Зуд времени

Рим, 64 год.

В четырнадцатый день до секстильских календ я оказалась в Риме. Жар ударил в лицо как из открытой печи. Я даже не успела понять, где я, когда он окутал меня, сухой и обжигающий, сильнее, чем в любой сауне, где мне доводилось бывать. Кожа на лице стянулась, губы мгновенно пересохли. Вокруг меня были лавки: деревянные прилавки, заваленные разноцветной тканью, амфоры с оливковым маслом — некоторые уже треснули от жара, и масло вытекало на камни, дымясь и вспыхивая при каждом касании искры. Мешки с зерном еще не загорелись, но от них уже шел запах горелого хлеба. Ветер разметал пламя, и в мгновение ока все строения рядом были охвачены огнем. Circus Maximus я узнала по очертаниям — бывала здесь раньше, в другие времена. Сейчас он горел. С юга от него стояли высокие римские дома — инсулы. Нижние этажи — камень и бетон, но выше — дерево, дешевая кладка и перекрытия, которые загорались мгновенно, неся огонь вверх, вниз, в стороны быстрее, чем могли бежать люди. Выход в таких домах был зачастую во двор, и я слышала крики тех, кто пытался пробиться на улицу. Огонь метался от одного здания к другому и перекинулся на цирк, запылавший как гигантский костер. Время было ночное, но казалось огненным. Всполохи летели вверх, огонь все усиливался — красное, оранжевое, черное в разрывах дыма. — Пожар! Пожар! — кричали отовсюду, и я не понимала, что я слышу сильнее — треск дерева, шум огня или крики людей. Не знаю, как долго я стояла будто окаменевшая, никогда еще я не оказывалась внезапно в центре катастрофы. Меня толкнули, я пошатнулась, врезалась плечом в чью-то телегу — дерево больно ударило в лопатку, — и только тогда вышла из ступора. Они несли меня, швыряли, закручивали, как щепку в водовороте. Я пыталась уйти от цирка, свернуть в переулок, но улицы превратились в лабиринт из дыма и стен. Кто-то бежал назад, в огонь, потому что там остались дети, кто-то полз по камням, волоча обожженные ноги. Люди паниковали, проносились мимо, не разбирая дороги. Беда была в том, что огонь не стоял на месте, возгорания возникали одно за другим, ветер перебрасывал пламя с одной стороны на другую, и те, кто бежал от огня сталкивались с такой же толпой с другой стороны узкой улицы. Начиналась давка, драка, кто-то падал, и его топтали, не останавливаясь. Я брела в толпе, шарахаясь от стен, с которых в любой момент могло упасть обгорелое дерево. В тесноте римских улиц было не протолкнуться, не уйти в сторону, и приходилось идти со скоростью потока, вместе со всеми, молясь, что мы движемся в правильную сторону. Проклятый ветер раздувал пожар с такой силой, что пламя стелилось по крышам, всполохами неслось от одной улицы к другой, лизало камни, залетало в двери, в окна, в щели. Искры летели над головами. Как падающие звезды, только падали они не вниз, а вперед, зажигая новые крыши, новые дома. Я видела вигилов. Семь тысяч человек — пожарная служба Рима, созданная при Августе. Они пытались строить цепочки от водоемов к пылающим домам, передавать ведра из рук в руки, но этого было недостаточно. Насосы под управлением сифонариев не справлялись — пламя распространялось быстрее, чем люди могли таскать воду. Другие — эмитуларии — расстилали матрасы у горящих домов, ловили тех, кто прыгал из окон. Женщина с ребенком прыгнула с четвертого этажа — попала в матрас, закричала, ребенок закричал. Живы, пока живы. Я побежала дальше. Рядом со мной взорвалась амфора с маслом. Жидкость вспыхнула, разливаясь по камням огненной рекой, и люди шарахнулись в стороны, давя друг друга. Я историк, мне двадцать пять. Я знаю все об этом пожаре, но знать — не значит быть готовой. Я свернула в переулок, который еще не горел, пробежала недалеко, увидела храм: колонны, фронтон, статуи. Я не знала, как он называется — только потом, много позже, я узнала, что это был храм Юпитера Статора, один из древнейших в Риме. Часть колоннады рухнула на моих глазах. Трещина побежала по фронтону, и крыша обрушилась внутрь с грохотом, от которого заложило уши, но который не мог заглушить крики тех, кто был внутри и не успел выбежать. Я бежала дальше, не оглядываясь. Старалась уйти от толпы, но люди были везде. Они толкали меня, швыряли, закручивали, как щепку в водовороте. Я перестала понимать, куда бегу, улицы превратились в лабиринт из дыма и стен. Я заметила небольшой проем между телегой и обрушившимся навесом и рванула туда, забилась в угол, пропуская мимо толпу. Стояла, прижавшись спиной к еще холодной стене, и смотрела. Мимо бежали сотни, может быть тысячи: люди заполонили все пространство между домами, они, как и я не знали, куда бегут — просто мчались подальше от огня. Перевернутые телеги. Визг лошадей — одна металась с горящей гривой, и никто не мог к ней подойти. Люди выламывали двери лавок, хватали товары, дрались за амфоры с вином, которое все равно прольется и сгорит. Кто-то тащил мешок с монетами, падал, сраженный ударом по голове, и мешок переходил в другие руки. Священная дорога вела к Форуму, где у подножия Палатина стоял круглый храм Весты: круглый, с вечным огнем внутри, который горел столько лет, сколько существовал Рим. И люди бежали к нему. Я видела, как они сворачивали с главной дороги, бросались к храму, как к спасению. Женщины тащили детей, старики падали, поднимались, падали снова. Кто-то полз на коленях, протягивая руки к колоннам. — К храму! — кричали они. — К храму Весты! Боги защитят! Я замерла на месте, потому что знала — боги не спасут. Дома по обе стороны пылали, крыши проваливались, балки падали на мостовую. Но люди бежали по ней, перепрыгивая через обломки, через тела, через горящие доски. Я видела, как первые из них ворвались внутрь, как женщины падали на колени перед статуями, как кто-то пытался пробиться к весталкам, которые, напротив, выносили святыни из храма. А потом огонь пришел и туда. Уже не вечный, но самый страшный. Дом рухнул прямо передо мной и вывел меня из очередного ступора. Стена пошла трещинами, крыша осела, и все это обрушилось внутрь. Пламя взметнулось к небу, балки полетели во все стороны. Кто-то рядом вскрикнул и затих. Я побежала дальше. Дым ел глаза. Я почти ничего не видела, только силуэты, огонь пылал везде, куда ни посмотри. Горло драло так, что каждый вдох был как глоток пепла. Я кашляла, задыхалась, но не останавливалась. Не знаю, сколько я так бегала от пожара, пока силы не кончились. В городе, который я так хорошо знала, не узнавала больше ничего. Бродила по улицам от квартала к кварталу, от огня к огню. Я пыталась уйти от центра, но центра больше не было. Казалось, весь город горел. Я знала, что практически так и было. Огонь перекидывался с крыши на крышу быстрее, чем могли бежать ноги. Ветер нес его вперед, и я видела, как загораются дома за квартал от пламени — от искр, которые падали на сухое дерево. Я перестала считать смерти — их было слишком много. На второй день, кажется, в еще почти не охваченном огнем квартале я нашла разграбленную лавку. Хозяина не было — может, сбежал, может, лежал где-то под балкой. На полу валялся чуть раздавленный и грязный, но все же хлеб. Я упала на колени. Схватила хлеб, сунула в рот. Ела, сидя прямо на земле, давясь. От сухости напала икота, и я переворошила все, пытаясь найти хоть каплю жидкости. Мне повезло найти остатки какого-то вина, пусть и всего на глоток. Слезы текли по подбородку, смешиваясь с сажей, с потом — бессмысленная трата жидкости, с которой я ничего не могла поделать. Я сидела у стены в окружении этих обломков чьей-то жизни и даже не пыталась успокоиться. Усталость взяла свое — я прислонилась к стене, сжалась в комок, закрыла глаза. Разбудил меня жар: стена, к которой я прислонилась, нагревалась. Огонь был рядом. Я вскочила и побежала. Снова влилась в какую-то толпу, в которой люди бежали неизвестно куда, падали, поднимались. Кто-то оставался лежать, и на него не обращали внимания. Некогда было. В какой-то момент мы все же дошли до реки. На мостах через Тибр была давка: тысячи людей пытались перебраться на другой берег. Кто-то падал в воду, кто-то прыгал сам — лишь бы уйти от жара. Чья-то рука вцепилась в мою. — Куда?! — закричала молодая женщина с ребенком на руках. Лицо в саже, глаза белые от ужаса. — Куда бежать?! Я не знала, махнула рукой в сторону реки, понимая, что там не протолкнуться. Ночью было светло как днем. Город горел, и небо над ним горело тоже: красное, оранжевое, черное — таких красок не бывает в природе, только в аду. Дым поднимался над холмами Палатина и Авентина, отражался в воде Тибра, и река текла красной, как кровь. Я примкнула к толпе. Тысячи людей — сенаторы в разорванных тогах, рабы в лохмотьях, женщины с детьми, старики, которых тащили на себе — все бежали к реке. У воды было не легче. Люди пили прямо из реки, заходили по пояс, мочили раны, пытались сбить огонь с одежды. Кто-то падал в воду и не вставал. Кто-то лежал на берегу, и по воде растекалось темное. Кто-то прыгал в воду, но течение было быстрым, вода мутной. Течение уносило из города обгорелые обломки и потерявших силы людей, я не хотела быть одной из них. Большинство не выплывали — их просто уносило вниз, или прибивало к берегу уже бездыханными. Мосты казались надежнее, но к ним было не пробиться. Я помогала нести какую-то старуху, не знаю зачем. Просто нужна была помощь, и я была рядом. Она была легкой, почти невесомой, и бормотала что-то беззубым ртом — может, молитву, может, имя. Толпа напирала сзади. Кто-то упал, толкнул в спину, и нас понесло. Старуха выскользнула из моих рук. Я не видела, упала она или ее унесли. Я споткнулась о чье-то тело, полетела на землю. Удар головой о камень — и темнота. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я очнулась. Вокруг было тихо, только треск догорающего где-то огня и плеск воды. Я лежала на берегу, и вода лизала мои ноги, а вокруг были тела. Они лежали в воде, на песке, на дороге — кто-то лицом вниз, кто-то на спине, с открытыми глазами, смотрящими в багровое небо. Я села. Легкие горели, каждый вдох был как нож. Голова раскалывалась, и когда я коснулась виска, пальцы стали мокрыми: кровь, я не понимала — своя или чужая. На четвереньках я заползла в воду, ополоснула лицо и горло, упала, наглоталась воды, встала на колени, откашливаясь. Черная от сажи, мокрая одежда висела на мне тряпкой. Долго сидела на берегу, глядя на зарево. Голова кружилась, и я не могла собраться с силами, чтобы двигаться дальше. Но все же спустя какое-то время встала и побрела вдоль берега. Я шла через руины, то, что раньше было Римом, стало пепелищем. Улиц больше не существовало. Были только узкие проходы между грудами обломков, которые кто-то протоптал до меня. Местами приходилось карабкаться по горам битой черепицы, камней, мусора. Земля была горячей от тлеющих углей под ногами там, где гореть уже было нечему. Пепел покрыл все серым, рыхлым слоем. Он поднимался в воздух при каждом шаге и оседал на лице, на волосах и теле. Я чувствовала его вкус на губах — горький, известковый, с привкусом горелого мяса. Тибр нес пепел к морю, и вода у берегов была черной. Вонь стояла такая, что к горлу подкатывала тошнота и не проходила. От домов остались только стены. Да и те не целиком — где-то уцелел первый этаж, где-то торчал угол, где-то одинокая колонна торчала из груды щебня, как палец, указывающий в небо. Крыш не было — они провалились внутрь, и теперь в провалах зияла чернота, из которой все еще тянуло жаром. Кое-где еще поднимался дым, и я обходила такие места стороной — там под обломками все еще тлело, и можно было провалиться в горячую золу, обжечь ноги. Я вышла из руин обгоревших улиц к развалинам и брела дальше с толпой таких же пострадавших с пустыми глазами. Мимо грабителей, которые дрались за еду, как собаки, мимо трупов, на которые уже никто не смотрел. Кто-то впереди сказал, что нужно идти к Марсову полю, где Нерон раздает еду жаждущим. Кто-то говорил, что он открыл дворцы для тех, кто остался без крова. И это была правда — дворцы Нерона были полны. Раненые, обожженные, дети без родителей, старики без надежды сидели на мраморных полах, прислонившись к расписным стенам. Слуги раздавали еду, воду, старую одежду. Я села у стены, подтянула колени к груди. Рядом женщина кормила грудью младенца — он сосал жадно, а она смотрела в стену и не мигала, и я медленно и отрешенно думала, как же ей удалось в такой ситуации сохранить молоко. Мне кажется, мой взгляд застыл на ней, но женщине было все равно. Старик рядом бормотал молитву, солдаты делили хлеб, ломая panis quadratus на четверых. Я смотрела на серое небо. Оно розовело. Сначала я подумала — огонь возвращается, но потом поняла: рассвет.