локте. Дорос спал рядом, на спине, и морщина меж бровей, глубокая, будто вырезанная ножом, во сне почти исчезла. Мне было почти двадцать, ему около тридцати пяти. Времени, отведённого нам, никогда не хватало. Я провела пальцем по его лбу, по тёмной бороде с первыми нитями седины у подбородка, по виску, где бьётся жилка. Он открыл глаза и улыбнулся. Мы прислушались. За тонкой занавесью, отделявшей наш закуток от остального помещения, ещё было тихо. Только где-то далеко скрипнула дверь, и петух на заднем дворе подал голос слишком рано. Но пока никто не проснулся. Он потянул меня к себе, в темноту. Я знала его ладонь — тяжёлую, с мозолями от меча, который у него отняли, и от верёвок, которые оставили свой след. Я помню, как эта ладонь ложилась мне на затылок, пальцы скользили в волосах, притягивая ближе. Это не нежность, это жадность — такая же, как у меня. Мы делали все торопливо, почти бесшумно, замирая при каждом скрипе в доме. Он закрывал мой рот ладонью: ни звука, ничего, что могло бы принадлежать хозяевам. Когда всё кончилось, он не отпустил меня сразу. Лежал, глядя в потолок, и гладил моё плечо, я положила голову ему на грудь. Сердце под моей щекой постепенно успокаивалось — сначала быстрые, неровные удары, потом глубже, ровнее, почти сонные. Я считала их. Один. Два. Три. Четыре. Потом за стеной закашлял старый Ливий, и наш крошечный, украденный мир сжался до размеров циновки и исчез. Я села первой. Натянула тунику через голову, поправила пояс. Он смотрел, как я это делаю, потом поднялся сам, подобрал с пола сандалии. — Волосы, — сказал он тихо. Я провела рукой по голове — растрёпана, конечно. Он шагнул ближе, заправил выбившуюся прядь мне за ухо. Его пальцы задержались на мочке — всего на мгновение. — Пойдём, — сказала я, и он кивнул. Здесь меня звали Хлоя. Рабу не принадлежит имя — имя даёт господин, как дают клеймо или ошейник. Прежний хозяин назвал меня так, а новому было всё равно. Он вообще не говорил со мной, только отдавал распоряжения через управляющего. Луций Папирий, оратор. Богатый дом, много рабов. Старая травница, которую он держал до меня, умерла в прошлом году, оставив пустую полку в кладовой и запах сушёной мяты, который до сих пор не выветрился. Меня купили на рынке в Капуе за немалые деньги — травницы ценились, особенно молодые. Первый хозяин был жесток. Он бил рабов за медлительность, а иногда просто так, для острастки. Мне повезло: меня продали. Новый дом — не дом, конечно, дома были только у свободных, мы тут только жили. Но здесь хотя бы можно было спать за занавеской, отгородившись от остальных, и никто не тычет палкой в рёбра на рассвете. У травниц свои привилегии. А для раба своё пространство — это очень много. Дорос служил в доме уже пять лет, когда я появилась. Бывший военнопленный, грек. На левом запястье — белый шрам от верёвки, которой его стягивали после первой попытки бежать. На правом — клеймо. Он не рассказывал, как это было, я не спрашивала. Он принял свою судьбу и жил одним днём, у раба нет будущего, и нет смысла ворошить прошлое. Хозяин доверял ему сопровождать меня на рынок, за травами. Одной ходить было нельзя, ни госпоже ни рабыне. В первый раз я заметила его взгляд на рынке. Я торговалась, а он стоял в стороне, прислонившись к столбу, и смотрел не на толпу, не на товар — на меня. Жадно, как голодный смотрит на хлеб, который нельзя съесть. Я отвернулась. Но его взгляд никуда не делся. Он пожирал меня глазами в поле, когда я собирала травы, у ручья, когда я наполняла кувшин. Всегда чуть сзади, всегда молча. Я не подавала вида. Рабы не смотрят в ответ, рабы смотрят в землю. Но я всегда его чувствовала. Однажды мы ушли дальше обычного — за оливковую рощу, к каменистому склону, где рос дикий тимьян. Солнце стояло высоко, воздух дрожал от жара, и запах раздавленных трав становился почти терпким. Он молча шёл следом, чуть сзади, чтобы видеть дорогу и мою спину. Я наклонилась, срезая пучок листьев. Ткань туники скользнула по плечу, открыв шею, он остановился. Я снова почувствовала его голодный взгляд на своем теле и выпрямилась. Он подошёл ближе, положил ладонь мне на спину. Наши взгляды встретились, тимьян рассыпался под нашими коленями. Он целовал меня коротко, жадно, будто времени мало — а времени всегда мало, просто сейчас мы оба это признали. Я прижималась к нему так, словно ничего вокруг нет. Ни клейма, ни имени, ни цены, назначенной за нас другими людьми. Только жар, соль на коже и тяжёлое дыхание в траве. Когда всё закончилось, он первым поднялся и подал мне руку, поправил мой пояс, одёрнул тунику, снял прилипший к плечу сухой листок. Я собрала рассыпанные стебли, перевязала пучок. Мы не разговаривали. К вечеру мы вернулись в дом с полными корзинами. Никто ничего не заметил. Это не была любовь, я знаю разницу. Любовь — когда боишься потерять, думаешь о будущем, строишь планы, надеешься, ждёшь. Любовь — привилегия свободных. У нас был просто разговор двух тел, глоток свободы, когда мы сами принимали решения за себя, мгновения, когда не нужно думать, кто ты или что ты, а можно просто быть. Со временем в доме, конечно, догадались — такие вещи нельзя скрывать вечно. Но хозяевам было плевать, пока работа делалась. И мы работали тихо, быстро, не привлекая внимания. Мы были хорошими рабами, и нас оставили в покое. — Ты была свободной, — сказал он однажды. Мы сидели на склоне. Солнце клонилось к закату, и тени олив становились длинными, как пальцы. — Откуда ты знаешь? — Держишь спину, смотришь прямо, не кланяешься лишнего. — Он помолчал. — Я таких видел, они долго не привыкают. Я не ответила. Что я могла сказать? — А ты, — спросила я, — кем был? Он долго молчал, я уже думала, не ответит. — У меня был сын, — сказал он спокойно. — Три года. Или четыре. Я не знаю, сколько ему теперь, я потерял счет годам. — Был? — Есть, — он поправил себя, но в голосе не было надежды. — Или был. Я не знаю. Он поднялся первым и протянул мне руку. Я приняла её. Управляющий заболел на третьей седмице после сбора макового млечного сока. Тит был старый раб, ещё из тех, кто родился в доме. Его ценили — он умел считать, писать, говорил с гостями на правильной латыни. Для хозяина он был как дорогая вещь, сработанная добрым мастером. Сначала ходил, согнувшись, держался за живот. Потом стал хуже есть. Я пробовала всякое — мак, настойки, теплое вино с травами, ничто не помогало. Он лежал на боку, скорчившись, и его выворачивало кровью, темной, почти черной. Хозяин пришёл сам. Луций Папирий стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел на меня так, будто я уже была виновата. — Вылечишь? — спросил он коротко. Я опустила глаза. В этом теле, в этом времени, с этими травами — нет, не вылечу. — Я могу снизить боль, господин. Это всё. — Мало. — Боги не дадут ему жить, — сказала я. И добавила, глядя в пол: — Чёрная желчь съела его изнутри. Это не болезнь, что уходит. Это болезнь, что остаётся. Он сжал челюсти и вышел. Наутро Тит был жив, но смотреть на него было страшно. Лицо серое, глаза ввалились, вставал с трудом. Я стояла в дверях с корзинкой сушёной мяты и коры ивы, но понимала, что все бесполезно. Я нашла хозяйку в атриуме. Она перебирала шерсть, делая вид, что меня не замечает. — Госпожа. Мне нужно за травами для Тита, чтобы ему легче было. — Да, — сказала она, не поднимая глаз. — Иди. Возьми в сопровождение Атиса. Я замерла. — А Дорос? Она подняла на меня равнодушный взгляд. — Дороса продали утром, — и махнула рукой — иди, не стой. Я пошла к кухне, не чувствуя пола под ногами. У нас не было даже секунды, даже взгляда для прощания. Он ушёл, его увели — и я никогда его не увижу. На входе в свою комнату стоял Тит. Он еле держался на ногах, опираясь на косяк, но пылал злостью. — Ты, — прохрипел он. — Лечить должна беспрекословно, а не гадать, кому умирать, кому жить. Забыла своё место? Хозяин показал тебе, что бывает… Он не договорил. Закашлялся — и на губах выступила кровь. — Никто тебя никогда не вылечит, — сказала я. — Нет такой силы, боги всё решили. Но я могу сделать так, чтобы ты меньше страдал. Не стоит со мной ругаться. Он отшатнулся, я повернулась идти дальше, и увидела хозяина. Луций Папирий стоял молча, скрестив руки, и смотрел на меня, как смотрят на скотину, которая вдруг подала голос не вовремя. Я опустила глаза и вышла. Атис, молодой раб-нубиец, шёл за мной молча, как и полагалось. Я срезала травы, не чувствуя запаха. Руки делали своё дело, а мысли были далеко. За оливковой рощей я остановилась. Там, где когда-то мы собирали тимьян, камни всё так же торчали из земли, сухие, тёплые. — Хлоя, — несмело спросил Атис. — Тут нет трав. — Знаю, — я постояла ещё минуту, потом развернулась и пошла обратно к дороге. Через три месяца я вернулась в своё время, какая ирония — они наказывали меня, а время наказало их. Я не жалела ни хозяев, ни Тита, оставшегося без моих настоек. Я думала о том, что хозяева наказали меня, продали его, чтобы я поняла своё место. Но я никогда не была полностью их рабой, я раба времени, потому что моя жизнь никогда не принадлежала мне. Но мысли мои — да, и память тоже. Я помню запах тимьяна под нашими коленями. Это у меня не отнимут.