Москва, где Вечность спит

Лу устала. Этот громоздкий город, разрастающийся во все стороны, загребающий территории своими исполинскими когтистыми лапищами, его неоновые огни, вечно бурлящая жизнь… Современная Москва напоминала котел. Котел, в котором варились и запекались самые отпетые грешники, чья кровь была просто непригодна — слишком синтетическая, сливном проспиртованная, слишком полная негативных эмоций и аур. Лу помнила столицу совсем другой. Тогда, в девятнадцатом веке, все было проще… и одновременно сложнее. Но она не скучала по прошлой жизни. Нет, Людмила Трубецкая умерла в день своего обращения. Она была светской львицей, восторженной жизнью юной леди… и некоторые черты передались и Лукреции, она закостенели вместе с ней, как окаменелости, что временами находят археологи. Ей было всего семнадцать, когда ее настиг Венедикт. У нее вся жизнь была впереди… замужество, дети… Но теперь ее существование представляло из себя вечную пляску смерти, первобытный макабр… впрочем, даже ее танцующая в шкатулке балерина запылилась уже давно. Под пылью времени все ощущалось безвкусным. Словно ты съел целый комок, и теперь тот заодно и еще встал в горле. Лукреция не хотела назад. Она восхищалась новыми технологиями, давно предпочитала машины каретам, но проблема была… в ином. В банальной скуке. Пресыщенности. Она объездила полмира, посетила каждую страну Европы до единой, была в турне по Штатам не единожды… и все равно не могла найти места, что звала бы домом. Могла ли чужеродно родная Москва исправить сие недоразумение?.. И могла ли никогда не спящая столица… укрыть ее от безумного преследователя?.. Ее семье когда-то принадлежала роскошная двухуровневая квартира на Малой Бронной. Вид на Патриаршие Пруды, одно из самых элитных мест города… снова и снова используя гипноз, подделывая документы, Лукреция смогла отвоевать себе семейное гнездышко. Она не была здесь, по ощущениям, не меньше века, но на деле каких-то лет сорок. Кажется, в последний раз наведывалась в восьмидесятых?.. Но сегодня она не собиралась проводить ночь в шикарном пентахусе с налетом аристократичной старины. Сегодня ее мучила жажда, вечное проклятие, в то же время остававшееся даром за счет самой возможности вечно оставать молодой. В своей время Людмилу очень пугала перспектива старости. Она смотрела на всех этих женщин, становившихся нелюбимыми их мужами, стоило на их лицах появиться хотя бы одной морщинке. Высшее общество было сурово к стандартам, особенно женским, и Лу, которая и тогда, будучи ещё простой Людой, особенно боялась растратить прекрасную, беззаботную юность в браке с каким-нибудь надутым графом или князем. Но ей подобная судьба не светила. Лукреция теперь… настоящая хищница, вышедшая на охоту — и это отнюдь не метафора светских львиц, прыгающих из койки в койку. Сегодня… прольется чья-то кровь. Безумный дурман, сладко-соленый нектар, сама жизненная сила, первозданная мощь… то, о чем мечтают все вампиры. Стоило солнцу расписать небеса яркими красками золото-розового заката, Трубецкая покинула дом. Ей не было страшно солнце как таковое — лишь прямые лучи. И сейчас, в наступающих сумерках, ей было особенно хорошо и комфортно. Рыжие кудри трепал зимний ветер, но на щеках не было ни капли румянца. Вечно лукавые, совершено лисьи глаза взглядом выискивали потенциальную жертву… сразу отметая тех, кто пьян или обдолбан. На Патриарших это была… частая тема — даже в лютый мороз. Люди согревались как могли. А Лу… она потеряла эту способность очень давно. Она не могла согреться изнутри… ей нужно было вливание в самое горло живительной свежей человеческой крови, чтобы на миг ощутить себя живой. Но выбор на Патриках она сегодня не оставляет. Идет дальше, неспешно продвигаясь через небольшие переулочки в сторону Арбата. Прохожие встречались редко, и большая часть — малолетняя пьянь. Кто-то гулял с собаками, но их Лукреция не трогала принципиально — ей все ещё было слишком жаль несчастных животных. Без хозяина они… кто?.. А кто такая сама Лу… без своего?.. Острые клыки больно впились в нижние десна, когда вампирша сжала челюсти, вспоминая Венедикта. Вечно Метросексуал — он пронес это через года. Аккуратно подстрижкнная темная бородка, волосок к волоску, омуты абсолютно черных глаз, что смотрели так безжалостно, зализанные темные волосы, лощеный костюм… Кажется, таким Лукреция видела его в последний раз?.. И предпочла бы не видеть, блять, никогда. В одном из темных переулков, что с одной стороны вел в тупик, а с другой — на Новый Арбат, Лу отвлек… шум. Жажда достигала своего предела, желая вонзить клыки как можно скорее в абсолютно любое живое тельце, главное, чтобы набитое кровью доверху… и, возможно, она могла сегодня нарушить и свое главное правило — не трогать наркоманов, блять. Шум исходил со стороны давно заброшенного дома. Окна были заколочены, висели замки… для виду, блять. Ведь на деле подростки давно его сломали. Лу знала это место. Если пройти за забор, то попадаешь на задний двор. А если выйдешь туда, то получишь доступ через вымолотые окна внутрь. Лестницы наверх были особенно опасны ввиду своей полуразрушенности, зато… имелся подвал. Дурно здесь не пахло — Лу бы сразу почувствовала, если бы это был бездомный. Нет. Она ощущала витающий в воздухе аромат хорошего парфюма, крепких сигарет, едкий запах вискаря и… что это — кристаллы какие-нибудь, часом? Чертовы «соли для ванн»… Пахло точно весьма химозно. Но черт дернул вампиршу ступить дальше. На заднем дворе не было ни единого фонаря, все серебристыми потоками освещал лунный свет, но для нее в этом и не было необходимости — зрение вампиров буквально рассчитано на ночное время суток. И тут… Лу слышит всхлипы. Надрывные такие, периодами сопровождающиеся тоненьким подвыванием. Кому-то там, среди подвального хлама, очень… больно. Но физических ран Лукреция не ощущала — давно бы запахло кровью, и этот сводящий с ума аромат пробудил бы с ней идеальную охотницу. Нет. Кто-то просто… Рыдал. На своей страх и риск Трубецкая двинулась дальше. Ступала в сапожках на каблуках по мелкому щебню, по раскрушенному камню, по рыхлым остаткам кирпичей, что давно стали оранжевато-алой пылью… и вот там, в самой темени, свернувшись клубочком, словно беззащитный котенок, лежал парень. Совсем молодой. Кудрявый, с тату на лице — Лу могла видеть мельчайшие их детали. Ей бы пройти мимо. Человеческий мир и его проблемы давно не должны ее интересовать. Но вместо этого… она поездом неслась навстречу новым эмоциям. А этот парень — одна сплошная эмоция. Он ими буквально истекал, словно был болен эмоциональной гемофилией и порезал себе руку. Или… грудину? В районе сердце. Так отчаянно он царапал свою грудь даже сквозь одежду. Будет ли вкусна кровь с привкусом мефедрона и нотками желания самоубийства?.. — Ты живой? — задаёт вопрос Лу, прекрасно зная на него ответ. Глеб Викторов не был живым с момента, как появился на свет. Каким-то непонятным образом двадцатого февраля двадцать лет назад его семье сообщили о появлении абсолютно здорового младенца, но он не был здоров. По сути, его мать исторгла из себя гниющий кусок сырого мяса, которому зачем-то дала имя, холила, лелеяла и воспитывала, как любимого сыночку-корзиночку. У него все было. Даже, сука, в Китае успел пожить со старшей сестрой. Все было. Ну, кроме здоровой психики, отсутствия зависимостей, не перекрученной сквозь мясорубку души, любви к самому себе, стабильного дохода, мечт, целей, желания жить… Обычно под эйфоретиками людям становится весело. Это же, сука, эйфоретики, они на то и рассчитаны! Они хотя бы становились болтливыми, блять, общительными, замечательными, они не ебались со своими проблемами… Блять, да большая часть наркоты была на это рассчитана! Искусственная радость. Сладкие грезы. Побег от реальности. А потом самые ебнутые отхода, чтобы тебе было так хуево, что ты все готов будешь отдать, чтобы только вернуться в этот сладкий мир. А у Глеба не получалось. У Глеба никогда ничего не получалось. Бывали периоды, когда он сворачивал горы. Он не хотел спать, потому что спят только лохи, он забывал есть, потому что у него не было в этом никакой потребности. Глеб становился другим, выше, важнее, значимее, чем другие люди. Он становился… особенным. Ему так важно было чувствовать себя особенным. Он генерировал тексты на целый альбом, безостановочно писал музыку, и его менеджер, Серега, знатно охуевал с его продуктивности. Он забывал о всяком чувстве стыда и выходил на сцену, не чувствуя стыда, неловкости и того, что его ненавидят. Он флиртовал, блять, трахался с красивыми девушками, купался во внимании, совершал новые знакомства, тусил, забывая обо всем. Он просто… жил. Но гораздо чаще Глеб был мертв. Он мог целыми днями не вставать с кровати, потому что тело казалось неподъемным — как будто гравитация увеличилась раз в сто. О чистке зубов или походе в душ можно было только мечтать. Может, если бы не туалет, он бы не вставал вообще, блять — Глеб считал достижением то, что еще не упал настолько низко. Он забывал, о чем говорил секунду назад, не мог сложить буквы в слова. Из мира исчезали краски и вкусы, и если картонную еду он еще пережить мог, то безвкусные сигареты убивали. А еще ему… становилось стыдно. За все, что делал. За всех, кого ебал, за все, что говорил. В таких состояниях случались иногда целые оргии, и заглушить голос ненависти к себе Глеб не мог. Это была… агония. Как если бы его сейчас заживо затолкали в костер и медленно-медленно поджаривали. У него не было сил жить, но Викторов знал, что может быть по-другому. И в погоне за этим чувством… началась наркота. Начался алкоголь. Он пил и жрал все, что мог найти, просаживал несметное количество денег, влезал в кредиты и микрозаймы в попытках спасти себя, но ему ничего не помогало. Потому что Глеб Викторов не достоин спасения, да? Коллекторы обивали ему пороги по очереди и срывали телефон. Все его бывшее окружение знало, что «мефедроновая свинья», как гласила его фотка, рассылаемая везде, не возвращает деньги. Родители от него не отказались, сестра была в ужасе, а сам Глеб в это время рыдал в какой-то залупе, нанюхавшись до состояния, когда в голове совсем не было мыслей. Он не помнил, как оказался здесь. Он просто… шел. А потом не смог. Под мефом его всегда крыло на рыдания, и Глеб выл, потому что не знал, что ему делать. Как ему, блять, жить. Грудная клетка саднила от того, как он стесал кожу на ней, и Глеб не помнил, как, но он просто… Он такое видел. Ребра вывернуть наружу и сердце достать. Зачем оно, если от него больно? Страшнее всего были состояния смешанные. Когда хочется умереть, и при этом есть силы, чтобы это сделать. Но сейчас он вдруг болезненно затихает, резко, как по щелчку тумблера. Слезы сохнут на щеках, а опухшие глаза ничерта не видят, кроме… Волос. Они были рыжие. Огненные. Контрастность в глазах повышена до предела, и Глебу они пламенными кажутся отнюдь не метафорически. И он вдруг замирает, аж рот открыв, потому что… засмотрелся. Мир вокруг — черно-белый. А у нее волосы пламенные. Нельзя так. — Нет, — вдруг вполне осознанно выдыхает Викторов. — А ты? — Нет, — честно признается пламенноволосая незнакомка. Ей в спину светила луна, отчего кудрявые пряди казались совершенно огненными. Вокруг — гребанная темнота, и парень этот тоже одет в черное. Так и лежит на обломках, на осколочном крошеве, но всхлипывает уже гораздо тише — стыдится делать это при ком-то? Экземпляр… любопытный. Лукреция заинтересовалась, словно кошка полудохлой мышкой. Та ещё не умерла, но по ней, кажись, как минимум проехались колесом. Маленькие кишочки наружу, глазки закатываются, но микролапки все ещё барахтаются. Движение привлекло хищницу, и та теперь словно раздумывала… А стоит ли ей есть падаль? Кошки так не делают. Особенно такие аристократичные. Им, как минимум, фуа-гра на блюдце с позолоченной каемочкой приносят вместо всех этих химозных паштетов. Так что Лукреция тут делает? Зачем стоит, смотрит задумчиво, склонив голову набок?.. Внешне она — типичная вампирша. Словно и не скрывалась вовсе. Сапоги из черной кожи, высокие, незаметно переплывающие в такие же узкие кожаные штаны. А сверху — кремового цвета кружевная блузка. Аж с жабо, блять, которое было увенчано крупным рубином в виде гробика. На плечах — меховая лисья накидка. Но так… для виду, для красоты. Лукреция не могла замерзнуть даже во внезапно вдарившие по Москве минус двадцать градусов. Она — словно роскошная винтажная кукла. Взрослая версия Клодии из романов Энн Райс. И как же особенно чужеродной она смотрелась среди этой разрухи и мусора, оставленного подростками, что не нашли себе хату для вписона. И все же ей стало… интересно. — Ты живой точно не будешь, если продолжишь валяться на морозе, — подмечает Лу, хмыкая. Хоть что-то о человеческих организмах она помнила — они очень слабые на болезни. — Не хочешь подняться? — Нет. Вот так вот, блять. Вместо тысячи слов. К чести сказать, Глеб хотя бы приподнимается. Дурную голову страшно вертолетит и от того, что он даже не помнил, что нюхал и жрал, и от количества выплаканных слез. Нормальные люди столько не плачут. Жаль, что Глеб ненормальный. Несмотря на январь, на нем была только повидавшая виды толстовка, и Викторов понятия не имел, есть ли у него куртка и где она может быть. Наверное, нет. Где-то на периферии сознания огненным клеймом вспыхивает напоминание о том, что его обещали ободрать до последнего куска за его долги, но сейчас, вмазанный и размазанный, Глеб не помнит, кто, и даже не догадывается, что сумма его долгов суммарно уже давно перевалила за миллион. Ему говорили, что для того, чтобы покрыть все долги, его и самого могут продать на черном рынке. А Глеб и не против, блять. Глеб просто-напросто заебался. Привалиться спиной к ледяной стене ощущается подвигом. Легкие забивает мерзким кашлем, и в горле першит. Он понятия не имел, сколько здесь времени провел, но, на самом деле, готов был еще столько же. Замерзнуть насмерть было бы не такой плохой перспективой. Потому что не больно. Глеб заебался от того, что больно. Он смотрит на девушку, и в глазах ее силуэт расплывается красно-желто-синим глитчем, но потом собирается заново. Кажется, что она сбежала с какой-нибудь косплеерской тусовки, потому что Глеб готов свою печень поставить на то, что сейчас девушки так не одеваются. Но ей идет. Ну, в смысле, прямо… красиво, да. Если бы Глеба спросили, что такое эта самая красота, он бы назвал ее. Пить хочется. А он так и сидит, невольно вжав голову в плечи, и взгляд при этом такой, что не поймешь — откусит руку или скорее подставится под нее, выпрашивая ласку. Так ведь… Лола делала. Лола. В последние дни он жрал доширак, отбивая его от залетных тараканов, потому что концертов давно не было, как и денег у него, но у Лолы, черной девочки добермана, всегда был самый суперпиздатый корм из коровок, которые еще вчера бегали по полю. А еще у нее ошейник новый. Глеб адресник заказал, вот такой же красный камушек с гравировкой. Внезапная параллель вызывает улыбку. Он был и остается дерьмовым хозяином, да, потому что даже собака не всегда помогала подняться с кровати. Но Лола была очень хорошей девочкой, которая чутко считывала все смены настроений своего хозяина. Когда ему было хорошо, она была самой игривой собакой, выполняла команды, которым он ее даже не учил. Когда было плохо, лежала рядышком, грея своим теплом, лизала в мокрые щеки и иногда тихонько подвывала в такт. Сосед грозился Лолу отравить за ее вой. Глеб сказал, что всадит нож ему в живот и хорошенько прокрутит. Теперь со странным нариком с огромной псиной никто не связывался, а Глеб знал, что Лолы совсем не заслуживал. Она осталась дома. Замерзла бы ведь. И… В голове такая каша, блять, что Викторов не может вспомнить, что за девушка перед ним, откуда она взялась и о чем они вообще говорили, но при этом с губ все равно срывается вопрос: — А зачем? Он не ебет, что «зачем». Почему и как, блять. Он редко вообще ебал мотивации своих поступков. Обычно других ебал, да… Но зачем-то же ведь спросил?.. — Тут грязно, — чуть нахмурившись, будто разглядывает зверушку диковинную, просто отвечает Лу. — И холодно. Обычно людям подобное приносит дискомфорт. Ну точно… диво. Лукреция уже видела наркоманов, много раз, да ещё и век назад подобных маргинальных личностей знавала, но обычно она не наблюдала… вот такого. Нет, в смысле, они все по-своему страдали, каждый находил тысячу и одну дрянную причину, чтобы подсесть на порошки и иглы, а кто-то даже этого не осознавал. Просто принимал как лекарства. А этот? Он так… душу свою лечит? Физически-то вполне здоровым кажется, привлекательный молодой парень, весь такой на панке, если Лу правильно считывает мотивацию набить на лице татуировки. Она подходил ближе. Медленной, мягкой поступью. Продолжает рассматривать его сверху вниз и зачем-то дополняет: — От тебя пахнет псиной. Если собака дома, думаю, она будет не в восторге, если ее хозяин скопытится от холода… Или даже заболеет и не сможет ее выгуливать. Она ведь… хоть и вампиршей уже полтора столетия была, животинок реально любила. Лисий воротник даже искусственный был — дело принципа, а не финансовых возможностей. В деньгах-то Лу купаться могла, как та несмешная богатенькая утка из диснеевского мультика, но понимала, что в реальности о горы золотых монет банально бы расшиблась. А вот хрустящие купюры… дело другое. Лу все еще голодна. Но внезапно даже жажда отходит на второй план — неужели… захотелось симпатичного мальчишку с земли стылой поднять? Откуда вообще такое желание? Ох, Лукреция слишком часто совершала что-то импульсивное просто потому, что это казалось ей забавным. Но сейчас… ей отнюдь не смешно. И потому она протягивает ему свою руку. Такой пафосный, жеманный жест, будто Лу ждёт, что он сейчас тыльную сторону ладони ей поцелует, как джентльмен при знакомстве. Но джентльмены в котелках давно вымерли, как динозавры, а перед Лу на обломках заброшенного дома сидел явный торчок. И все же… — Берись, — с требовательными нотками все же… предлагает она. — Я тебя отведу домой. А пока Глеб смотрит на нее, ему… картинки все эти вспоминаются. Где, мол, Иисус аж весь в ореоле света тянет к тебе руку, обещая светлое будущее и лучшую жизнь. С них страшно уссывался Серафим… пока не ускакал вот в такое же вот разумное, доброе, вечное. В глазах широкой общественности — ебанутое и, по меньшей мере, конченное извращение, потому что полиамория, но, по сути, это была мечта. Глеб очень скучал по Серафиму, блять. А сейчас к нему тянула руку она, и воспаленный разум живо подкручивает еще и свет вокруг ее фигуры. Но свет не белый, а такой вот… темно-фиолетовый неон. Как бы и неон, но с таким очень готическим вайбом. Глебу понравилось. — Лола хорошая, — рассеянно выдыхает Викторов, все еще пялясь на ее руку. Пальцы длинные, красивые, но кольца на них нет. Как будто бы это неправильно, да? — Она всегда понимает. И только сейчас оглядывается по сторонам, понимая, что не вдупляет, где он, блять. Это не было чем-то новым, но обычно в его передвижениях была хотя бы минимальная логика. А сейчас… У нее рыжие волосы, как пламя, и сама она в сознании Глеба светится, а теперь она собралась провожать его домой, и это кажется такой, блять, красивой метафорой, что Глебу хочется прямо сейчас что-нибудь написать. Но ему нечем, только если взять тот осколок ебанной бутылки и писать на руках. Это не будет отличаться от его многочисленных татуировок, в каждой из которых был смысл. Выбиты буквами слоги твоего имени на моем белом теле, и я прошу, не ищи меня… Раньше его так домой водил Серафим. А теперь Серафима нет, и… Глеб поднимается с помощью ее руки. Может, был бы в себе, почувствовал что-то странное от того, какой сильной она была, но сейчас вопросов это не вызывает. Но когда он выпрямляется, то… именно, блять, руки ее губами сухими касается. Кожа трескается, на нижней выступает капля крови, и она остается на руке девушки. Глебу кажется, что красиво это. Он очень любил театральность и вообще в нее умел. — Но дома нет, — вдруг спохватывается он. — Никогда не было. Разумеется, в наркотическом бреду Глеб имел в виду именно дом в эмоциональном плане. Задрипанная однушка-то у него имелась, да. То есть, конечно, раньше она была не задрипанной, но у него не было сил убираться, и теперь это место походило скорее на свалку. Свалку с дорогущей, блять, собакой и разбросанными по стенам ментальными внутренностями Глеба. Но он понятия не имел, как о его реальных внутренностях сейчас мечтала Лукреция. У него треснула губа, да, и вот этот крохотный мазок на ее фарфоровой коже… он заставляет ее живой, пусть и припыленный временем разум ожить, а инстинкты охотницы разгореться инфернальным пламенем… В считанные миллисекунды Лу представляет, как толкает ослабленного парня обратно к той замызганной стене, на которую он только что упирался, тянет за кудряшки его, как у барашка, чтобы татуированную шею обнажить и… впиться аж зудящими клыками в мягкую плоть, прорвать сонную артерию… Кровь будет хлестать ебанным фонтаном — ее блузка и лисья накидка будут безнадежно испорчены. Ведь обычно Лукреция питалась так аккуратно, что не упускала ни единой капельки… Но сейчас ей захотелось этого парня вспороть и выпотрошить, как чертову свинью на мясокомбинате. Никакие дыхательные методики не помогли бы. Легкие, как таковые, вместе с рецепторами нужными были вампирам лишь для того, чтобы чувствовать запахи и пропускать воздух через голосовые связки, чтобы разговаривать. Но иногда Лу нравилось перенасыщение мертвого мозга кислородом. Он опьянел. Она могла так успокаиваться, если звериная ярость вырывалась наружу. Но сейчас, с этим парнем… Лу теряет контроль. Рычит и за горло впечатывает его затылком в стену. Не со всей силы, голову точно не разбила, и со стороны можно было и не подумать, что она — создание отнюдь не божье, так, просто неадекватная девушка… Лукреция тяжело сглатывает. Вена пульсирует слишком близко. — Если нет дома, то и не будут искать, верно?.. — томно, елейным таким голосочком шепчет она и… вдруг смеется. Раскатисто, но мелодично. Глаза готовы налиться кровью. Канальцы в клыках аж ноют от желания вонзить их хоть куда, горло опаляет жажда… Нет. Нет, блять. Лукреция не готова ловить приход вслед за омертвевшим тельцем красивого мальчика. Она знает, что наркотики в человеческой крови делают с вампирами. Она не дура. Но что… они делают с людьми?.. Лу отпускает парня так же быстро, как и схватила — аж назад отшатывается. И… хрипит такое странное, словно не с ее пухлых губ сорвавшееся: — Мы с тобой почти на Арбате. Говори, где живешь, или я заберу тебя к себе. Так звучат чертовы маньяки. Жаль, что инстинкта самосохранения у Глеба Викторова не было. Тщедушному тельцу, наверное, сейчас бы уже испугаться, да? Боль от того, как его эпично вписали в стену, раскатывается по изможденным мышцам волнами, и его аж в жар кидает. Жарко Глебу не было давно, только постоянно холодно. Обычно ему жарко было… В мании. Дыхание перехватывает. Ему бы испугаться, блять. Ну… как минимум, задасться бы вопросом, что за хуйня тут происходит, потому что происходило что-то явно не то. Может, ему бы надо было уже молить о пощаде, хуй знает, но вместо этого мысли вдруг начинают буквально лететь с почти забытой бешеной скоростью, пытаясь понять… Может быть, это оно? Он же пытался, блять. Мания начиналась… стихийно. Единственное состояние, в котором Викторов мог существовать, настигало его внезапно, и ему жизненно необходимо было выявить закономерность, но у него не получалось. Алкоголь не помогал. Наркотики — тоже. Для селфхарма Глеб был слишком ссыкуном, хотя всегда завороженно пялился на полосы на руках Серафима. Он говорил, что так легче. Глеб боялся проверить. Но если… если… А Глеб, кстати, верил в Бога. Не так, как какие-нибудь совсем религиозные люди, а просто… как в саму концепцию. Было проще верить, что проебать твою жизнь решил бородатый дядька сверху, а не ты сам. Но сейчас он готов был истинно уверовать в Иисуса, в Одина, в Зевса, блять, в кого угодно, если это окажется… оно. — И че будет? — А у него аж тон меняется, когда Глеб просто допускает мысль, что это может быть именно оно, блять. — Убьешь? Было бы круто. Только Лолу жалко. Заберешь? — Так кого? Тебя или Лолу? — хмыкает Лукреция. А потом… — Черт. Черт-черт-черт!.. Она много раз подряд чертыхается, отворачиваясь от парня к лунному свету. Сумерки закончились давно, закат пролетел незаметно. Лукреция голодна. Сильно. Ее жажда в последнее время не знала пощады, а она тратит драгоценное время на заброшке на какого-то парня, которому явно место в Бедламе. И тогда… в этой дьявольской рыжей голове созревает план. Ебанутейший, блять, план — сюда можно вложить весь матерный запас, который Лу копила больше столетия. Потому что… У вампиров иногда случались… фиксации. Возможно, что-то вроде этого побудило и ее создателя вообще ее обратить. И то, как он носился за ней через все границы, моря и континенты… говорило о том, что вот у нее есть оно, блять. Еще такое иногда в книжках описывали. Некоторые люди были ближе к правде о вампирах, чем думали — а самим упырям это было на руку. Прятаться на виду. Распространять ложные слухи, легенды и байки, позволять писать о себе книги и снимать кино. Они боятся солнца и не любят распятия — факт. Но… вот эти стихийные помешательства… Их лучше всего, изучая вампиров, уловила блядская мармонша Стефани Майер. Она в своей вселенной, кажется, обозвала это явление «певицами крови» — на итальянском звучало лучше — и, собственно, с кровью все и связала. В реальности же… Все было немного сложнее. И… Лукреция снова протягивает ему руку. Она — далеко не единственный вампир в городе. И среди них есть много быдла, обращенного не больше двух-трех десятилетий назад, брошенного своими создателями из брезгливости… вот они нариков страсть как любят. А этот валялся здесь… точно потерянная на полу конфетка. Дети и такую сожрут, даже если волосы и грязь налипла. А Лу… сколько там времени кровь вычищается? Сколько надо, чтобы наркотики покинули организм?.. В теории, у нее достаточно денег, чтобы и капельницы заказать. Недавно она купила и даже освоила айфон, и… у нее был бы свой личный ежедневно обновляемый пакетик?.. Некоторые вампиры так делают, и… Черт, черт!.. — Пошли, — нетерпеливо встряхивает рукой Лукреция. — Давай, пойдем, пока у меня не лопнуло терпение. Можешь сколько угодно говорить о радости смерти, но… просто пошли, блять. Оно, блять. Обычно подобные рисковые приколы начинались уже непосредственно в мании. Походить по обледеневшей крыше за ограждением. Набрать все существующие в Москве микрозаймы и не отдать. Стихийно решить, что надо в Финляндию, блять — его так на границе ловили уже. Устроить оргию. Нажраться не пойми чего и не пойми с кем. Сука, да он Лолу купил в мании! А потом не понял, блять, откуда у него доберман. И это только то, что Глеб мог вспомнить с ходу. Многое, наверное, даже и не помнил. Наверное, поход хуй пойми куда с незнакомой девушкой, которая только что чуть не разбила ему башку об стену, это тоже из этой оперы, да? Арбат, блять. А на Арбат его как занесло? Залупа, в которой жил Глеб, между прочим, была в Чертаново. Далековато занесло. И при этом всем сейчас он пошел к выходу так, как будто бы бывал на этой заброшке каждый день, не меньше. И поебать вообще, если потом его будут в черных мешках собирать по всей в Москве. В погоне за возможностью жить можно и умереть. Глеб — поэт. Ему красиво. И вот так он почти доходит до выхода, и только потом соображает повернуться к своей новой… незнакомке. И тогда вдруг даже ломко ей, блять, улыбается, как ни в чем ее бывало представляясь: — Я Глеб. А вот сейчас, когда на нее падает свет с улицы, она кажется еще более огненной. И самым смешным в этой ситуации было то, что мотылек-то буквально сам полетел в объятия своей смерти. Смерти, что пока так… бережно обходила его стороной. Мысли дурные, а вот поведение… ладно, не считая удара головой о сырые камни, Лу была с ним обходительна почти как с барышней. И по сути… жизнь вообще-то спасла. Либо замерз бы насмерть, либо падальщиков бы привлёк. Кровь-то… густая, сочная. Лукреция это даже на расстоянии вытянутой руки чувствует. — Лукреция. Друзья зовут меня Лу, но… только друзья. Но не парни, которых она рандомно подбирает на улице, как брошенных котят. Хотя вообще-то раньше такого не было, и этому экземпляру, слава точно-не-Богу, не нужно подмывать обосранную жопу, пока он тоненько орет и неблагодарно царапает руки своими микрокоготочками. Не нужно же?.. Они идут вдвоем обратно в сторону Патриарших — вообще-то расстояние отсюда было примерно такое же, как до Нового Арбата. И туда, и туда недалеко — центр Москвы вообще был куда меньше, чем казался. И вот теперь ее каблуки уверенно стучат по обледенелой Собянинской плитке, которую Лу-то обычно как раз и не ругала — в девятнадцатом веке дороги были порядком хуже, а вампирская грация была одной из ее главных ее особенностей. Изящная, как ни крути. И вот только теперь она может рассмотреть своего спутника как следует. Он невысокий совсем, на высоких каблуках Лу получается как будто даже слегка повыше, хотя и сама была ниже среднего. В темноте ее зрение хищника тоже работало отлично, но сейчас она бесстыдно разглядывала каждую деталь каждой из татуировок, косясь по большей части именно на Глеба, а не на дорогу. — Я думаю, нет смысла спрашивать, как ты здесь оказался, верно? — выгибает одну бровку Лукреция. — Странно, что ты вообще свое имя вспомнил… Но, может, поделишься, как докатился до жизни такой?.. И вдруг… меховую накидку свою снимает. И все для того, чтобы… вот так вот очень неловко накинуть ее на Глеба. Кутает, как ребенка, которого у нее никогда не было и быть отныне не могло. Вид у него был больно глупенький сейчас. Кудряшки — давно нечесанные, лицо — зареванное, и теперь еще мокрые щеки мерзко обжигало морозом, толстовка видела в этой жизни все, как и совершенно невнятные тонкие спортивные штаны, и… блять, это что, кроссовки? На мгновение Глеб и сам тормозит, страшно озадаченно пялясь на белые носки ебанных кроссовок, блять, которые сейчас знатно разъезжались на московской чуть подмерзшей смеси из грязного снега и реагентов. Это ж какой приход был, блять?.. Нет, было, конечно, что он однажды и типа белочки ловил, но… Впрочем, неважно. Лисья накидка оказывается неожиданно теплой, хотя и не хранила тепла человеческого тела, и она и добавляет образу бесценной пафосности. Создавалось ощущение, как будто Глеб только сейчас вышел из дома, а не собирался подхватить, как минимум, воспаление легких, а как максимум — просто откинуться. — Я не катился, — возражает он неожиданно. — Я просто родился. Чистой воды правда же. Когда Глеб был маленьким, он же хотел… как все быть. Он не видел ничего зазорного в этом всем нормисном — ну типа семья там, дети… даже в церковь ходил бы по воскресеньям. Но чем старше он становился, тем сложнее было сваливать его вспышки на «просто не с той ноги встал», и тем яснее становилось, что не будет у него ничего этого… нормального. Не будет ничего, как у всех. Он и сам перехотел. Типа это же неправильно, да? Передавать свою ебанутость потенциальному потомству. Глеб страшно ссался узнать, что у него конкретно, но знал, что многие расстройства могут передаваться по наследству. А сам лечиться не хотел. Нет, блять. Между тем, чтобы быть разрушительным и опасным даже для самого себя, но живым, и остаться в вечной депрессии, но здоровым, Глеб совершенно нездорово выбирал именно первое. — Я не хотел. Но у меня не получается, — продолжает Викторов, отпинывая в сторону какие-то жалкие останки былого снежного величия. А дальше рассказ получается как будто бы чуть бессвязным: — Бывают же там всякие… солнечные дети? Типа сбой в генах, хромосомы лишние или что там, все дела. Может, у меня тоже есть. Я же так не хотел. Оно просто… Случилось. А он просто плыл по течению. Москва, как и всегда, не спала. Находились те, кто сочувственно смотрел на Лукрецию, очевидно, считая, что к ней прицепился какой-то бродяга, но Глеб не замечает. Глеб на нее смотрит. Там, внутри, она казалась кошкой. Такой вот пантеристой, наверное — опасной, мощной, но при этом очень изящной. При ближайшем рассмотрении же она напоминала скорее лисичку. Рыжие волосы, хитрый прищур раскосых глаз, повадки эти, россыпь веснушек, улыбка… Такая, что вот прямо сожрет. Интересно, а клыки настоящие? — В Японии и Китае родинки под глазом называют «плачущие родинки», — вдруг выдыхает он, снова забыв о том, что говорил меньше минуты назад. — Считается, что человек с ней рожден, чтобы страдать. — Вот как, — хмыкает Лу, улыбнувшись самыми уголками губ… и все равно лукавенько вот так получается. Всегда ухмылка, а не улыбка. Иногда… даже оскал. — Интересная байка. Я не слышала. Лу обычно из путешествий предпочитала Старый Свет. Франция, Италия, Германия… много где она, блять, побегала, размахивая пушистым лисьим хвостиком. В Азии, наверное, полноценно и не бывала. Оставалось, так сказать… планом «Ц» из длинного алфавитного списка, что уже почти целиком был использован. Им идти недалеко, но ноги периодами у Глеба едут. И потому, что скользко, и потому, что объебанный. И тогда… Лу, деланно раздраженно зарычав, хватает его под локоть, крепенько так вцепляясь. Со стороны — светская прогулка, не более… если не считать, что оба одеты совсем не по погоде, и Лукреция выглядит как минимум особой знатных кровей, как максимум — королевских, а ее спутник… Да. Сравнения с бродягой были вполне уместны. На самом деле… Лукреции можно было просто дать ему своей крови? Синтетики из его собственной сие действие быстрее не вывело, но… сделало бы его ее маленькой безвольной марионеткой. Исцелило бы, насколько это возможно, от физических увечий, царапин, синяков или ссадин, если имеются… а еще он поймал бы знатный приход — точно и сам бы не отказался, раз наркоша. Но пока Лу обо всем этом думает, планируя разные пути отступления… снова на него смотрит. Глазища у него — два черных омута. В чертах лица угадывается что-то не совсем славянское. Кудряшки свалялись, да — а это Лукреция считала главным преступлением против человечества, обладая таким же вьющимся типом волос… но на свету парень, хоть и в ничто, кажется ещё симпатичнее, чем был в темноте. И тут вампирша… тормозит. Вообще-то они были уже на подходе к Патриаршим — оставалось лишь дорогу перейти. Вода в пруде, разумеется, заледенела, а фонари освещали огромные сугробы, что свалили в то, что должно было быть клумбами в теплое время года, снежинки аж переливались… А Лу вдруг в свои ладони лицо Глеба берет. У нее самой радужки серо-зеленые с явно выделяющейся черной окантовкой, но сейчас зрачки увеличиваются так, словно под чем-то здесь она. Брови густые, темные, не как обычно бывает у натуральных рыжих. Веснушки, да, родинка эта… А она, пока открыта перед новым знакомым, его сама изучает. Мордашка смазливенькая, ничего не скажешь… а с тут этими напоминает лондонского панка. Лу в конце семидесятых как-то тусовалась с такими. Но настроение у него, скорее, такое… как Кобейновский гранж. А тот, кстати, мозги себе из огнестрела вынес. Глеб, может, и забыл, что нёс парой минут ранее, но Лукреция-то запомнила. И вдруг, почти с материнской лаской поглаживая большими пальцами его скулы… — Бедный, милый мальчик… Кто же тебя так невзлюбил наверху, а?.. Вампиры-то вот… дети Сатаны. Или священники любили трындеть, мол, нет, все равно божьи, да просто заболевшие редким… вирусом. Не виноваты они, что кто-то передал им печать Каина. Все души можно спасти. Черта с два. А руки у нее холодные, но Глебу в моменте они кажутся самыми горячими на свете. Что-то подобное, наверное, ощущают лошади, когда их клеймят — раскаленное железо прижигает кожу, оставляя на ней след, и ему тоже кажется, что сейчас на щеках остаются ожоги. Может, это были морозные ожоги на дорожках от слез, а может, просто сила самовнушения, он не знал, но… Сейчас буквально терся об ее руку. Ближе жался, издавая что-то, смутно похожее то ли на мурлыканье, то ли на скулеж щенка, которого только сейчас оторвали от мамки и притащили в какой-то незнакомый дом. Мышеловка захлопывается намертво, когда Глеб, словно в истерике, судорожно выдыхает: — Они не понимают… никто не понимает… Вокруг него носились мама, папа, сестра. Все помощь предлагали. Все пытались спасти. Но при этом его… не слышали ведь. Он говорил, что ему хорошо. Он говорил, что ему нравятся эти блядские мании, а на него смотрели с ужасом. И Глеб тоже не понимал. Он не понимал, почему все просто… запрещают ему чувствовать себя лучше. А при этом всем он не мог достичь этого самого «лучше». Он просто был на ебанном дне. Дне настолько глубоком, как ссаная Марианская впадина, и его там никто не слышал. Но услышала… Лукреция. И это снова долбит по и без того взбудораженному сознанию, и вопреки тому, что секунду назад у Глеба едва ли не тряслись губы, сейчас он ей улыбается. — То есть… он есть, да? — совершенно невпопад вопрошает он. Казалось, что каждое новое сказанное и услышанное слово лишь еще сильнее погружало его в этот наркотический дурман, хотя именно сейчас он нихуя и не юзал. — Никогда не понимал… зачем ему делать заведомо сломанных людей? Чтобы они просто… были мертвыми? Лу фыркает. Смешно так, как кошка, или лиса, да. Но фыркает она отнюдь не на самого Глеба или его слова. Скорее на… само упоминание Всевышнего. На саму мысль, что он может быть добрым. — А разве мы все для него — не игрушки, маленький? — обманчиво сладко мурлычет она. — Я не очень освоила… неважно. Но ведь современные девушки любят эту игру, как ее там… «Симс», да? Где сама суть в том, чтобы создавать персонажей, а потом жить их жизнь. Или смерть, — ох уж эти мемы про бассейны без лестниц или комнаты без дверей. Лу их не понимала. Она… не любила страдания. Вампирша, ага? — А не то же происходит там, наверху? Мы — марионетки, кукольный театр, — а вот эта метафора уже была ближе ее сердцу… и времени. — Ты лично не чувствуешь, как твои ручки дергают за ниточки, а? Не бывает, что ты делаешь или чувствуешь то, чего совсем не хочешь? Бог не может быть добрым, родной. Иначе бы он, будучи всесильным, мог бы не допускать столько боли в мире. От войн и глобальных катастроф до семейного насилия. Не-е-ет, я считаю, что он нашей агонией наслаждается. Либо… либо, если он и добр, то не всесилен. Я не верю, что у Дьявола столь длинны лапы, чтобы устраивать всю эту боль по всему свету. А если и так… то Боженька ваш ещё и слепой. И говоря все это… Лукреция продолжала гладить его скулы. Размазывала навечно холодными пальцами горячие слезы, наличие которых, кажется, Глеб даже не осознавал. И она… ему улыбается. Лисьи глазки остаются лукавыми, но теперь может показаться, что… губы-то улыбаются куда мягче. Но тут… из его носа течет маленькая струйка… крови. Должно быть, он действительно много вынюхал до того, как они с Лу встретились, и… слизистая пошла в отказ. Не выдержала той адовой мешанины, что добавляют в современные синтетические наркотики. Соли для ванн, ага?.. Взгляд Лу перемещается с глаз Глеба на… его губы. Крови, по всей видимости, он тоже не ощущал, мог решить, что просто наплакал так… а та, тем временем, по верхней губе уже и растекалась. Лукрецию резко встряхивает. Она одергивает руки от его лица порывисто, но они все равно зависают в воздухе в десятке сантиметров от скул Глеба. Зрачки расширяются особенно сильно, Лу чувствует ломоту в костях, ей хочется руки заламывать, скулить самой, и тогда… Она вновь обхватывает его лицо ладонями, но в этот раз едва не впивается ноготками в щеки. Тянется ближе и… очень-очень медленно проводит языком по его верхней губе и коже над ней. Стонет от наслаждения, ощущения насыщения… по сути — дразниловки. Ей было нужно куда больше пары капель. Но от примесей в его крови тело приятно будоражит, Лукреция аж глаза закатывает, тихо утробно рыча… скорее даже — урча. Сердцебиение, обычно не набиравшее темп выше двадцати пяти ударов в минуту, ускоряется, долбит, как бешеное, а Лу всю аж крупной дрожью колотит, когда она… — Ко мне домой, — шепчет она, обдавая жаром губы Глеба. — Быстро. И молодой парень сейчас должен подумать что угодно… но только не то, что его спутница просто хочет кушать, блять. В жизни его, кстати, было всякое, но при этом его еще никто и никогда… ну, не облизывал. Оргии были, да. Классические тройнички. Секс в полубессознательном состоянии — дайте два, а еще священное знание, что под мефедроном очень долго не кончаешь. Иногда он даже не мог вспомнить, а с кем у него вообще что-то было, и не был уверен, что всегда — только с девушками. Была бывшая, еще более ебанутая, чем он, которая до сих пор утверждала, что он совершал над ней репродуктивное насилие. Блять, да много всяких было, и ни одна не понимала, что, ну… Он был бы вернее любого самого ебнутого пса, если бы мог. Но никто его не облизывал, да. И никто не говорил с ним… так. С ним вообще редко разговаривали, обычно сразу либо переводя разговор в горизонтальную плоскость, либо крутя пальцем у виска, либо вовсе сразу называли ебанутым. Он, вроде, и не скрывал. Говорили с ним редко, особенно о таких вещах. Слушали — тоже редко. И сейчас в темно-темно-карих глазах радужку-то совсем не видно — и из-за мефедрона, и… в зрачках оставалось только сердечки нарисовать — такого вот слепого обожания и щенячьего восторга они сейчас были полны. Глебу редко с кем-то нравилось, когда он был в депрессии. В мании-то он вокруг себя толпы собирал, а вот во втором состоянии старался сбежать подальше ото всех, спрятаться под одеялом и желательно сделать так, чтобы его никто не видел и вообще о нем не вспоминал. А сейчас, за Лукрецией, он готов был едва ли не вприпрыжку бежать, и… Он тоже задерживает взгляд на ее губах. Из-под верхней, когда она улыбалась так широко, как сейчас, снова показываются клыки, и Глеб готов поклясться, что они настоящие. То есть… он таскал как-то муляжные. Они подстраивались под настоящий зуб и должны были быть охуеть какими удобными, но у него с ними плохо закрывался рот, он начинал хуже разговаривать. Со своими же Лукреция обращалась явно умело, так, словно… жила с ними всю сознательную жизнь. А может, и не одну. Наверное, Глеб был склонен к романтизации, да. Наверное, вера в то, что существует некая высшая сила, собственно, и помогала ему держаться на плаву еще хотя бы один день. Он верил в Бога и при этом верил во всех барабашек и домовых. Почему бы и не поверить в… Может быть, он сам себе могилу копает, но Викторов ведь и не против. И в этот момент он порывисто придвигается к Лукреции ближе, чтобы… поцеловать. Поцеловать без намека на какую-то нежность, а вот именно так грязно, развязно, с языком, и… Отдавал ли он себе отчет в том, что делает, когда этим самым языком явно не случайно напоролся на один из оказавшихся чертовски, блять, острыми клыков? А вот Лукреции было невдомек, догадывается о чем-то этот странный парень или же списывает все на приход, как истинный торчок. Но ее выводит из себя то, как он нахально и нагло играет с самой смертью — они уже не просто кошки-мышки, они — блядские Том и Джерри, когда сраный мышь обходил кота на каждом повороте, приводя в первобытное бешенство. Вот только Лу всегда нравились серии, где Том и Джерри дружили. И сейчас в ее собственную кровь, субстанцию, богатую самим бессмертием и банальным ядом для простого человека, проникает кровь его — наполненная запрещенными веществами. И на вкус она сладкая, как малиновое варенье, но отдающая солоноватыми оттенками. Не мерзко — как соленая карамель, пожалуй. Лукреция… играет каплями на языке, при этом не прекращая пошляцкого танца с его собственным, позволяет синтетической крови наркомана всосаться в свой организм… и снова стонет. Сладко, тягуче, почти капризно. Она голодна, она хочет ещё — была бы ее воля, она бы высушила Глеба до состояния мумии из египетских залов исторических музеев. Ни капли драгоценной не оставила бы. Но… в этот раз, ощущая его напор, то, как он не дает вдохнуть ни ей, ни себе, буквально пожирая ее этим неистовым поцелуем, словно жертва тут Лу, а не он… Полуторавековая вампирша чувствует что-то ещё, помимо вечной жажды. Она не девственница, разумеется — в случае вампира это был бы смертный приговор. Имея стойкую регенерацию, лишаться девственной плевы приходилось бы раз за разом, снова и снова, и вместо удовольствия соитие превратилось бы в изощренную пытку. Ее создатель об этом позаботился. Взял наивную молодую девочку до того, как дал испить нектара бессмертия. Воспитать под себя хотел. Только не учел, что… Пубертат, блять, такой пубертат. Людмила Трубецкая была юна, о, слишком юна и, как выяснилось в процессе, своенравна. Если она не хотела жить с создателем… то и не жила. Лу редко находила себе спутников. Общалась с некоторыми вампирами высшего круга, но не более. За собой лишний балласт не таскала, наслаждаясь, буквально упиваясь эстетикой своего одиночества, а не страдая от него. По крайней мере… в этом Лу себя убеждала. В этом городе она тоже знала парочку вампиров. Братья Демьян и Степан были взрывной смесью — один был нахалом по жизни… или смерти, а другой — сама невинная добродетель… с дорожкой их вывернутых наинзнанку трупов и оторванных голов за спиной. Ещё местный Князь — Николай. Он был одним из древних, говорят, в самых времен викингов жил. Но Лукреция не считала его достойным титула — слишком импульсивен. Имела у нее и закадычная подружка. Катерина была сукой той ещё, но умело прячущей свое слишком ранимое сердечко за броней и тонкими шпильками, как лет десять назад в моде были. Петрова так и не перестала их носить. Сама Лукреция предпочитала видеть Князем местного Шерифа — Эрика. Тот тоже был из викингов, рослый шкаф, блондин под два метра, и вот он был достаточно хладнокровен, чтобы править… Но все они казались чужими и далекими. Казалось бы — кто поймёт вампира лучше другого вампира?.. А она вот, блять, стоит и посреди улицы позволяет всю себя обсасывать… человеку. И если плотские утехи с людьми законами вампиров никоем образом не карались, то рассказывать о своей сущности было нельзя. Строжайший запрет, за нарушением которого следует казнь. Либо под солнце отправляют, либо башку рубят. Все просто и прозаично. Можно держать людей своими зверушками… или рабами. Но Лукреция не понимала — зачем ей нужна заводная игрушка? Ей хватало своего собственного создателя, считавшего таковой ее саму. В голове Лу пролетают миллионы мыслей разом, пока они с Глебом… развратно сосутся, блять. И все же в какой-то момент она отстраняется, но только для того, чтобы требовательно взять его за руку и грубо дернуть за собой, при этом совсем мягко прося: — Пойдем. Двухэтажная квартира на Малой Бронной с видом на Патриаршие Пруды, да. Кто знает… может, однажды она и сама найдет здесь Воланда, как любят считать многие юные романтичные особы?.. Но пока Лукреция лишь наживала себе проблему в виде обдолбанного человечка, учащенное сердцебиение которого сводило ее с ума. От жажды, блять… и такой, и другой. И потому, стоит им попасть в подъезд, что смело можно было по-питерски пафосно обозвать «парадной» из-за общей обстановки, идеальной светлой шпаклевки, завитушек этих резных на перилах… Лу снова своего нового знакомого целует. Взасос, так же развязно, как и он ее в ответ. И… она вдруг позволяет ему даже прижать к стене себя, а не наоборот, как было до этого в заброшенном доме. — Нам… на шестой… этаж… — мямлит она между жадными жаркими поцелуями. — Это… последний… Там их ждут шесть комнат и двести пятьдесят квадратных метров. Предметы искусства, роскошь и… пыль. Так много пыли. Рояль, блять, дубовые панели и шкафы, диваны с кружевной обивкой… но больше всего Лукрецию, сука, волновала сейчас кровать. — Так чего мы, сука, ждем? — вкрадчиво интересуется Глеб в ответ. Он отстраняется, но лишь для того, чтобы его личная вампирша потянулась за ним в ответ… и улыбается, когда она прихватывает своими слишком острыми зубами его нижнюю губу. Металлический привкус крови сопровождал весь этот совершенно развратный поцелуй, и на коже Лукреции остаются словно ржавые разводы крови… и Глебу кажется, что он в жизни не видел ничего прекраснее. Ничего прекраснее, чем это лицо, перепачканное его кровью, клыки, об которые он распорол себе язык и все губы… ничего прекраснее, чем эти идеальные белые стены, на которых они оставляли черный след, как вот… если чернилами капнуть в чистую воду. Черное пятно расплывается красивыми кляксами, но Глеб был уверен, что в их случае они были бы красными. А потом горели бы алым пламенем, блять. Или… они уже горят? Они не разрывают поцелуй даже тогда, когда к ним приезжает блядский лифт, но знатно пугают какую-то благородную пожилую пару, которая вышла погулять со своей мелкой шавкой. Псинка рычит на них и звонко тявкает — Глеб рычит на нее в ответ, и железные двери закрываются как раз в момент, когда он подхватывает Лукрецию под бедра, прижимая ее уже к другой стене. И надо же… Даже в кнопку попал. Он не перестает целовать и тогда, когда Лукреция открывает дверь квартиры. Она делает все неожиданно быстро, ловко, но при этом элегантно для такой ситуации, а Глеб смеется, как будто снова знатно наебенился, пока прижимается к ней со спины и зацеловывает шею. Руки беспорядочно шарят по ее телу, изящному, как какой-нибудь кинжал, но при этом чувствовалось, что сильному, и Глеб чувствует, как его кровь буквально кипит в венах. Ему хорошо, блять. Ему ни разу не было так хорошо на наркоте. И кажется, словно в мир вернулись краски, словно в него… вернулась жизнь. Кажется, что он живой. Это безумие, совершенно бессмысленное и беспощадное, но сейчас оно казалось… совершенным. В квартиру в итоге они вваливаются. В чужой обстановке, полной кучи дорогущих вещей, ориентиры на мгновение сбиваются, и вмазанный Глеб теряется в новом пространстве, но его новая мания, новый болезненный гиперфикс его ебнутой психики точно знает свое дело, когда снова тащит его в спальню. Кровать — огромная, но при этом такая… пафосная. Она выглядела скорее как предмет роскоши, а не жизненная необходимость. И обычно в такие моменты объебанный Глеб вжимал очередную пассию в матрас, трахал так, что та «текла как пломбир», блять, но сейчас… Он позволяет подмять себя. Даже, блять, инициативу проявляет, можно сказать. И когда они оказываются в горизонтальной плоскости, когда Лукреция буквально его седлает, Глеб расплывается в самой надрывной улыбке, едва ли не умоляя: — Укуси. Пожалуйста. Я хочу. Осознавал ли он, что вообще говорит? Сложно было сказать. За всю жизнь он привык пресмыкаться, привык просить внимания, подчиняться, но сейчас он просто… Наверное, он никогда не нуждался в этом чувстве, что сам себе не принадлежит, как сейчас, когда, буквально, полностью вверял в руки ночной новой знакомой… свою жизнь?.. — Ты не знаешь, о чем просишь, маленький, — горячо шелестит она между тем, как, подобно змее, неспешно водит кончиком языка по его шее, подтверждая его мысли. — Молись уйти отсюда живым. Хотя… почему ей кажется, что он бы согласился, чтобы его отсюда вынесли лишь мертвым?.. И это безумие. Лу встречала на пути вампирских фанатов. Тех, кто узнал об их существовании по глупости какой, тех, кто набивался в гули-фамильяры, но чаще всего погибал, потому что… да они все были тупыми, блять. А этот парень… Из него, вероятно, вышел бы неплохой бессмертный, а?.. Вампиры любят среди себе подобных истинных эстетов. Тех, кто познал агонию и способен чувствовать искусство. Лукреция понятия не имеет, кем является этот Глеб, но прикидывает в уме, что, судя по его внешнему виду, должен быть как минимум художником или музыкантом. И не тем чопорным старикашкой, а вот… вопящее в своем абсурде современное искусство. Рисунки, которые даже трудно охарактеризовать, трудно вписать в рамки. Панк-рок во плоти. Кажется, Энн Райс писала нечто подобное про своего Лестата?.. Но тут же Лу хочется дать себе звонкую пощечину. Чтобы обратить человека, необходимо разрешение местного Князя, да и она сама никогда ранее не славилась желанием обзавестись потомством — пожалуй, Лукреция была слишком инфантильна и беззаботна для того, чтобы стать чьим-то создателем. Бросила бы беднягу сразу после обращения, чтобы сбежать на какой-нибудь рок-фестиваль смотреть на фейерверки. Лу любила фейерверки. Но вместо того, чтобы бить себя, она сейчас принимает… иное решение. Этот парень злит ее тем, насколько прост и сложен в одно и то же мгновение, тем, как тянется к смерти, не зная, что вообще ждёт его за гранью, и… и он ее бесит просто тем, что бесит. Что вообще какие-то чувства вызывает. Неплохо все же было, когда черная душа была покрыта толстым слоем пыли и скуки, а?.. И потому… Лу выполняет его просьбу. Она усмехается, мурлычет по-кошачьи, ластясь щекой к его руке, клыками сверкает… и тут же, как кошки зачастую внезапно посреди нежностей и делают… она его кусает. Сонную артерию не пробивает и даже не пытается — не смертельно. Порваны максимум какие-то некрупные сосуды, потому что Лукреция и в половину силы челюсти не сжала. И тут… его чертова дрянная кровь, гоняющая в себе наркоту, когда Лу пробует ее полноценно, оказывается такой… лакомой. Это лучше, чем любой чертов французский десерт, чем немецкие штрудели, чем сама соленая карамель, фанаткой которой вообще-то была эта вампирша… Ей, блять, вкусно. Но невзирая на голод, Лу тормозит. Собирает языком дорожки, что растекаются по его коже из двух аккуратных дырочек. Губами причмокивает, стонет снова… Но это — лишь прелюдия. Потому что в следующее мгновение Лукреция резко отстраняется, но с бедер Глеба не слезает. Нет, она, смотря ему прямо в глаза с таким… темным вожделением, прокусывает собственное запястье. От ее крови он не обратится. Для обращения необходимо сначала выпить вампирской крови, да, затем умереть с ней в организме, а позже — в течение суток, до следующей луны, пока организм перестраивается, испить крови человеческой. Сложный процесс, болезненный, лихорадочный. А сейчас… Даже одна капля ее крови его опьянит. На людей она действует… как ЛСД, наверное. Как блядские марки, как кислота конченная — можно буквально отлететь в Страну Чудес. Зато все увечья на теле вмиг заживут. Но Лу… интересно. Испив ее крови, он потеряет связь с реальностью и с… ней? Или нет?.. — Пей, — ласково мурлычет она. — Пей, мой хороший. И он пьет. Бывало, что Глеб пробовал… собственную кровь. Ну, порезался, допустим, палец в рот затолкал. Абсолютно инстинктивное движение, но металл тогда был… едва ощутимым. Так, просто легкие нотки. А сейчас, когда в его рот хлынул горячий поток… Он пьет так, как будто от этого зависит вся его жизнь, и он знает, что именно так и есть. Возможно, это должно было быть мерзко, но Глебу кажется, что он в жизни не пил ничего слаще. Он собирает каждую капельку, не упуская ни одной, зацеловывает кожу, повторяя языком контуры синих вен, ластится, едва ли не мурлычет снова. В какой-то момент… просто по-кошачьи трется об ее прокушенное запястье, размазывая кровь по своему лицу и ее руке. А ему кажется, что золото. Ну, что кровь золото. Раскаленный горячий металл льется из ее рук, и Глебу хочется в нем утонуть. Реальность выкручивается до своего максимума, превращая весь мир в блядский неон, и Глеб ощущает, как золото впитывается в его кожу, разжигая в нем совершенно новый огонь. Он много раз был в мании, иногда уходя в нее на длинные месяцы, но никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, когда горел ее пламенем. И вот прокушенное горло сводит болезненным спазмом, и Глеб то ли хрипит, то ли стонет, когда чувствует, как кожа вокруг дырочек на его шее начинает срастаться. — Нет, нет, нет! — сипит он, когда жадно льнет к Лукреции настолько близко, как это вообще возможно, когда сбивчиво путается пальцами в пуговицах ее блузки. — Нет, нет, нет… Хочу с тобой… От его прикосновений огонь становится зеленым, как в каких-то ужастиках, и это — самое прекрасное, что видел Глеб. Ему хочется писать про огонь, про жизнь, про то, каким ярким сейчас казалось все вокруг. Реальность горит вокруг, а он беспорядочно зацеловывает все участки кожи, куда только дотягивается, пока пытается снять с нее ебучую блузку. — Нет… — сипит Глеб, так отчаянно нуждаясь в ней. — Нет… не хочу… без тебя… Он отлетает, блять. Напрочь. Но он так… так хотел… хотел, чтобы укусы остались!.. Лу отлично понимает, что он имеет в виду. Но это… рискованно. На самом деле, блять, все, что она сейчас делает — очень и очень рискованно. Она привела его в свой дом, словно и сама словила нездоровое помешательство, хотя вроде как истерией никогда не страдала, как в ее время называли любые женские проблемы от депрессии до психоза. Это… нехорошо. Неправильно. На улице Лукреция допустила мысль, чтобы сделать Глеба своим личным кровяным пакетиком, но сейчас… ей не хотелось, блять, так с ним поступать. Омерзительно. Нет. У нее есть план. Она заставит его забыть. Но сначала… даст прочувствовать все от и до. С ее блузкой с жабо Глеб ожидаемо не справляется — Лу снимает ее сама. Оставаясь в лифе и кожаных штанах, она кое-как как сбрасывает с ног сапоги, тратит заодно всего мгновение на кроссовки Глеба, словно шнурки — так, детский пшик. Возможно, что-то она даже порвала — на мгновение послышался треск ткани. Но ей… было необходимо раздеть его быстрее. Лу знает, что он сейчас… да как под грибами. В шестидесятых она знала компашку хиппи в Калифорнии, и те, помимо ежедневной травки, любил плавить свои мозги кислотой. Таким образом там даже жизнь умудрялись переосмыслить, дзен ссаный поймать… Эффект от вампирской крови хлеще. Сейчас Лукреция должна в глазах Глеба плыть рябью. Воздух вокруг казался бы неоново-радужным, а ее рыжие волосы горели бы как настоящий костер. Смех отдавался бы эхом, а звуки влажных причмокиваний оглушали бы. Лу нужна… одна особенная артерия. Самая, между прочим, вампирами любимая. Самая… интимно-сладкая. Но пока… она стаскивает с Глеба толстовку. Грубо, неуклюже. И вдруг смехом заливается, видя… ну, надпись эту на груди у него. Помни о смерти, черт возьми. — О, ты не забудешь, — сладко обещает Лу. — Пока я не захочу. Он-то явно уже готов к новому укусу — он буквально молил ее это сделать. Но вместо этого… Лукреция порывисто приближается к его лицу, клацая зубами несколько раз четко у его носа. — Ну же, — змеино-искусительно шепчет она. — Долго мы будем возиться с этой одеждой?.. О, блять. Надо ли было уточнять, что Глеб сейчас готов был буквально выпрыгнуть из штанов?.. Как обычно самые конченные наркоманы, к коим он и относился, ползают на коленях, вымаливая свою дозу — так и он сейчас готов был ползать на коленях перед ней, буквально, блять, ноги целовать, прося… еще. К некоторым видам наркоты вырабатывалась зависимость физическая, к некоторым — чисто эмоциональная. Мефа вот хочется, потому что иначе ты проваливаешься в смачные серотониновые ямы. Глеб ненавидел серотониновые ямы, но он сейчас… Затирали ему и про двенадцать шагов. Про то, что в Боге можно обрести силу. Глеб пытался, да. Даже поверил. И вдруг в один момент Богом его нового мира… стала Богиня. Та, в огне которой он сейчас горел. Лукреция. Когда она наклоняется к нему, мир плывет в языках пламени. Когда Лукреция наклоняется к нему, Глеб предательски тянется следом, и стонет с таким очевидным блядским разочарованием, когда она ускользает, не давая себя поцеловать. Языки пламени исчезают сквозь пальцы, а Викторов так отчаянно силится их поймать, когда мычит свое полубессознательное: — Пожалуйста… пожалуйста… Он не осознает, что делает, но руки работают быстрее, чем вмазанный мозг. Щелкают крючки лифа, и Глебу вдруг думается, что ей гораздо больше шли бы корсеты. Ебучая застежка на ее кожаных штанах сводит с ума, как и собственные, которые получается только немного приспустить, но он не теряет времени зря — целует все ее тело, ласкает и вдруг даже… Добравшись до шеи, он тоже смыкает зубы. Там, под ними, сердце бьется слишком медленно для человека, но Глеб не замечает. Только башкой кудрявой мотает, как собачка, аж подрыкивая, и на коже остается след. Ровный такой, красивый. Он отстраняется, чтобы заглянуть в глаза Лукреции, и в этот момент в еги собственных нет ни намека на какой-то блядский стыд. Видно же, что напрашивался. А в ебучих штанах вдруг резко стало так адово, блять, неудобно… Его зубы, разумеется, не идут ни в какое сравнение с острыми вампирскими клыками, но то что он сейчас сделал, немного Лу по-собачьи потрепав… было ощутимо. И это вновь вызывает у нее смех. Смех, разлетающийся по всей этой готически-старинной спальне инфернальной мелодией. Людмила хорошо музицировала при жизни. — Я сейчас должна сказать, что ты плохой мальчик? — хихикает она. — И щелкнуть тебя по носу? Фу, фу, нельзя!.. Кошка с собакой, блять. Вот недавно совсем Глеб был размазанной по асфальту мышкой, а теперь в нем и самом доберман проснулся. Ну, если не учитывать, что порода-то… по-домашнему смешная такая на самом деле. Ласковая. — Я лучше… по-другому сделаю, — всё тем же томным шепотом уведомляет Лу, когда… У нее намного лучше получается расправиться с его штанами. Плавно так, неспешно она стягивает их вместе с бельем, и… стоял у него, простите ей французский, колом, блять — а колы… не лучшая компания для вампирши, ха?.. А Лукреция расплывается в широкой улыбке, обнажая весь ряд белоснежных зубов, что в галлюцинациях Глеба должны были казаться едва ли не люминесцентными. И тогда… Лу вновь сладко целует его в губы, пробегаясь по всей длине члена лишь кончиками пальцев, отчего тот слегка дернулся, а его… носитель аж заскулил невольно. — Подожди-и-и-и… — и вновь шипение у нее такое… змеиное. И медленно-медленно Лукреция спускается ниже. Обхватывает член ладонью, опускается к нему близко-близко… но лишь один короткий раз обводит головку самым кончиком языка, услышав в ответ самый сладкий мужской стон в своей жизни… и смерти тоже. Но не это было ее главной целью. Лу заставляет Глеба немного сдвинуть правую ногу, обнажая перед ней внутреннюю сторону бедра, и… Со своим четким зрением, улавливающим картинку куда лучше человеческого глаза, Лукреция даже видит, как пульсирует бедренная артерия. И чувствует уж точно. Член тоже, очевидно, налился кровью, но Лу не садистка. Лишать мужчину достоинства она бы точно не стала. А вот укусить в ногу… он же сам просил, умолял почти, верно?.. И вот тут-то два ровненьких клычка вонзаются именно во внутреннюю сторону бедра. Очень близко к члену, блять. И ведь, пока теперь в открытую пьет кровь, ладонью начинает двигать куда ощутимее. Все так же плавно, чувственно водит вверх-вниз, не забывая ласково-ласково оглаживать открывшуюся головку большим пальцем. Это становится вышкой, блять. Пробитое острыми клыками бедро ныло. Почему-то там это ощущалось гораздо ярче, чем на шее, и вместе с этим так… сладко. Кажется, что даже слаще, чем то, как она ласкала член, но все вместе это создавало слишком головокружительный контраст, охренительный коктейль из боли и самого чистого в своей блядушности наслаждения. Глеб стонет так, что буквально хрипит. Он всякое умел. Скримить там, делая это не пугающе страшно и мерзко, а вот именно надрывно. Умел прямо завывать. Умел голосить так, что за душу брало. А сейчас он выдавал самую чистую симфонию боли, и единственное, на что был способен — громко-громко материться, молить о чем-то, чего сам не понимал, и просто… чувствовать. Глубина этого чувства прошибает пулей навылет. Его колбасит, блять. Настолько, что Глеб начинает просто метаться по простыням. В его голове взрываются сверхновые, рождаются новые звезды и горит огонь, а тело в это время возносится в какие-то неведомые небеса. Он же даже… чувствует. Не чувствует под собой мокрые от его крови простыни, а чувствует… Жизнь. Жизнь, блять, которая и была в этом ебанном контрасте боли и удовольствия!.. Жизнь, которая совершенна в своей неоднородности. Под наркотой его несло на философию, бывало, но сейчас это было больше. Это было… вознесение. Кажется, даже мелкие пылинки в воздухе видит. Глеб задыхается своим восторгом и слепым обожанием, но он, блять… он хотел… — Иди сюда, — молит он совсем жалко и бессвязно. — Хочу… с тобой… Не хватало еще, блять, обкончаться так быстро!.. А он мог. С губ срывается чуть нервный смешок, когда Глеб приподнимается, пытаясь непослушными пальцами потянуть Лукрецию на себя. На ее коже остается кровавый росчерк, и… Блять, он себе и ладонь успел прокусить?.. А его кровь-то все ещё, блять, полна химии. И от этого вампиршу тоже ведет. Она чувствует, как по ее собственным венам начинает перегоняться ебучий эйфоретик, и это будоражит мышцы, заставляя по-особенному расслабляться. И с его ладони Лу, давно усекшая, что с наркоманами связываться нельзя… выступившую кровь тоже слизывает. Теперь она сыта. Но пока не удовлетворена. И они с Глебом снова сливаются в бешеном поцелуе, в танце кончиков языков, в мелких укусах на губах… ее кровь мешается с его, и вместе… это квинтэссенция, это вышка, это… Максимум. Сама со своими штанами Лу расправляется быстрее, чем Глеб. Из-за материала в облипку они были практически как тугие леггинсы, потому несчастный мальчик со своими дрожащими ручками справиться и не мог. Но фишка-то, блять, в том, что и у Лукреции… кончики пальцев мелким тремором заходили. Так она остается в кружевных трусиках, блять. Верх пошлости, святая классика. Молочное кружево, на которое теперь темными каплями попадает кровь. Но Лу не спешит их снимать сразу. Она… на спину ложится, принимая совершенно уязвимое положение. На удивление понятливый, несмотря на вмазанность, Глеб быстро нависает сверху, и… она его ладонь ловит. Медленно, дразняще для обоих, опускает ее вниз, чтобы прижать к тонкой… насквозь промокшей ткани. Между ног аж хлюпнуло, блять, когда ее лоно, прикрытое кружевом, накрыла его рука. — Чувствуешь? — капризно тянет Лукреция. — Смотри, что ты наделал… Репродуктивная функция у вампиров отсутствует — тело вампирши просто неспособно породить новую жизнь. Но, как говорил Демьян… им очень нравится пытаться. И за счет этого реакции остаются вполне человеческими. И течет Лу, блять, буквально истекает смазкой… совершенно искренне. В своих маниях Глеб, осознавая собственную гениальность, был страшно самодовольным. Обычно это распространялось на музыку — в моменты депрессий он ощущал себя ебанным эстрадником, блять, в творчестве которого не было ничего, кроме желания соответствовать массам, а вот в моменты маний свои же песни осознавались как настоящее искусство, как ебанный талант не только себя, но и других людей вскрывать, обнажая их истинную суть без прикрас. А сейчас вот… эта самодовольность распространялась и на секс. — Значит, надо исправлять, — деланно страдальчески вздыхает Викторов. — Даже не знаю, справлюсь ли я… Хуйня. Он прекрасно знал, что язык у него прекрасно работает не только в сторону страшной пиздливости в моменты, когда его настигает наркотическое озарение. И вот сейчас, когда Глеб ползет ниже, даже то, как у него мелко-мелко подрагивали руки, выдавало его, на самом деле, с головой. Показывало то, как страшно ему хотелось… продемонстрировать свои таланты, блять. Теперь уже не белое кружево он тянет вниз медленно-медленно, настолько, что прямо слышно, как мокрая ткань отлепляется от… самого драгоценного, блять. Но как бы самому страшно не хотелось угодить, доставить такое же удовольствие, Глеб не торопился. Дорожка поцелуев шла от ее колена выше, по внутренней стороне бедра, и от каждого прикосновения на ее коже расцветали красные бутоны. Он не понимает, блять, откуда была эта кровь, но это было… прекрасно. Как и вкус. Разъебанный, вмазанный, весь искусанный, он держался в этой реальности за мысль, что хочет не только… попробовать. Хочет услышать, потому что он — все еще ебанный музыкант. И сейчас он должен был выдать… самую гениальную песню. Как у Лил Пипа с Беллой Торн. Глеб, вообще-то, фанат. Ебучая «Suck My Blood» в свое время страшно взбудоражила воспаленный разум, и сейчас Викторов сам абсолютно блядски стонет Лукреции между ног, когда сначала касается клитора самым кончиком языка, а потом… Аж присасывается, блять. Как самый конченный сатисфайер. И даже сейчас во вкусе мерещится кровь, и… Следом за языком два пальца так легко входят в реально истекающее смазкой лоно, начиная двигаться в такт, и, блять… Новую зависимость себе нашел, да? Не суждено разве что ему было знать, что все это… лишь до утра. Но сейчас, в гребанной ночи, Лу действительно стонет. Стонет мурлыкающе так все равно, скуляще, жалобно почти… Вампирша совершенно бесстыдно подается бедрами Глебу навстречу, буквально на его пальцы насаживаясь, и… Просто не вдупляя — как же кто-то такое сокровище, должно быть, бездарно проебал? То, как он работает языком, губами, периодами набухший клитор то облизывая, то посасывая, лишает Лукрецию остатков рассудка. Не то что бы вампирам можно было ставить диагнозы, ведь ко врачам они не походили по вполне понятным причинам в вопросах мифологического долголетия, но сейчас Лу готова поклясться, что чувствует, как ее душа совершает отлет. Через три… два… один… Космос ее пугал вообще-то. Все эти новомодные изучения, стартовавшие с прошлого века, экспедиции, блять, целые… зачем все это было нужно, если можно было просто организовать себе… хороший секс?.. Хотя Лу, гедонистка до глубины проклятой души, готова поклясться и в том, что за полтора столетия не находила никого, кто был бы… так хорош. И ведь старается, блять, аж причмокивает там, и смазка так красиво блестит на его губах, когда периодами Глеб приподнимает голову, чтобы совершенно похабно Лу улыбнуться… И кто из них здесь сторонник Дьявола, а? А Лу даже сдержать его не пытается. Потому что самой слишком хорошо, потому что сама по подушкам мечется, сжимая пальцами пропитавшиеся кровью простыни, в талии выгибается вся… и потому что хочет подарить маленькому такую вот… м-м, привилегию? Почувствовать, как она кончает, настолько близко. Именно от его рук, губ, языка и пальцев. И в последний миг, уже достигая пика… Лукреция зарывается пальцами в его свалявшиеся кудряшки. Оттягивает их у самых корней, и… стонет особенно громко в моменте, когда волна удовольствия становится буквально невыносимой, а изнутри она вся сжимается вокруг пальцев Глеба, пока мышцы ритмично сокращаются. Ведь Лу-то… знает, что, несмотря на полученный оргазм, она сейчас отлично сможет продолжить. А этот, глупенький, аж светится весь, когда кое-как отстраняется от нее, чтобы снова подползти к губам. Страшно довольный собой, он буквально, блять, едва ли не обкончался сам, но в этот момент весь вынюханный сегодня меф… и кровь чертовски ему помогли. Нет, блять, нет! Глеба всегда пугал этот момент, когда уже все произошло, и наступают отхода. Когда чувства затихают, оставляя после себя звенящую пустоту, а он так ненавидел эту ебаную пустоту! И потому было так важно… продлить этот момент. Продлить… близость. Даже если потом будет очень-очень больно. Глеб никогда не задумывался об этом абстрактном «потом» полноценно. Ему было важно быть здесь и сейчас, просто… жить в данную конкретно секунду. И сейчас, пока реальность расплывалась каким-нибудь инстаграмным фильтром, где все цвета были неестественно выкручены, он жил. Он жил, блять, пока целовал, от клитора медленно-медленно губами поднимаясь выше. Ни один участок кожи не остался без внимания и ласки. С самым страшно-блядским звуком он поочередно вбирает в рот соски и выпускает их, чтобы потом обдать теплым дыханием и продолжить подниматься выше. Пальцы ласкают внутреннюю сторону бедра, намеренно не касаясь клитора снова, но в итоге… Когда Глеб снова останавливается у ее губ, его буквально изнывающий член уперся ей в ногу, блять. И столько отчаянной нужды было в том, как он невольно прижался еще ближе, как хрипло застонал, ощущая ее, и как буквально взмолился: — А… можно?.. Обычно в маниях он обожал брать все под свой контроль. Хотя бы раз почувствовать, что у него есть власть. Но сейчас, в этом акте подчинения своей ночной госпоже, на самом деле, было столько… совершенно ебнутого доверия. Лу буквально рычит, вновь кусая его губы в совершенно зверином поцелуе, но потом… опять мягко, бархатисто смеется, отвечая совершенно очевидное: — Нужно. Иди сюда, глупенький. И сама толкается ему навстречу, помогает… направить его в себя. Как вампирша, Лукреция вся была изнежена и избалована. Партнеры у нее были разные — всегда люди, никогда другие вампиры. И все же… она бы припиздела, если бы сказала без лишнего пафоса, что даже само ебучее проникновение с кем-то ощущалось так… долгожданно, блять. Он входит в нее плавным толчком, тут же собой заполняя. И само это чувство наполненности… отдается стонами в унисон — хриплым его и мурчащим ее. Пару мгновение они оба не двигаются вовсе, с Лу прижимает Глеба к себе, крепко обнимая за шею, снова его целует в губы и, скрестив ноги в щиколотках за его поясницей… — Давай… давай, чего же ты ждешь… И вновь шепот — точно змей искушает в самом райском саду. Мягко шипящий звук, отдающий нежностью в ее, на самом деле, обычно достаточно звонком голоске… И тогда Глеб начинает двигаться. Вот так они оказываются… запредельно близко прижаты друг к другу. Вот так он, по сути, почти не выходит из нее, но при этом может вбиваться максимально глубоко, и вот так… достигается высшее удовольствие. Особенное, извращенное, грязное, кровавое удовольствие, но Глеб не видит всей этой крови. Он видит… самое темное, но одновременно с этим самое светлое создание в его жизни. Огонь. Огонь, на который смертный мотылек летел едва ли не на сверхзвуковой скорости. Чувствовал, как его тонкие крылышки опаляет жаром, чувствовал, как сам себя убивает, но… в эту секунду он все равно ловит ее губы своими. Он позволяет прокусить нижнюю едва ли не насквозь, он жадно ловит каждый вдох, каждый стон, каждую каплю перемешавшейся крови, и сейчас… Сейчас Глеб знал, что пути назад нет. У него были самые страшные гиперфиксации, абсолютно нездоровые и болезненные, и он знал, блять, что Лукреция станет их главным предводителем. Пока реальность кружилась, пока кожа под его руками искрила током, он знал, блять, что в ней был смысл. Ответ на все его вопросы, на все его творческие муки… Не знал только, что забудет ее уже следующим утром.