Зуд времени

Санкт-Петербург, 14 декабря 1825 года

За окном петербургской квартиры Бестужевых на Васильевском острове уже давно стемнело. Свечи оплыли, фитиль чадил, и в комнате пахло гарью пополам с сыростью, которая вечно просачивалась сквозь стены в декабре. Чай давно остыл, впрочем, кружки стояли практически нетронутыми с того момента, как напиток по ним разлила хозяйка. Я сидела на низкой банкетке, обитой чуть потертым штофом, и смотрела, как Елена измеряет шагами комнату. Она была как тень: темное платье, волосы, круги под глазами, которые даже в полумраке бросались в лицо. Руки она то сжимала в кулаки, то разжимала, и я видела, как дрожат пальцы. — Что теперь будет? — спросила она сипло. — Ссылка, — сказала я. — Сибирь, кандалы и рудники. Она остановилась напротив, вцепилась в спинку стула. — Но у них же могло получиться? Могло? Я смотрела на нее и думала, что ей, наверное, очень нужно, чтобы я сказала «да», что все было не зря, но мы обещали разговаривать честно. — Ох, милая, — ответила я. — Если бы они сами понимали, чего хотят добиться. И делать не знали что, и молчать невозможно было. Что-то сделали — что-то и получили. Я подошла к окну. — Затих там шум, — сказала тихо. — Разогнали всех, значит, все. — Не говори так, будто они преступники, — Елена смотрела на меня повлажневшими глазами. — Они радели за Россию. Я устало вздохнула, этот разговор мы вели весь день, с самого утра, и он ни к чему не приводил. — Он там, в Зимнем, тоже радеет за Россию, если его спросить. Мы помолчали. Обе смотрели куда-то в сторону, обе — с мокрыми глазами, хотя ни одна не плакала. Пока не плакала. — Пойду я, пожалуй. Обещалась ему вечером зайти. Впрочем, это было до всех событий. — Попроси его быть помягче, может быть, он тебя послушает, — она снова вцепилась в стул, на этот раз пытаясь устоять на ногах. — Родная, его бесполезно просить, зарево его гнева сейчас не то, что из Москвы, из Парижа видно. Я говорила им, что Никс не такой, он не будет терпеть, всегда рубит с плеча, он солдат. Не знаю, почему они не верили, что он откроет огонь… Горничная помогла мне накинуть длинную шубу до пят с лисьим воротником, и я распрощалась с сестрой Бестужевой. — Мужайся, дорогая, годы предстоят непростые, — утешения для нее у меня не было. Декабрьский петербуржский ветер пробирал до самого нутра, задувая под воротник, в рукава, муфта была против него совершенно бесполезна. Я ругнулась про себя, что оставила связанные горничной варежки дома, запахнулась плотнее и пошла вдоль домов по направлению к Неве. Ноги в высоких вязаных чулках под платьем — моя маленькая победа над этим веком. Пока модницы мерзли в своих шелках, хватали воспаление легких, я предпочитала держать стратегические места в тепле и не собиралась болеть. Река лежала передо мной сизая, будто присыпанная пеплом. У самой набережной виднелись темные пятна — промоины или просто тонкое место. Я остановилась: до моста идти было дальше, чем мне хотелось. Да и если его уже разобрали из-за дневных событий, я зря потрачу время. Внизу на лед вели протоптанные следы, значит, идти можно. — Ну что ж, — пробормотала я, — раз уж солдаты сегодня ходили по нему строем, я как-нибудь одна дойду. Лед под подошвами сначала предупреждающе хрустнул, потом затих. Середина реки казалась пустой: город по обе стороны стоял темным силуэтом, только со стороны Адмиралтейства и Зимнего мелькали редкие огни. Там было движение. Низкие согнутые тени, огоньки мелькали на льду ближе к противоположному берегу. Черная вода в полыньях, белый снег на льду, и разводы, которые тянулись от прорубей, расползались, смешиваясь со снегом в кашу. Люди тащили что-то тяжелое, сталкивали в полыньи. Раздался короткий, глухой всплеск, как если бросить в воду мешок с песком — и снова тишина. Работали быстро и молча, лишь иногда переговариваясь между собой. Где-то за спиной, на той стороне реки дома сидела с остывшим чаем Елена и ждала полицейских с обыском, возможно, они уже нагрянули. В каких-то петербургских домах скрывались ее братья, которые никогда уже не вернутся домой. А я брела через Неву к прорубям, куда скидывали трупы погибших в сегодняшнем восстании, и думала, что вода подо мной, наверное, порозовела от крови, да подо льдом не видно. Я пошла по направлению к Зимнему, никто меня не остановил, они лишь косились, не понимая, что барыня в шубе забыла тут. Но ни о чем не спрашивали — у них была работа. Я остановилась там, где лед был особенно черен в вечернем сумраке. Присела на корточки, не думая о подоле, не подбирая его. Провела рукой по льду, и ладонь стала темной. Кровь. Я не вытерла руку, встала и пошла дальше. Подол шубы напитался снегом и кровью и отяжелел. К полынье мимо меня тащили еще двух — совсем мальчишек в форме музыкантов полка — барабанщиков или флейтистов. — Этих какого черта сюда потащили, вредители? — донеслось до меня. Один из несущих сплюнул на лед. — Дудели бы себе дальше, в казарме сидели… Тела раскачали — раз, два, три — и толкнули в полынью. Я шмыгнула носом, и вдруг поняла, что плачу. Не заметила, когда начала. Слезы текли по щекам, замерзали, кожу пощипывало. Я дошла до берега, и меня неожиданно стошнило. Казалось бы, столько уже видела, но почему-то эти два ребенка, скрывшиеся в воде, заставили сердце болеть, как никогда. — Помочь вам, барыня? — спросил кто-то рядом, но я помахала рукой, мол, не надо, проходите, справлюсь. Цифры всплыли в голове сами. Я бормотала их, как молитву: — При возмущении 14 декабря 1825 года убито народа… Женска пола — 9. Малолетних — 19. Черни — 903. Всего 1271. Я повторила это еще раз, и еще, пока брела к Зимнему. Освещенные окна, часовые, четкие тени на снегу. Я подошла к воротам, и штык перегородил дорогу. — Нельзя, Его Величество не принимают. — Принимают, — сказала я. — Доложите, кто пришел. Он знает. Тот осмотрел меня с ног до головы, но все же отошел спросить. Вернулся еще более недоуменный. — Проходите. Еще пять лет назад Александр отдал распоряжение пускать меня в любое время дня и ночи, Никс его явно отменить не успел. Как и изменить что-то во дворце за один день, потому сидел в кабинете брата, который располагался в бельэтаже северо-западного ризалита. Кабинет был залит мягким золотистым светом свечей. Под высоким потолком по светлому фону тянулся черный силуэтный фриз — вереница античных фигур, колесниц и воинов, застывших в бесконечном движении. Мебель стояла строго и ровно, без показной роскоши — темное дерево, прямые линии, никакой помпезности. Николай сидел за столом, положив голову на руки. Услышал шаги, поднял глаза. — А, это ты… — Голос усталый, с хрипотцой. — Надо разобраться, что это тебя так пускают, ходишь как к себе домой. Я села в кресло напротив, не спрашивая разрешения. Шляпу сняла, бросила на пол. Убрала прядь волос за ухо — и на щеке осталась темная полоса. У него округлились глаза: — Ты ранена? Я сначала не поняла, потом увидела руку — на ладони все еще оставалась кровь. — Это не моя, — ответила я. — Это твоя, та, что ты пролил сегодня. Он вспыхнул мгновенно, как порох: щеки налились краской, глаза сузились. — Молчи! Не смей! Я не желал этого, слышишь? Не желал! — А я и не говорю, что желал. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Я говорю, что пролил. Он вскочил, заходил по кабинету. Сапоги стучали по паркету, эполеты вздрагивали при каждом шаге. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я спал эти ночи? Послезавтра поутру — или я государь, или без дыхания, вот что я сказал Дибичу намедни. Без дыхания! Понимаешь? — Да кто тебя убивать собирался-то… Когда убивают, это тихо делают, табакеркой там, или еще как, — фыркнула я. Николай затрясся: — Это ты вообще упоминать не смей никогда, слышишь?! — он швырнул мне платок, чтобы я вытерла руку, и снова упал в кресло за столом. Я расстегнула шубу и подумала, что паркет будет в крови и лужах снега из-за нее, платка не хватит. Но Николая это сейчас не беспокоило. — Они вышли на площадь, — продолжал он, уже тише, но с той же надрывной нотой. — Против меня. Против закона. Против присяги. Я — часовой, поставленный Богом! Мне дан пост, и я должен его держать, как могу. Иного не дано. — Часовой, — повторила я. — Хорошо сказано. Еще можно жандарм. Он посмотрел на меня подозрительно. — Ты смеешься? — Нет. Я слушаю. Он положил руки на стол — красивые руки, с длинными пальцами, но сейчас они дрожали. — Революция на пороге России, — сказал он глухо. — Ты понимаешь? И я клянусь — она не проникнет в Россию, пока я жив. Пусть запомнят это все — и ныне живущие, и потомки. — Потомки запомнят другое, — тихо сказала я. — Что? — он вскинул голову. — Что они запомнят? Я начала перечислять: — Генералов — 1. Штаб-офицеров — 1. Обер-офицеров разных полков — 17. Нижних чинов Лейб-гвардии Московского — 93. Гренадерского — 69. Экипажа гвардии — 103. Конного — 17. Во фраках и шинелях — 39. Женска пола — 9. Малолетних — 19. Черни — 903. Всего 1271 человек. Вот что запомнят потомки. — И они за это ответят! — перебил он. Вскочил, заходил по кабинету. — За каждую смерть ответят! Судом! Законом! — А ты ответишь? Он отшатнулся, будто я ударила. — Не смей со мной так говорить! Я — государь! — Смотри-ка, — я усмехнулась. — Только государем стал, и уже каков. И что ты сделаешь? Прикажешь картечью стрелять, а потом сбросить меня в прорубь, как тех мальчишек, лет двенадцати? Потом прикажешь площадь отмыть от крови и скажешь, что ничего не было, так пожелало твое царское величество? — Я вовсе не желал этого! — закричал он. — Не желал! — Я не знаю, чего ты желал, — я говорила тихо.— Я ведь тебя предупреждала. Я пять лет Саше, тебе говорила. И что вы сделали? Он сжал кулаки, встал, оперся на стол, тяжело дыша. — Я списки тайных обществ получил недавно. Между прочим, не от тебя. Ничего не успел сделать. — Ну, еще я буду работу твоей полиции делать. Картечью-то было зачем? Николая явно утомили мои обвинения, он вышел из-за стола и навис надо мной. — Где ты была сегодня? Небось, опять у Бестужевых отсиживалась? Я дал тебе все! Имя, легенду, а ты с заговорщиками дружбу водишь? Может, и сама… — Угомонись, Никс. Не ты дал мне все, а бабушка твоя, но вам спасибо, что поддерживали. И я что, должна была у тебя быть? — я встала, и он вдруг отступил на шаг. — Смотреть из окна, как ты их картечью в клочья разносишь? Может, выпить с тобой за удачную битву? — Замолчи! — рявкнул он. — Я и один готов напиться сейчас! Не так я хотел царствие начинать! — Ну, уж извини, — я подошла к нему вплотную. — После такого целовать ваш государев зад не будут ни ныне живущие, ни потомки. Я снова начала безжалостно перечислять: — Всего 1271 погибший. История запомнит так. — У меня не было выбора! — заорал он. — Выбор всегда есть! — заорала я в ответ. — Просто ты решил поиграть в палача! Поиграл? Понравилось? Давай сейчас еще казни устрой, что ты там решил?! Я почти задыхалась. — Я надеюсь, каждый из этих девятнадцати детей, девяти женщин и девятисот трех людей черни будет приходить к тебе и спрашивать — почему?! — Потому что я радею за Россию и ее народ! — он уже не кричал, он орал, срывая голос. — Ты убивал свой народ сегодня, радетель! Посмотри в окно, там тела твоего народа в прорубях топят, чтоб следа этого позора не осталось! Он схватил со стола тяжелую бронзовую чернильницу и швырнул в стену. — Охрана! Дверь распахнулась мгновенно, два гвардейца замерли на пороге. Николай стоял, тяжело дыша, указывая на меня дрожащим пальцем. — Ее — в Петропавловку! В камеру! Пусть там охолонится! Гвардейцы замерли, несомненно, они слышали все наши крики. Я медленно подошла к одному из столов, взяла бутылку вина и разлила по двум бокалам. Один взяла, другой остался стоять. — За здоровье его величества! Авось Бог милостив, даст ему когда-нибудь уснуть без снов о сегодняшней ночи.— Я выпила залпом и бросила бокал на пол. Подошла к гвардейцам. — Идемте. Они переглянулись, встали по сторонам и вежливо, почти осторожно повели к дверям. На пороге я обернулась. Николай стоял у стола, глядя на второй бокал, так и нетронутый.