Зуд времени

Сан-Франциско, июнь–август 1852 года

Когда я там оказалась, мне было всего тринадцать лет, и я ещё не знала, что время, проведённое в прошлом, не считается для моего тела. Это было первое длительное путешествие, до того я переносилась всего на несколько минут или часов, и мне было страшно. Я думала, что просто застряла, и что буду стареть там, в этой пыли, в чужом городе, где мужчины носят пистолеты на поясе, а женщины — слишком яркие платья. Я появилась на окраине Сан-Франциско, в зарослях полыни, откуда был виден залив. Китайцы в широкополых шляпах шли с коромыслом куда-то, лошади пили воду. И почему-то вся Калифорния тех времен у меня ассоциируется теперь с запахом мужского пота и конского навоза. Люди брели по немощёным улицам, телеги и лошадиные копыта превращали дорогу в месиво грязи и пыли. Вдоль дорог лепились друг к другу деревянные лачуги, палатки из парусины и кое-где — новые кирпичные здания с тяжёлыми железными ставнями, построенные после очередного пожара. К запаху пота и навоза примешивался аромат опилок и свежей краски. В заливе торчали мачты десятков брошенных кораблей. Говорили, матросы сбегали с них, едва успев причалить, чтобы попытать счастья на приисках. Теперь эти корпуса торчали из воды, как скелеты, а самые предприимчивые вытаскивали их на берег и превращали в склады и даже гостиницы. От берега вглубь залива уходили длинные деревянные пирсы — говорят, их строили, чтобы принимать грузы с кораблей, а потом просто засыпали землёй, отвоёвывая у моря новые кварталы. Я шла по грязной улице, в своей обычной одежде — холщовые штаны, рубашка, ботинки, и не могу сказать, что сильно выделялась, здесь все ходили абы в чем и каждый был откуда-то. Китайцы, ирландцы, негры, мексиканцы, французы. Одна лишняя девчонка в мужской одежде никого не удивила. — Эй, мелюзга! — крикнул мне пьяный старатель с крыльца салуна. — Заблудилась? Я не ответила, прошла мимо, так и не зная, что мне делать. Так я бродила почти весь день, было совсем жарко и хотелось есть и пить, старатели пугали. В какой-то момент меня окликнула женщина. — Ты чья? Она стояла у дверей двухэтажного дома с розовыми занавесками. Платье с глубоким декольте, локоны накручены, губы красные, накрашены неровно, в свете закатного солнца было видно, как дрожала рука. — Ничья, — сказала я. — Сирота, значит. Заходи, поешь, — во время Золотой лихорадки люди приезжали сюда толпами и так же могли умереть: от болезни, пьянства, драки. Сирот вокруг было предостаточно, но я только позже поняла, как мне повезло встретить мисс Джулию. Потому что желающих воспользоваться беспомощностью сирот было не меньше. Впрочем, помощь мисс Джулии тоже бескорыстной не была. Она была хозяйкой борделя «Райское гнёздышко». Толстая, как сдобная булка, с мягкими руками и лицом, которое когда-то было красивым, и характером, вовсе не соответствовавшим этой внешней мягкости. Мисс Джулия накормила меня кукурузной кашей, уложила спать в каморке за кухней, а утром сказала: — Будешь работать днем: убирать, мыть, дел много. Ночью сидишь у себя и не высовываешься. Моя комната была размером с чулан. Узкая лежанка, таз для умывания, гвоздь в стене для одежды. Дверь запиралась на задвижку — мисс Джулия сама показала, как её задвигать, и сказала: — Никому не открывай после заката, даже если я приду, и даже если плакать будут. Слышишь? Я слышала. Дом просыпался поздно. Утром здесь было тихо — только храп за тонкими стенами да изредка кашель из комнаты наверху. Лестница скрипела под каждым шагом, перила слегка шатались, если на них опереться. На втором этаже было шесть комнат — маленьких, с одной кроватью, зеркалом, тазом и стулом. Двери запирались только изнутри, но задвижки были хлипкие, и я быстро поняла, почему мисс Джулия так настаивала, чтобы я сидела у себя. В коридорах дешёвые, протертые до дыр ковры, а на окнах розовые, кружевные занавески, когда-то красивые, а теперь пожелтевшие от табачного дыма. В гостиной внизу стояло пианино с облупившейся позолотой, на котором никто не играл, потому что последняя девушка, умевшая это делать, уехала в Сакраменто с каким-то старателем. Бар был маленький, и мисс Джулия сама наливала, когда приходили особые гости. Днём я мыла полы, выносила ночные горшки, меняла простыни, стирала, гладила, чистила, носила воду из колодца. Девушки звали меня по-разному: кто «малышка», кто «сестрёнка», кто просто свистел, когда нужна была помощь. Они были разными: молодыми, и не очень, весёлыми, грустными, пьяными с утра и трезвыми к вечеру. Они давали мне старые ленты, сломанные гребни. Иногда, когда клиентов не было, учили меня танцевать. — Пригодится, — смеялась Лили, высокая блондинка с голосом курильщика. — Когда подрастёшь, сама захочешь. — Лили, цыц, — обрывала её мисс Джулия. Но я видела, как она смотрела на меня — сколько лет ещё ждать, когда можно будет переселить из чулана в комнату с зеркалом. В город меня отпускали только за покупками. Я ходила одна по утрам, когда старатели ещё не продрали глаза, а праведные жёны уже проснулись. Жены раздражали не меньше старателей, они не оставляли меня в покое. — Это из того дома, — шипели они на рынке, когда я проходила мимо. — Дочка шлюх. — Я сирота, — отвечала я. — Моих родителей нет в этом мире. Я не врала, просто не уточняла, что они ещё не родились. — Тем более, — говорила какая-нибудь женщина в чепце, поджимая губы. — Яблоко от яблони. Видно, какими они были, нечестивцами. Я сжимала корзину и шла дальше. Старатели были проще: ржали, когда я проходила мимо, иногда кричали что-то непристойное или пытались схватить за подол. Как-то пьяный ирландец догнал меня у лавки мясника, прижал к стене и полез рукой под юбку. От него пахло виски и кислым потом. Я ударила его корзиной — мясо высыпалось в пыль. — Ах ты… — начал он, и пальцы его сжались сильнее. — Пэдди! — крикнул кто-то с крыльца. — Ты сдурел? Это ж из «Гнёздышка»! Он замер на секунду. Обернулся. — Да отпусти ты её, — добавил тот же голос. — Джулия тебе яйца отрежет. Ирландец сплюнул мне под ноги, ещё раз сжал мне подбородок так, что я почувствовала синяк заранее, и оттолкнул. — В следующий раз не убежишь, — сказал он и пошёл обратно к салуну. В тот день, когда я вернулась в бордель, мисс Джулия увидела порванный рукав и разбитую губу. — Кто? Я рассказала, и она выругалась так, что я узнала новые слова. Потом велела: — На рынок будешь ходить только утром и по самой короткой дороге. Если кто тронет — беги сюда. Здесь защитят. Я тогда спросила: — А почему женщины так меня ненавидят? Я же ничего не сделала. Она задумчиво почесала свою щеку, прежде чем ответить: — Не бери в голову. Им нужно кого-то ненавидеть. Так я жила три месяца: отмывала полы, особенно после бурных вечеров, стирала простыни, слушала, как Лили поёт по вечерам, как Нэнси плачет в подушку после тяжёлого клиента, как мисс Джулия ругается с поставщиками, девицами или даже ставит на место чересчур разбушевавшихся старателей. Я знала, что меня ждёт дальше. — Лет в пятнадцать может начинать, — говорила одна. — Если раньше не убежит. —Не убежит, — отвечала другая. — Куда ей? На улице сдохнет. Я слушала и считала, сколько мне осталось до переезда наверх в комнату с зеркалом. Зуд пришёл в конце августа, когда город задыхался от жары, у пирсов стоял запах гниющей рыбы. Я проснулась в своей каморке, чувствуя знакомое покалывание. Мне казалось невежливым уходить просто так, потому я встала, оделась, вышла на кухню. Мисс Джулия уже гремела кастрюлями. — Рано сегодня, — сказала она, не оборачиваясь. — Я ухожу, — сказала я. Она обернулась. — Куда? — Туда, откуда пришла. Она молчала, потом вздохнула. — Ладно, иди. Я пошла к двери, у порога остановилась. — Спасибо вам за всё. Она не ответила, даже не повернулась, только махнула рукой — иди уже. И я вышла. Прошла по утренней улице, мимо рынка, мимо праведных жён, которые ещё не проснулись, мимо салунов и домов. Я брела, пока зуд не стал невыносимым, и я не оказалась в своей комнате и в своём времени. На столе лежала недописанная контрольная по истории, за окном шумели машины. Я смотрела на свои руки — чистые, без мозолей от стирки. Ничего не осталось от трех месяцев, кроме голоса мисс Джулии в памяти: «Ладно, иди».