Зуд времени

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: очень тяжелая глава, присутствуют кровь, смерть и насилие (кто историю знает, по месту и дате поймет)

Акра, май 1291 года

Зуд прошел, и я открыла глаза в аду. Крови здесь было так много, что она пропитала камни. Монахи пытались отбить сладковатую вонь разлагающейся плоти запахом ладана, но не могли. Гной, моча, испражнения, пот людей, которые умирали слишком долго. И поверх всего — морская соль, просачивающаяся сквозь стены, смешивающаяся с этой вонью в нечто такое, от чего желудок подкатывал к горлу. Я находилась в госпитале тамплиеров, подвальной его части, это было понятно по белым мантиям, залитым красным, по рыцарям, лежащим вповалку на соломе и по монахам, мечущимся между ранеными. Грохот стоял такой, будто где-то неподалеку соседи затеяли ремонт. Но здесь не было соседей. Непрерывный, тяжелый стук, от него вибрировали камни под ногами, и эта вибрация отдавалась в теле. Я знала этот звук, слышала такой только однажды, много лет спустя, если думать о мировом времени. Гроход осадных машин означал одно: стены долго не простоят. — Ты откуда? Беженка? Говори! — Ко мне подбежал монах. Весь в чужой крови, глаза провалились так глубоко, что казалось, там пустота. Он схватил меня за плечи, встряхнул. — Я могу помочь, — ответила я, и монах подхватил меня за руку и потащил к раненым. Больше вопросов мне никто не задавал, только командовали: делай то, принеси это. Рук не хватало, некоторым и в буквальном смысле — здесь было достаточно людей, потерявших конечности, но и ухаживать за ними было некому, а потому меня приняли, оценили полезность, и я работала, изредка отбегая попить воды или прожевать кусок хлеба. Я работала трое суток, может, четверо. Я перестала считать время, когда поняла, что оно здесь измеряется не часами, а смертями. Разрывала ткань на бинты — чью-то одежду, простыни. Помогала прижигать раны каленым железом, потому что травы кончились на второй день, а вино — на первый. Держала людей, когда им резали руки и ноги без всякого обезболивания. Сжимала их ладони, пока они уходили — одни тихо, другие с криком, третьи с молитвой. Закрывала им глаза, потому что монахам было не до того. Грохот не прекращался ни днем, ни ночью. Иногда стены содрогались так сильно, что с потолка сыпалась известка, и раненые начинали кричать уже от страха. Я научилась не слышать и даже дремать понемногу, когда сил совсем не хватало. На третьи сутки, кажется, я выбралась наверх. Господи, какой там был воздух. Я вдохнула его жадно, и на мгновение показалось, что я снова живая. У причалов, люди грузились на корабли. Кто-то нес узлы, кто-то вез тележки, кто-то просто бежал, не разбирая дороги. В толпе мелькали белые плащи тамплиеров — они помогали, кого-то даже выносили на руках. Я смотрела на море и на корабли, уходящие к горизонту. Их ждал Кипр, где нет этой вони и криков. Потом я вернулась в подвал: там не было легче, но я была нужна. Дни слились в один бесконечный, кровавый ком. Мамлюки подкопали стены у Проклятой башни — я слышала это от монахов, когда они менялись у постелей раненых. Вылазки тамплиеров проваливались одна за другой. Раненых приносили все больше, а места и лекарств оставалось все меньше. Скоро они лежали уже не на соломе, а прямо на каменном полу, вповалку, друг на друге, и кровь текла по щелям между плитами, смешиваясь с грязью и мочой. Я работала, сколько могла, руки уже тряслись, голова гудела. Но я не останавливалась, потому что если остановиться — можно упасть и не встать. Зуд пришел неожиданно, и я поняла, что нужно пережить всего день-два, и я уйду. Плохо было только то, что я не знала, есть ли у Акры этот день или два. Но думать об этом было некогда, и я продолжила перевязывать мальчишку-оруженосца с распоротым животом. Ему было лет двенадцать, не больше. Он не кричал, только смотрел широко открытыми глазами, и я видела в них страх. — Не бойся, — сказала я. Он моргнул в ответ и больше ничего не слышал и не видел. — Ты! Иди сюда! — закричала мне монахиня, схватив за руку. Лицо у нее было мокрым то ли от слез, то ли от пота. — Корабль уходит! Места для женщин! Бегом! Она тащила меня к выходу. Я от неожиданности позволила вести себя поначалу, но остановилась. — Нет. Места мало, — сказала я. — Пусть дети плывут. Пусть раненые. Я останусь. — Ты с ума сошла! — закричала она. — Они войдут сегодня! Сегодня, слышишь?! Ты погибнешь! Я покачала головой. Как объяснить? Я не хотела занимать ничье место, зная, что зуд меня скоро заберет обратно. Это было бы нечестно. У меня были свои шансы, а у многих — только этот корабль. — Иди, — сказала я. — Спасай других. Я не умру здесь. Она смотрела на меня долго. Потом перекрестила и побежала к причалу, не оглядываясь. Я бы хотела верить, что она выжила. Барабаны я услышала даже раньше, чем крики. Они отбивали ритм где-то вдали, приближаясь. Бум. Бум. Бум. А потом заорали мамлюки тысячей глоток. «Аллах акбар! Аллах акбар!» — этот крик врывался в подвал вместе с дымом и запахом гари, и раненые начинали метаться, кричать, звать на помощь, но помогать было уже некому. Захватчики прорвались в город. Раненые пытались встать, падали, ползли. Монахи хватали тех, кто мог двигаться, тащили в церковь, я помогала, хоть и знала, что все это бесполезно, мы покупали последние минуты жизни, и каждый это понимал, но что мы могли поделать? Мой зуд не усиливался, и я переживала — по ощущениям нужно было как-то прожить эти сутки, но я не знала, как. И уже безрассудством казался мой отказ от корабля. Монахи закрыли тяжелую дверь церкви, и в темноте стало тихо — только дыхание и молитвы. Но это продлилось недолго. Двери выбили с первого удара. Мамлюки влетели внутрь — черные от копоти, с криками, заглушающими стоны умирающих. Они не собирались никого щадить. Я видела, как рыцаря, которого я перевязывала вчера, зарубили прямо у алтаря. Как монахиня упала на колени, закрывая собой детей, и как ее подняли на копьях. Я слышала крики женщин наверху, и знала, я — историк — они прыгали в море, разбивались о скалы, лишь бы не попасть в руки захватчикам. Меня схватили трое. Грубые руки рванули меня в сторону, отшвырнули от стены, за которую я пыталась спрятаться. Я упала, ударившись головой о каменный пол так, что в ушах зазвенело. Теплая кровь потекла по виску, залила глаз, и мир стал красным наполовину. Кто-то навалился сверху, прижимая меня к полу коленом. Вес был нечеловеческий — я не могла вздохнуть, не могла пошевелиться. Я слышала треск ткани — рвали мою одежду. Холодный воздух ударил по голой коже. Руки шарили по телу — грубо, больно, оставляя синяки. Чьи-то пальцы вцепились мне в волосы, рванули голову назад, открывая шею. Я пыталась кричать, но не слышала себя в общем крике, я не различала, где я, где остальное. Еще удар — по лицу, такой силы, что мир раскололся на куски. Я перестала понимать, где верх, где низ, где мое тело, где чужое. Боль была везде, крик был везде, Акра была мной, а я стала Акрой. Я чувствовала, как меня переворачивают, раздвигают ноги. Я закричала снова, не слыша себя. Еще удар — и темнота. Очнулась я в тишине, голова раскалывалась так, будто по ней били молотом. Я попробовала пошевелиться — и застонала. Все тело болело. Синяки, ссадины, что-то липкое между ног, что-то мокрое на лице. Кровь? Своя? Чужая? Я не знала. Я лежала на каменном полу церкви, вокруг были тела. Монахини, дети, рыцари… Кто-то с открытыми глазами, кто-то вообще без лиц. Запах крови смешивался с дымом и ладаном, и от этой смеси меня вывернуло прямо на пол, рядом с чьей-то отрубленной рукой. С трудом, но я села. Мир качался и плыл. Я доползла до стены и поднялась, опираясь на камни, а затем побрела к выходу, цепляясь за выступы, мертвые тела, которых здесь было так много. Акры больше не было. Остались лишь руины — дымящиеся развалины домов, обгоревшие балки, груды камня там, где стояли башни. На стенах — желтые флаги с арабской вязью, на улицах — тела. Море было пустым. Только горизонт, только волны, только чайки над прибоем. Даже парусов не видно. Город пал. День я прожила в руинах. Ходила, шатаясь, среди развалин. Пряталась, когда слышала голоса мамлюков вдалеке, грабивших город. Я слышала их крики, их смех, иногда — женские вопли, которые быстро обрывались. Я сидела среди трупов, зарывшись в обломки стены, и ждала. Между ног все саднило и болело. Каждый вдох отдавался болью в ребрах. Я смотрела на море и не думала ни о чем. Зуд усилился к вечеру. Сначала слабо, потом настойчивее, потом невыносимо. Вокруг догорал город. Криков уже не было. Живых здесь не осталось. Я открыла глаза дома. Тело не болело, голова не гудела. Я опустилась на пол, легла, подтянув ноги к коленям, не было сил дойти даже до кровати. Я лежала, смотрела в стену и думала о том, что в Акре сейчас солнце встает над руинами, море выносит тела на берег, и они лежат там, в воде, покачиваясь на волнах. Я здесь, ушла, а они остались. Все они.