Зуд времени

Большой Барьерный риф, ~8000 лет назад

Я спала. Открыла глаза — и сначала не поняла, где я, потому что неба надо мной было слишком много. Огромное, черное, с россыпью звезд, которые смотрели на меня совсем не так, как должны были. Они были ярче, крупнее и стояли не на своих местах. Только Южный Крест я узнала по очертаниям, но и он висел чуть выше, чем положено. Здесь все было другим. Слишком новым или слишком старым — с какой стороны посмотреть. Волна лизнула мои пятки, я села, отряхнула песок с ладоней и огляделась. Низкие кусты с жесткими листьями тянулись вдоль берега. Корни мангровых зарослей торчали из из воды, как пальцы утопленников. На горизонте темнели силуэты островов: они лежали на воде, как спящие звери, и днем, наверное, были зелеными, а сейчас казались просто сгустками тьмы. Луна светила неестественно ярко, я смотрела на нее и чувствовала, как прилив поднимается, подбирается к моим ногам. Одежда висела на мне мокрой тряпкой, пропитанной солью. Босые ноги чувствовали песок, и это было приятно. Я встала и пошла вдоль берега. Дышать влажным тропическим воздухом было тяжело и легко одновременно — тяжело, потому что он обволакивал, как одеяло, лип к телу, легко, потому что в нем не было вони городов, дыма пожаров, запаха смерти. Только соль, водоросли и что-то цветущее — сладкое и незнакомое. Вдалеке над водой я заметила дымок — тонкая ниточка серого тянулась к небу. Под ней — несколько темных точек на воде. Каноэ, люди с копьями и сетями. Я остановилась, вглядываясь. Я оказалась так рано во времени, как никогда еще не была. Это чувствовалось, недаром и воздух и звезды были другими. Как будто в мире больше ничего не было — только люди, волны и этот бесконечный берег. Меня заметили. Одно каноэ отделилось от остальных и поплыло ко мне. Я стояла, не двигаясь, и смотрела, как оно приближается. На веслах сидел молодой парень: темная кожа, набедренная повязка из растительных волокон, в руке копье с костяным наконечником. Он остановился в метре от берега и смотрел на меня с любопытством: так смотрят на необычную рыбу, выброшенную приливом, или на птицу, которую раньше не видели. Он что-то сказал, но я не могла понять. Язык был совсем чужим — гортанным, певучим, я не узнала ни одной ноты, но интонация была мирной. Я подняла руки, показывая пустые ладони. Он кивнул, жестом позвал — садись, и я шагнула в теплую воду. Перелезла через борт каноэ — неуклюже, чуть не перевернув. Он добродушно засмеялся и оттолкнулся веслом от берега. Деревня стояла чуть дальше у кромки воды: несколько хижин из коры и тростника — низкие, с покатыми крышами, от которых к воде тянулись веревки с вяленой рыбой. Между хижинами горели костры, дым от них смешивался с вечерним туманом. Женщины сидели у костров, плели сети из каких-то волокон, перебирали раковины, кормили младенцев, детишки постарше носились по берегу голышом. Пахло рыбой, дымом и сладковатым тлением растений — где-то сушились водоросли. Женщины подходили, трогали мои волосы, кожу, одежду, разглядывали пальцы, но я не видела в них злости. Дети таращились, прячась за матерей. Какой-то старик с морщинистым лицом и седыми волосами, собранными в пучок — ткнул пальцем в мои брюки и засмеялся заливисто, показывая на меня остальным. Я поняла: чужая в странных тряпках. На удивление, ко мне отнеслись достаточно миролюбиво. Угостили рыбой, сырой, но свежей, только что из воды, дали кокосовую воду в скорлупе. Я сидела у костра, ела, и они смотрели, переговариваясь между собой, иногда кто-то показывал на меня пальцем и смеялся. Я ела и думала: или они не боятся чужаков, или я просто не похожа на угрозу. Женщины спали все вместе в большой хижине — куполообразной, крытой корой и травой. Я легла на циновку из пальмовых листьев, втиснувшись между двумя женщинами, и слушала, как за стеной шумит прилив. Утром я пошла вдоль берега собирать раковины. Прилив отступил, открыв полосу влажного песка и камней. Вода ушла далеко, и теперь можно было пройти по обнажившемуся дну, туда, где обычно плескались волны. Я увидела скальный навес, слегка нависающий над водой, издалека. Подошла ближе и замерла. Стена была вся в охре. Отпечатки рук — десятки, сотни ладоней, наложенных друг на друга, мужских, женских, детских. Красные и белые линии, изгибающиеся волнами. Силуэты рыб с хвостами, с плавниками, с глазами-точками. Все покрыто копотью от костров: черные разводы сползали по рисункам, смешивались с охрой. Я стояла и не могла пошевелиться. Здесь и сейчас я видела то, что для меня в настоящем — глубокая древность. Они рисуют свою жизнь, и я — часть этой жизни, пока не ушла. Я протянула руку. Провела пальцем по отпечатку маленькой детской ладони с растопыренными пальчиками. Краска была свежей, еще влажной. Я чувствовала себя одновременно археологом и экспонатом. Я прожила с ними несколько лун, то есть месяцев. Училась плести сети, сидела с женщинами у костра, смотрела, как их пальцы мелькают, перебирая растительные волокна, и пыталась повторить. Сначала получалось плохо, потом руки привыкли. Тело запоминало быстрее головы. Они следили за приливами и знали, когда вода поднимется, когда уйдет. Слушали ветер, предсказывая дождь. У них не было приборов, не было письменности, но они знали свой мир. Один раз мальчишку ужалила морская змея — нога распухла, почернела, он кричал так, что у меня сердце разрывалось. Нужно было обездвижить ногу и наложить плотную повязку. Старая женщина туго обмотала голень полосками коры, прикладывала к ране какие-то листья и пела. Я смотрела и ждала, когда мальчик умрет, но этого не случилось. Через три дня он уже бегал по берегу, хромая. Я не знала, что это было, но приняла как факт: они знают этот мир лучше, чем я. Я ныряла за раковинами: опускалась на дно, где вода была прозрачной, как стекло, и солнечные лучи пронзали толщу, ложились на песок золотыми пятнами, и чувствовала себя невесомой и свободной. Ночь полнолуния была особенной. Луна стала еще ярче, и ее свет заливал берег белым, делая тени четкими. Группа собралась у костров. Женщины несли охру и жир, завернутые в листья. Мужчины — факелы, горящие смолистым пламенем. Молодой ныряльщик, первый, кого я встретила в этом племени, взял меня за руку и повел к навесу. Там уже горел огонь — небольшой костер, чтобы свет падал на стену. Женщины сидели полукругом, растирая охру с жиром в каменных чашах. Мужчины стояли сзади. Он подвел меня к стене, туда, где было свободное место среди сотен отпечатков. Женщина с морщинистым лицом протянула мне чашу с охрой. Я окунула ладонь. Они взяли мою руку и бережно прижали к камню. Теплая краска растеклась по коже, оставляя отпечаток. Потом ныряльщик сделал то же сам — прижал свою ладонь рядом. Женщины запели, мужчины выбивали глухой, пульсирующий ритм, похожий на сердцебиение, стуча по выдолбленным стволам. Я не понимала слов: язык казался мне сложным, и я выучила только несколько обиходных фраз за эти луны. Но чувствовала: происходит важное. Они не пишут летописи. Они поют их и рисуют на стене. И я — в этой песне, пока прилив не смоет все. После ритуала, когда все ушли, я осталась у стены одна. Провела пальцами по свежему отпечатку своей ладони. Он был еще влажным, пах охрой и жиром. Найдут наш рисунок когда-то или прилив уничтожит его? Следующее полнолуние. Сильный прилив — вода поднялась выше, чем обычно, и море подобралось к самым хижинам. И снова женщины пели те же низкие, гортанные песни, а мужчины выбивали ритм. И пары — мужчины и женщины — расходились по воде, уходили в темноту, туда, где луна серебрила волны. Он подошел ко мне и не сказал ни слова, только взял за руку и повел в воду. Я не сопротивлялась. Вода была теплой, и мы заходили сначала по колено, потом по пояс, потом глубже. Я чувствовала, как прилив поднимается и обнимает нас. Он остановился, повернулся ко мне. В лунном свете его глаза блестели, как мокрые камни. Все произошло в воде под луной без слов и поцелуев, только движения — медленные, ритмичные, как сам прилив, и дыхание, сбившееся в один ритм. И я чувствовала тепло: его тела, моего, воды вокруг, которая принимала нас обоих. Прилив поднимался, вода уже касалась наших лиц и звезды отражались в мелкой ряби вокруг. Я закрыла глаза, и на мгновение мне показалось, что я растворилась. И не было больше ни меня, ни его, ни тысячелетий, отделяющих эту ночь от моей обычной жизни. Только вода, его руки, тепло и бесконечный ритм прибоя. После мы просто сидели на мелководье плечом к плечу и смотрели, как луна опускается к горизонту. Он повел меня к скале, взял кусок охры, оставшийся от ритуала, и нарисовал рядом с нашими отпечатками линию, соединяющую две руки, потом волну и круг — луну. И я поняла без слов. В моем мире люди ставят сердечки в соцсетях. Здесь — рисуют ладонь и волну. Он улыбнулся, погладил меня по волосам и ушел к костру, а я осталась и смотрела то на звезды, то на наши следы на скале. Они рисовали на скалах, потому что знали: море придет и заберет землю. Но пока оно не пришло — они жили. Я тоже живу, пока зуд не пришел. И каждый раз думаю: может, однажды я останусь. Но море всегда приходит, а я всегда ухожу.