Зуд времени

Флоренция, Palazzo Vecchio, 1572 год

Дверь в стене салона была приоткрыта — узкая щель между расписными панелями, которую можно было принять за тень, если не знать, где искать. Я знала. Я служила синьору Франческо больше месяца и научилась замечать такие вещи. Салон, в который я прошла, был огромен и пуст в этот час. Фрески Вазари на стенах и потолке изображали сцены флорентийской истории, великие битвы и триумфы. Вдоль стен стояли тяжелые дубовые скамьи с резными спинками, а пол был мраморными плитами, холодными даже летом. Через высокие окна лился предзакатный свет, золотивший пыль, которая вечно висела в воздухе, несмотря на все старания служанок. Я остановилась у тайной двери на мгновение и принюхалась. Изнутри тянуло теплым металлическим запахом и чем-то резким и кислым. Опять какие-то опыты. В руках у меня был кувшин с вином и узкий стеклянный кубок с золотым ободком по краю. Такие делали на Мурано, и стоили они целое состояние. Я несла его осторожно, боясь споткнуться о край ковра. — Синьор, ваше вино, как вы и просили! — сказала я громко, чтобы он услышал через дверь. — Поставь здесь на столик и подойди. — Голос Франческо Медичи был раздраженным, но сосредоточенным. — Мне нужно кое-что подать, я не могу отвлечься. Я толкнула дверь и вошла. Студиоло оказалась даже меньше, чем я думала. Кабинет Франческо Медичи был спрятан в толще дворцовой стены, и внутри каждый сантиметр пространства был занят. Стены от пола до потолка покрывали картины — аллегории огня, воды, земли и воздуха. Между картинами в резных деревянных панелях были скрыты шкафцы и полки. На некоторых лежали засушенные растения и странные предметы, назначения которых я не знала. На других — инструменты: щипцы, весы, ступки. В центре комнаты стоял тяжелый дубовый стол, заставленный стеклянными сосудами самой причудливой формы. Реторты с длинными носиками, колбы с круглыми брюшками, чаши, пробирки, мензурки. Он стоял ко мне спиной. Темный камзол из плотной шерсти, рукава закатаны по локоть, открывая предплечья во въевшейся копоти. В стеклянной колбе на огне лежали кусочки красноватого металла, залитые прозрачной жидкостью. Жидкость уже начинала темнеть, по краям появлялась зеленоватая муть. — Подай мне ту склянку, — сказал он, не оборачиваясь. — Нет, левее. С белой пробкой. Я протянула руку, взяла тяжелый стеклянный флакон с притертой пробкой и подала. Он выхватил его почти грубо, отлил несколько капель в колбу. Зашипело. Из горлышка повалил бурый дым — густой, тяжелый, пахнущий чем-то кислым и жженым, жидкость стала мутно-зеленой. Я невольно задержала дыхание. — Видишь? — сказал он почти торжественно. — Тело металла раскрывается, он отдает свою сущность. Раствор темнел на глазах, из зеленоватого становясь голубоватым, потом насыщенно-синим. — Это не сущность, синьор, — сказала я осторожно. — Это раствор. Он медленно повернулся. В свете огня его лицо казалось вырезанным из старой кости — острые скулы, темные глаза, тонкие губы. Ему было за тридцать, но выглядел он старше, может, от этих опытов, что тянулись часами и сутками. — Раствор? — Да, Ваше Высочество. Он смотрел на меня внимательно, как смотрят на новый, незнакомый инструмент. — Ты знаешь, что происходит? Я опустила глаза, как положено служанке. — Металл соединяется с сильной водой. Он не исчезает, лишь принимает другую форму. — И какую же? — Форму соли. Нитрат, синяя соль меди, это ведь медь? Он прищурился. — Ты говоришь, как человек, который видел это прежде. Я пожала плечами. Жест был слишком вольным для служанки, но я не смогла сдержаться. — Мой отец занимался подобным. — Алхимик? — Да, синьор, — я уже поднаторела врать в таких вещах. — Известный? Я снова пожала плечами. — У всех свои возможности. Он усмехнулся и отвернулся к колбе. Раствор там становился все гуще, синий цвет наливался глубиной. Пары поднимались теперь постоянно, выползая из колбы кисловатой дымкой. — Многие видят в этом путь к золоту, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты тоже? — Нет, синьор. — Нет? — Он обернулся резко, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Золото — это совершенный металл. Его нельзя создать так же, как нельзя создать солнце. Можно только найти или отнять у тех, у кого оно есть. Я чувствовала, как его взгляд давит на плечи, но не поднимала глаз. — Смелые слова для служанки. — Простите, Ваше Высочество, — сказала я тихо. Он подошел к столу, взял стеклянную палочку и помешал раствор. — Если не золото, что же ты видишь? — спросил он, не глядя на меня. Я смотрела на синий цвет. Таким красивым может быть только яд. — Я вижу, что металл распадается и соединяется. Но его природа остается той же. Меняется только видимое. Он долго молчал, пока вдруг сказал: — Подойди ближе. Я сделала шаг, проклиная свою болтливость. Чаще всего нужно уйти незаметно, смолчав, почему я не сдержалась. Далась мне эта химия. Пары щипали глаза, в горле першило. Я знала, что это ядовито, и знала, что дышать испарениями часами — верная смерть. Но как сказать человеку, который ищет бессмертие? Он изучал меня. Внимательно, пристально, как ту самую колбу. — Твой отец, — произнес он медленно, — был малоизвестным? — Да, синьор. — И все же он научил тебя тому, чего не знают многие при дворе. Я не ответила. — Налей мне вина, — я сделала, как он просил, и он отхлебнул и поморщился. — Возможно, — сказал он тихо, почти себе под нос, — металл и вправду не умирает. Возможно, он просто ждет иной руки. Глаза у меня начали слезиться по-настоящему. Я сделала шаг назад, потом еще один. — Простите, синьор, мне нужно идти. Кухарка ждет воду для ужина. Он кивнул, не отрываясь от колбы. Я уже отступила в салон, когда он сказал: — Приходи завтра в это же время. Мне понадобится помощник. Я замерла. — Я… служанка, синьор. — Завтра, — повторил он, и в голосе его был металл твердой формы. — В это же время. Я вышла через тайную дверь, в салоне было пусто и тихо. Только пыль танцевала в лучах заходящего солнца. Я прислонилась к стене и перевела дыхание. Работать с ним и вдыхать ядовитые пары мне совершенно не хотелось, хоть я и знала, что от этого не умирают сразу. Но знала и то, что через год таких опытов у Франческо Медичи начнут разрушаться легкие. Если только он не найдет иной руки раньше. Боже, зачем я вообще заговорила с ним…