Зуд времени

Роанок, 1589 год

Пахло солью и соснами, как бывает только там, где лес подступает к океану. Я стояла на опушке, не понимая, где я, а потом увидела частокол. Деревянные колья, врытые в землю, соломенные крыши за ними, тонкий дым над фортом. Значит, скорее всего, Новый Свет. Не самый худший вариант. Подошла к воротам. Мужчина с мушкетом, который стоял у входа, больше похожий на собственную тень, уставился на меня. — Ты кто? Откуда? Я показала на лес, развела руками, изобразила усталость и голод, избегала разговаривать, пока не пойму лучше, где я и что про себя можно соврать. Он махнул рукой внутрь, и меня отвели к Главе Совета. Поскольку я не понимала, что лучше сойдет за легенду, рассказала просто — я голодна, была в лесу и ничего о себе не помню. В целом это сработало, меня приняли. Лишние рты здесь были проблемой, но лишние руки — нет. Форт нищенствовал. Люди в европейской одежде — грубые камзолы, высокие воротники, платья, давно потерявшие цвет, — выглядели измождёнными. Дети с худыми лицами и тёмными кругами под глазами сидели у костров. Меня накормили, дали выспаться, и со следующего дня я стала работать со всеми — копать, носить воду, таскать ветки. Они были беспомощны, эти англичане. Приехали покорять Новый Свет, не умея ни охотиться, как следует, ни ловить рыбу, ни ставить силки. Порох кончался, и как без него стрелять? Копьями и стрелами охотиться они не умели. Я тоже не была мастером охоты, и помочь им сильно не могла. Я присматривалась к травам, пытаясь угадать, что можно есть, а что нельзя, но половину не узнавала. Мои знания, выручавшие в других веках, здесь работали плохо. Ночью умер ребёнок. Я слышала, как женщина плачет вроде тихо, чтобы не разбудить других. Мальчик, лет пяти, от голода и лихорадки. Я лежала на соломе, смотрела в тёмный потолок и думала: «Я уже видела, как люди умирают от голода, здесь то же самое. Только без чумы и без костров». Утром главный собрал всех. — Мы идём к местным. — Он сказал это без надежды.— Или умрём здесь. Другого варианта и не было — их осталось около тридцати человек, а раньше было больше сотни. Выжили в основном мужчины, дети умирали первыми. Мы вышли из форта и пошли в лес, к индейцам. Один из мужчин на частоколе вырезал слово CROATOAN на случай, если вернется корабль из Старого Света. Он попытался еще и на дереве тоже, но смог только CRO — и нож сломался, тот плюнул, и мы подхватили пожитки и отправились в путь. Индейцы заметили нас издалека. Мужчины с луками стояли на краю деревни, женщины прятали детей за спины. Они и раньше общались с людьми из форта, в основном торговали: еда в обмен на ножи и топоры. Но сейчас было другое. Глава совета вышел вперёд, заговорил на их языке, который многим пришлось выучить за время жизни тут. Переговоры длились недолго. С нашей стороны были предложены все орудия и железо, что у нас были. Индейцы колебались, но все же согласились. Глава совета вернулся и сказал: — Мы будем жить с ними, но придется подчиняться им. Зато мы выживем. И мы вошли в деревню. Длинные дома из коры и тростника, женщины с детьми, запах кукурузной похлёбки и дыма. Началось распределение. Часть женщин разобрали для брака, если кому приглянулись, часть — для работы, я смотрела на это спокойно. «Не первое рабство, — подумала я. — Здесь хотя бы кормят и не бьют за каждый взгляд». Меня взяли в семью: Танакуэ, мужчина лет тридцати, с двумя жёнами, Виноной и Талулой, обе моложе меня, а мне тогда был двадцать один год. Я помогала с детьми, работала по дому, постепенно учила их язык. Это было не кочевое племя — они занимались земледелием, охотой и собирательством. Мужчины носили набедренные повязки или штаны, женщины — туники, украшенные бахромой, вышивкой и ракушками. Прошло время, и я уже худо-бедно разговаривала с местными и осваивала их быт. Они посмеивались над нами — дети умеют больше, и не всем англичанам это нравилось, но сильных стычек не было. Главное — прошел голод, и они приняли всех детей в племя. Так, когда Элеонора, мать маленькой Вирджинии, умерла, девочку взяла к себе одна семья. Ей было всего два, и я знала, малышке не суждено было помнить ни отца, ни матери, ни родного языка — на нем почти никто уже не разговаривал, и сама она воспитывалась совсем не в английском духе. В тот день мужчины ушли в лес, я была с женщинами у ручья, когда прибежал мальчик и закричал: — Танакуэй упал в лесу, не может подняться, — это был мой хозяин, и мы побежали к нему. Мы нашли его в стороне от тропы. Он лежал на боку, стиснув зубы так, что побелели губы. Нога была вывернута, ниже колена кожа разошлась, и из рваной раны белела кость. Один из мужчин уже держал нож. — Не надо, чтобы мучился. — Подождите, — сказала я, опустившись рядом с ним. Пульс был быстрый, но ровный, кровь шла не толчками — значит, крупная артерия цела. Это давало шанс. — Мне нужна горячая вода, зола и смола, если есть. И поищите две прямые ветки, самые прямые, что найдете. Они смотрели, не двигаясь, тогда я стянула из-под туники остатки того, что раньше было рубахой, а теперь я использовала как нижнее белье, свернула ткань в тугую ленту и перетянула бедро выше раны — не намертво, чтобы замедлить кровь. Подняла ногу, оперев её себе на колено. Подошла Менатонон, — старшая женщина племени, коротко скомандовала, и мужчины побежали. Танакуэ смотрел на меня мутными глазами. — Не спи, — сказала я ему. — Смотри на меня. Когда принесли воду, она уже почти кипела. Я дала ей немного остыть и начала лить на рану. грязь и кровь стекали вниз по икре. Танакуэ дернулся, но не закричал. Кость действительно вышла наружу, и я осторожно ощупала край. — Держите его, — сказала я. Двое опустились рядом, я ослабила перетяжку на несколько мгновений, чтобы ткань не убила ногу раньше времени, потом снова затянула. Вдохнула и, упершись ладонями в голень, медленно, давя всем телом, начала выравнивать кость. Танакуэ зашипел сквозь зубы, тело выгнулось дугой. Когда кость легла ровнее, я быстро прижала края раны тканью. Смолу разогрели на камне, и я смешала её с золой в густую тёмную пасту, осторожно наложила поверх разрыва, чтобы закрыть от воздуха и грязи. — Две прямые ветки, — сказала я. Мы зафиксировали ногу — плотно, но так, чтобы можно было ослаблять повязку. Перетяжку я сняла полностью, как только кровь стала идти слабее. Когда его понесли в деревню, он уже дрожал — начинался шок. Когда вошли в деревню, к нам подошел шаман, Таяните — мужчина средних лет, в волосах перья и ракушки. Он долго смотрел на шину, потом наклонился, потрогал ногу, провёл пальцем по ткани, которой я перевязала. — Отнесите его домой, я зайду. Ты, женщина, будь с ним, — сказал он мне. Первые три дня он горел. Лоб был сухой и горячий, дыхание рваное. Я поила его отваром коры ивы, который принесла Менатонон, и меняла повязку дважды в день. Каждый раз рана выглядела хуже, чем накануне. На четвёртый день появился сладковатый запах. — Если почернеет, — тихо сказала я Менатонон, — мы отрежем ногу. Мы промывали рану отваром, вычищали гной, снова накладывали смолу и свежую повязку. Я следила, чтобы пальцы не холодели и не синели — значит, кровь всё ещё доходила. На шестой день он открыл глаза и узнал меня, но это ещё ничего не значило. Люди приходят в сознание перед смертью. Но на седьмой день жар стал ниже. Через две недели рана всё ещё сочилась, но края начали затягиваться и запах исчез. Кость срасталась кривовато. Он больше никогда не будет бегать, как раньше. Но он смог встать, и он был жив. В тот вечер шаман долго молча смотрел на повязку, потом на меня. — Ты не отдала его духам, — сказал он. — Ты спорила с ними. Я не вправляю кость, как ты смогла? Откуда у белой женщины такие знания? — Ты все равно знаешь больше, — ответила я, и он слегка улыбнулся. С тех пор переехала к шаману. Дом Таяните стоял отдельно, на краю деревни. Внутри пахло сушёными корнями, дымом и чем-то сладковато-горьким — он курил трубку с травами, которые «открывали глаза духам». Он учил меня. Показывал растения, говорил, как их называть, зачем их использовать. И от меня ждал того же. — Мои травы хороши, — сказал он однажды, когда я показала ему, как чистить рану, чтобы не было гноя. — Но твои знания иные. Расскажи. Я рассказывала. Про то, что внутри человека, про кости, про кровь. Он не перебивал, иногда переспрашивал. Что-то уже знал, что-то я объясняла лучше. Мы стали не учителем и ученицей. Мы стали тем, кто обменивается: он давал мне своё знание, а я ему своё. В одну из ночей, когда костер почти прогорел, я сидела возле хижины, подтянув колени к груди. Он — напротив, скрестив ноги, и смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. — Ты не с этого берега, — сказал он вдруг. — Духи сказали мне в первый день. Я усмехнулась. — И что духи посоветовали делать с такими, как я? Он пожал плечами. — Узнать, попробовать. Духи любят, когда человек не боится нового. Он наклонился ближе и положил руку мне на бедро. — Я могу показать тебе, как это делают здесь. А ты покажешь, как делают там, откуда ты. — А не боишься духов? — Ты не настолько странная. Я знаю, что с тобой делать. У тебя две ноги, две руки и то же место, что у всех женщин. Духи не обманули меня. «Ну да, — подумала я. — Ему интересна диковинка в постели». — Хорошо. Только без песен и танцев вокруг костра. Он улыбнулся, встал, откинул шкуру, служившую дверью, и жестом пригласил внутрь. Там, в глубине дома, горел маленький жирник. Там — низкое ложе из шкур и травяных матов. Обычно там был только он, я спала отдельно, но не сегодня. Мы оба опустились на колени, медленно, как садятся у костра, когда впереди целая ночь и торопиться некуда. Я чувствовала жар от его тела, когда он коснулся моего плеча своими теплыми, мозолистыми пальцами. Он не был груб, и не был нежен, просто давал мне выбор. И я решила остаться. Я чуть наклонилась к его губам. — У нас не целуют рот, — сказал Таяните.— Это странно. Слюна — не для смешивания. Я засмеялась, не смогла удержаться. — А у нас целуют, и не только рот. Он приподнимает бровь. — Смешно, — отвечает он, — Воины говорили, ваши женщины удовольствия не знали. Но покажи. Я медленно коснулась его губ своими. Не учила, не дразнила — просто попробовала передать то, что в моем мире называют нежностью. Это длилось всего мгновение, и я отстранилась так же медленно, как приближалась, и вижу, как в его глазах что-то меняется. Он промолчал, потом поднял руку и провел пальцами по своим губам — там, где только что были мои. — Там, откуда ты, это что значит? — спросил он тихо. — Что ты мне нравишься. Что я тебя выбрала, — улыбнулась я. Он долго на меня смотрел, потом покачал головой: — У нас «нравится» показывают иначе. И положил тяжелую ладонь мне на затылок, притягивая к себе — нос к носу, глаза в глаза. Медленно провел пальцами по моим волосам, от затылка к виску, от виска к шее. Потом ниже — по ключицам, по плечу, по руке. Движения неспешные, исследующие. Без поцелуев и слов, только прикосновения и дыхание. Он наклонился и коснулся носом моей шеи — там, где билась жилка, замер на секунду. Потом провел губами по коже — не целуя, почти не касаясь, и у меня мурашки побежали по спине. Его рука легла мне на талию, скользнув под одежду, кожа к коже, горячая ладонь на пояснице. Он притянул меня ближе. Тепло тела, запах дыма и трав в его волосах, его руки на моем теле уверенные, не грубые. Я не закрывала глаза, он был для меня новым опытом, как и я для него. Я получила удовольствие, и он тоже. Когда всё кончилось, он лёг рядом, глядя в потолок. — Там, откуда ты, тоже так? — Почти, — ответила я. — Только обычно больше слов и меньше духов. Он хмыкнул. — Слова мешают. Я не спорила. Лежала, глядя на тени от жирника. «Диковинка, которая оказалась обычной женщиной. Как разочаровывающе для духов». Утром он вёл себя как обычно. Дал мне пучок сушёной коры и попросил размолоть. Ни намёка на то, что что-то изменилось. Так и жили, просто стали спать на одном ложе и иногда учили друг друга не только травам. Никакой любви, просто это было хорошо и приятно. Зуд вернулся через много дней, и я не стала скрывать от Таяните, мне пора. В последний вечер мы сидели у костра. Он достал амулет — ракушка, перья, кожаный шнурок — и протянул мне. — Это не остановит твой путь, — сказал он. — Но напомнит, что ты была здесь. — Я не могу забрать это с собой, я прихожу ни с чем и ухожу с пустыми руками, — сказала я. Он пожал плечами и надел амулет на себя. И тогда зуд стал нестерпимым. Я огляделась — дым над домами, смех детей, и он рядом. Я смотрела на него, пока мир не растаял, а он на меня. Никто не скажет мне, как жил дальше Таяните. Его имя и племя растворилось в истории, как пропала девочка Вирджиния, и вся колония Роанок. Ветер и время стёрли их, как стирают всё. Но я иногда ношу амулет во сне, и это всегда хорошо и приятно.