Москва, где Вечность спит

Утро настигает их незаметно. Отхода. Ненавистные, блять, отхода. Глеб не помнит, когда вообще закрыл глаза, когда его организм все-таки решил, что с него хватит, и даже не осознает, в какой момент сделал это сейчас. Тело напоминает о себе ломотой, но при этом такой приятной усталостью в мышцах, предательской сухостью во рту и… болью. Болели искусанные губы, и кажется, что они сильно распухли. Возможно, на лице даже останутся синяки, и… на бедре? Он рассеянно тянется туда, где на коже остались две аккуратные дырочки, уже затянувшиеся кровавой корочкой, и… Он улыбается, блять. Кажется, что он никогда в жизни не улыбался настолько искренне и одновременно с тем безумно, как сейчас. На коже засохли кровавые разводы, и от этого она ощущалась стянутой, но Глеб улыбается, блять, и глаза горят совершенно адским огнем. Мания была в самом разгаре, кажется, потому что ему было хорошо. И только тогда Викторов поворачивает голову на соседнюю подушку, чтобы… столкнуться с глазами Лукреции. Лукреции, которая смотрела на него так, словно знала гораздо больше, но Глеб в душе не ебал, что. Он просто расплывается в еще более широкой улыбке, беззаботно интересуясь: — Вампиршам не нравится утро? Разумеется, он говорил лишь о привычке кусаться. Ведь так, да?.. Но Лу все равно морщится. Глеб был настолько объебан, что, видимо, и не понял, что они реально пили кровь друг друга вчера, либо… он был настолько ебанутым, что считал подобные перфомансы нормой. Он же не понимает, что она такое на самом деле, да? — Утро означает солнце, — как ни в чем ни бывало, шелестит она. — А солнце — это больно. Нет, конечно, этой зимой столица радовала обильными снегопадами, туманами и общей облачностью, но… ультрафиолет все равно заставлял кожу зудеть. А прямые солнечные лучи буквально выжигали слои эпидермиса один за другим, пока не добирались до костей и органов. Но Глебу… знать об этом нет никакого смысла. Все случится сейчас. Вот только она сначала ещё… понежится чуть-чуть, совсем немного… Лукреция подползает ближе, чтобы аккуратно вовсе наползти на него сверху, лечь своей грудью на его. Сейчас, когда белый свет все же проникал в спальню сквозь тонкий тюль и щели в плотных блэкаут-шторах, ещё лучше было видно россыпь ее веснушек. Мягкие рыжие кудри разметались, а в серо-зеленых глазах читалась такая… задумчивость. — Я уже поняла, что ты не видишь особого смысла в жизни, — внезапно говорит она. — Но скажи мне… какое для тебя самое ценное воспоминание? Наверное, вот здесь ему и нужно было напрячься, да? Магия утра рассыпается, как песок, разлетается сквозь пальцы. Весь этот лениво-рассеянный флер пробуждения спадает, уступая место легкой настороженности. Так зверушки, которых долгое время ласкали и нежили, а теперь вдруг показали обратную сторону монеты. Глеб — романтизатор тот еще. Он наркоман не потому, что слабый, а потому, что боролся за свою жизнь. Он не больной человек, которому нужна психиатрическая помощь, а непонятый никем гений, который ищет свое место в жизни. Но забавно, что сейчас какой-то романтизации нет. Нет вот этого вайба, что все, навсегда и навеки. Его романтизация распространялась на все, кроме любви, потому что истинная любовь — это что-то… абсолютное, глубинное, но больше светлое. Как минимум для тех, кто ее испытывает. Глеб не верил в то, что она ему доступна… Но он верил в гиперфиксации и силу своей мании. Он верил в то, что мания — это вся его суть, и верил в то, что без нее его просто не существует. А еще он верил в то, что то, что делала с ним Лукреция, было даже выше, чем мания. На языке отдается привкус металла, и… — Поверишь, если я скажу, что прошлая ночь? — вдруг интересуется Викторов непривычно серьезно. — А я скажу. Прошлая ночь. С тобой. Она осталась в голове яркими вспышками ощущений, соприкосновением тел, срывающимися стонами, сладкой болью, жаркой страстью. Попроси его пересказать, что происходило вчера, он бы не мог сказать и двух слов, но он мог бы их… написать. В голове играет мелодия и вертятся кроваво-красные строчки текста, и пока его сердце лижут языки пламени, Глеб вдруг выдыхает: — Не выгоняй. Пожалуйста. Глеб не верит в любовь с первого взгляда, да и в любовь как таковую, но он верит… в потребность. И он знает, что Лукреция нужна ему сильнее, чем воздух, сильнее, чем жизнь, потому что она была… ответом. Ответом на все его вопросы, ответом на его бесконечные поиски… — Я не выгоню, — вдруг отвечает Лу, оглаживая самыми кончиками пальцев маленькие татуировки на его лице. — Я не оставлю тебя с такой болью, маленький. Все верно. Она оставит его ни с чем. Она ведь тоже это… чувствует. Почти два столетия прожила, видела тысячу и одну романтизацию вампиров, видела сменяющиеся друг за другом эпохи, в течение двадцатого века делающие это едва ли не каждые десять лет, но… такого переломанного подобрала впервые. Видела же… похожих. В Лондоне в семидесятых, например. И в девяностые таких много было. Но именно этот… ощущался как свой. В свое время ей, своей милой Люсе, как ее звали домашние, так матушка песика выбирала. Матушка была родом из Австро-Венгрии, из Дебрецена, дочь барона, а потом вышла замуж за одного из князей Трубецких здесь, в России. Но любовь к западу она не растеряла. В Англии в то время развели йоркширских терьеров в промышленных районах для ловли крыс, но малыши очень быстро были обозваны декоративными и переданы в нежные ручки интеллигенции. И тогда… Тетя таких разводила. Разумеется, они были покрупнее, чем их нынешние потомки, превратившиеся в собачек для сумочек, но все равно были милашками. И вот Люся оказалась в окружении очаровательных черненьких с рыжим щеночков, что с возрастом меняли свою окраску в чистое серебро, и долго не могла выбрать… Они все были хорошенькими, эти крохотные комочки. Но матушка сказала выбирать сердцем. И тут один из щенят, что прыгали вокруг ее юбки, отделился, ушел в сторону с грустным фырканьем и просто… написал прямо на мраморный пол. Высказался, блять. Лу забрала именно его. Прожил Людовик с ней всего пару лет, ибо вскоре ее настиг Венедикт, навсегда оторвав от семьи в качестве… новообращенного монстра, и малыш остался с горько плачущей мамой. Но Лу до сих пор была помешана на йорках. Скачала новомодный тик-ток на новенький телефон, который реагировал на лицо, а не на отпечаток, потому что те обычно считали ее пальцы слишком холодными и не считывали, чтобы… видосики дурацкие с собачками смотреть. Вот Глеб ощущался примерно как Людовик. И, блять… Людовика пришлось оставить, потому что ему не было места в жизни вампирши. Аналогия ясна, верно?.. И сейчас… Лу Глеба целует. Целует сладко-сладко, но когда он, уже настороженный, упирается, чтобы что-то сказать, прекрасно поняв ее отвлекающий маневр с поцелуем… Лукреция смотрит ему в глаза. Ее собственные зрачки расширяются… и то же самое заставляют сделать и его глаза. Лу давит на Глеба своей волей, превосходящей человеческую, и вкрадчиво шепчет: — Ты забудешь обо мне. Ты никогда меня не встречал и никогда не был в этой квартире. Вчера ты попал на странную вечеринку, принял много наркотиков, и теперь ничего об этой ночи не помнишь. Сейчас ты встанешь, оденешься, тихонько выйдешь на улицу… и придешь в себя только там. Отчего-то… применяя гипноз, Лукреция даже не заметила, что у самой по щеке побежала одинокая слеза. Сложно бросать любимого пса, верно?.. И ведь Глеб на нее смотрит. Смотрит, как такая вот несчастная собачка, которая понимает, что хозяин ее бросает. Его зрачки расширяются и сужаются в такт того, как это делают зрачки Лукреции, а потом Глеб рефлекторно моргает, и… Пустота. Он поднимается с кровати послушно, как кукла-марионетка, которую потянули за ниточки. Он не оглядывается, когда собирает свои разбросанные вещи, и не видит девушки, которая наблюдала за ним, оставшись на кровати. Она смотрит на него неотрывно, а для него она сейчас — не больше, чем красивая ваза, чем элегантный предмет интерьера, потому что он не должен был ее видеть. Кажется, что Глеб забыл. Но забыл ли?.. … Вокруг него кипела жизнь. Какой-то мимо проходящий мужик толкнул его плечом, едва не заставив упасть. Бабулька перекрестила, обходя его по дуге, ворча что-то про несчастного наркомана, которым, очевидно, парень, выпершийся на улицу в толстовке и кроссовках, и был. Молодая мамочка отворачивает ребенка, чтобы она не видела этих темных синяков на его губах и общего болезненного вида. Глеб жмурится. Солнца, которое могло медленно плавить Москву летом, сегодня не было, но все вокруг ему все равно казалось ослепительно ярким. Ноги разъезжаются на скользкой плитке, и он удерживает равновесие лишь чудом. В кармане обнаруживается наличка — ровно столько, чтобы хватило пройти в метро, и, сука, Глеб считает себя ебанным гением. Нихуя не помнил, но зато позаботился о том, как вернется домой. В вагоне, к счастью, почти пусто. Он валится на первое попавшееся сидение и откидывается на спинку, прикрывая глаза. Они опухшие — очевидно, что вчера он рыдал, и это не было чем-то новым. Глеб вообще мог очень много плакать, но это никогда не приносило ему ожидаемого облегчения. Он был один?.. Черт знает. В последнее время Викторов резко сменил круг своего сомнительного общения, стараясь избежать тех мест, где появлялся раньше. Боялся, блять, возвращения… той, что нельзя называть. Значит, он был с кем-то новым. Хуй знает, как он мог найти «элитных» наркоманов, но блять… Почему казалось, словно в его груди не хватает чего-то важного? Почему, блять, он ощущал себя пазлом, которому не хватало одной детальки? Что такого произошло с ним в эту ночь, блять? Мысли продолжали жрать душу, а под штанами… ныло. Как раньше бывало, когда его маленькой кусала Лола. Блять, Лола!.. Путь до дома пролетает буквально незаметно. Его задрипанная хрущевка встречает традиционным запахом грязного подъезда — спасибо, блять, что хоть без бомжей. Глеб буквально взлетает на свой третий этаж… И там его сшибают нежностью. Лола, увидев его, скулит, воет, едва ли не рыдает, бросаясь его лизать. На задних лапах она становилась выше Глеба, и ему стоило больших трудов не наебнуться спиной назад по лестнице. Он смеется, когда гладит любимицу по голове, треплет за ушами… А потом в сознание врезается фиолетовый вихрь. Очевидно, что Лола только вернулась с долгожданной прогулки. На поводке ее держал Гриша, а вид Фени, замершей на пороге квартиры, не предвещал ничего хорошего. Глеб запоздало вспоминает, что давал им ключи… просто на всякий случай. — Бля, — выдыхает он чуть ли не философски. — Мне пизда?.. — Пизда. Ответил ему именно Гриша, басист группы «Три Дня Дождя», но если даже он, обычно глупенький и несобранный, начинал вот такой строгий тон из себя выдавливать, значит… дела плохи. И все равно Смирницкий аж бледнеет, когда тугие лампы этого зловонного подъезда наконец перестают рябить, устраивая настоящую эпилепсию, но теперь зажигаясь полноценно, и… Он видит. — Блять, Глеб… — растерянно лепечет он. — Ты где был?.. Ты… ты в порядке? У него же вся толстовка в кровавых пятнах. И даже на штаны. Гриша охает, ахает, отшатывается сначала, театрально вписываясь в бледно-зеленую стену, а потом берет себя в руки и снова охает — только уже оттягивает ткань толстовки Викторова, вынуждая его посмотреть на пятна. И все это — за доли секунды. Ебаный СДВГшник. Зато мемы глупенькие и миленькие в телеграм-канал постит. Фанаты Гришу за эту глупенькость и любят. И Глеб тоже. Ведь в Грише… была жизнь. И Феня — тоже. Но это уже отдельная история. — Чего это я, пошли скорее к тебе домой, — лепечет снова Смирницкий. — У нас сегодня концерт вообще-то, если ты опять забыл, Слэм рвет и мечет, но это неважно все, ведь если ты ранен… куда ж тебя занесло, мать твою?.. — Я ебу? — едва ли не огрызается Викторов в ответ, но беззлобно, а скорее вот так… от недоумения. Потому что крови на толстовке действительно было много, даже… слишком много. Для такого надо было, наверное, порезать себе шею… или прокусить запястье, как вечно делали вампиры во всяких сериалах. На мгновение на периферии сознания вместо ожидаемых мыслей о концерте на «VK Stadium» вспыхивают… огненно-рыжие волосы. Кудряшки пружинили, когда она была сверху, и казалось, словно ее голова была объята пламенем, и он тоже горел одновременно с ней, и… На кончике языка отдается привкус металла, и Глеб мычит, судорожно сжимая виски. Гриша пугается, а вот Феня, сегодня необычайно хладнокровная, не теряется. Она была выше Глеба на полголовы, и потому могла спокойно вцепиться в его плечо, затаскивая в квартиру и ворча: — Я тебя убью. Клянусь, я тебя убью! Феодора Морозова считалась… типа его протеже. Вместе с ней, звавшей себя Неисправность, Глеб уже записал несколько фитов, которые стабильно исполнял на концертах. Разумеется, и сегодня ничего не могло пройти без нее… и не только для Глеба. Он, признаться, упустил момент, когда они с Гришей начали встречаться, но был вполне рад, и… Его втаскивают в явно более чистую квартиру — Феня постаралась, наверное. Следом суетливо бежит Лола, с которой все дружно забыли снять розовую курточку и ботиночки, и потому она шуршала всем и сразу, давя на и без того гудящие виски. Глеб не помнил рыжих девушек. Но сейчас, прикрывая глаза, когда Феня силой усадила его на диван, он точно мог почувствовать мягкость кожи… шелк волос… и даже… тот самый, блять, вкус… — Раздевайся. — А встревоженная Феня ушла в приказы. — Ты видишь вообще, сколько на тебе крови?! — Я цел! — ворчливо вскидывается Глеб. — Только нога… болит… Да ну нахуй. Да не может же…? — Раздевайся, раздевайся!.. — поддакивает суетливый Гриша. Ему было искренне страшно. Глеб… часто забывал о концертах. Даже в турах умудрялся. Он опаздывал, и если был у кого-то гостем, однажды доведя до ручки Серафима, но вышка, блять, это в каком-нибудь рандомном Сыктывкаре потеряться, чтобы вся группа и менеджер не знали, где он, и заявиться за полчаса до открытия дверей для фанатов, проводя саундчек впопыхах… Серега Слэм постоянно божился Глеба в рехаб запихнуть. И есть мнение… что после сегодняшнего точно запихнет. А Гриша вот пока аж трясущимися руками расшнуровывает кроссовки Глеба. Стаскивает их так, что тот, шипя от боли в ноге, едва не соскальзывает с кресла, в которое они с Феней дружно его усадили, и… берется, блять, да штаны. Морозову стесняться смысла никакого нет — она Викторова в приходах видела почти столько же раз, сколько и Гриша. И когда штаны летят куда-то следом за кроссовками. Кровь. Все правое бедро Глеба было в запекшейся крови. Гриша бесстыдно от беспокойства за друга и своего, блять, фронтмена ногу прощупывает, осматривает, пока сам Глеб вяло протестует, и пока… не напарвывается взглядом на две аккуратные точки. Точно как… от вампиров вот в кино показывают. Кожа вокруг покраснела и воспалилась. А точки эти коростой коричневой покрылись. Проколы… глубокие. И Гриша, старающийся найти рациональное объяснение… — Глеб… Глеб, ты же… не кололся?.. Хотя какого размера, блять, должны быть иглы, чтобы оставить такое?.. — Нет, блять! — ярится Викторов. — Блять, да ты за кого меня принимаешь?! Обычно он принципиально отказывался от всего, что надо было именно колоть. Дорожки и таблетки давали мнимое ощущение безопасности, а вот не пойми какая игла в вене, возможно, побывавшая даже не в одной руке — это, как будто бы, уже слишком. По крайней мере… осознанно Глеб думал именно так. А что он думал, блять, когда был объебанным? Матерящаяся Феня заставляет его наклонить голову к плечу, открывая ту сторону шеи, которая тоже была кровавой. Возможно, жизнь стала бы относительно проще и сложнее одновременно, если бы она и там нашла два ровных кровавых кругляшка, но там… не было ничего. Только разводы запекшейся крови, перекрывающие собой даже черные линии татуировок. Ни намека на ранки. — Селфхарм? — И не поймешь по интонации, спрашивает она или утверждает. — Выглядит, как будто ты в себя ножницами тыкал. Она бы и не удивилась, наверное. В депрессивных эпиходах Глеб становился очень… сложным. Чертовски сложно убедить человека, который не видит смысла в самом себе, что он действительно тебе важен, но для Фени Глеб действительно был старшим братом, который буквально вывел ее в свет. Она очень любила его, дорожила им, но… — Нет! — аж вскрикивает Глеб, судорожно пытаясь натянуть штаны обратно. — Нет, нет и еще раз нет! Это… случайность! — Ага, еще скажи, что на тебя какая-нибудь вампирша напала, — устало вздыхает Феодора. — Глеб, это же ебанный пиздец… А сама кивком головы Грише еще и на лицо его указывает. Губы искусанные, тоже окровавленные, причем укусы были такие, что аж синячки остались. Ну точно, блять, вампирша! Разумеется, никак не очередной наркотрип… — Так, — пытается собраться особенно бесоебный сейчас Гриша, как всегда создающий больше всех суеты. — Так-так-так… надо же в больницу, да? Надо сделать уколы там какие-нибудь… столбняк? Или ещё что? Блять, Глеб, ты же даже не знаешь, откуда у тебя эти следы, а если… И вдруг его озаряет. Обычно его разум обрабатывал информацию быстрее, чем то было у других людей, настолько быстро, что он сам не успевал проговаривать все, что думал вслух… но сейчас до него слишком медленно доходит то, что… пошутила Феня?.. — В-вампирша?.. Кажется, его будоражит еще сильнее. Он снова смотрит на укус на внутренней стороне бедра Глеба, примерно пытаясь прикинуть, где… ладно, он не ебал, где находится бедренная артерия. Но… логично, что в бедре, да?.. Ну, да. Из-за этого он и подумал, что Викторов мог скатиться до того, чтобы колоться. — Глеб! — едва ли не взвизгнул этот фиолетововолосый вихрь теперь. — Глеб, срочно! Что ты помнишь о вчерашней ночи?! Тебя… пили? Или… ели? Черт, я не знаю, как это назвать. Блять, а если реально, ну… вампирша… Его лихорадочное создание слишком часто принимало все на веру, блять. И если есть бог, то должен быть и дьявол. А если есть дьявол, то и… ну, Гриша верил в домового. В барабашек всяких. Периодами оставлял вкусняшки в углу кухни, и тогда даже шорохов и стуков по ночам не было! А если… упыри, вампиры, вурдалаки… да как угодно! А если они реально, и… Глеб стал жертвой?.. — Да вы ебанулись, что ли, вдвоем?! — невольно аж вскрикивает Феодора, потому что… она же по глазам видела, что и второй идиот тоже задумался об этом. — Какие, к черту, вампирши?! Блять, ребят, вы… Но Глеб ее уже не слышал. Ворчание Фени в совокупности с суетливыми замечаниями Гриши превратились в белый шум. Он снова закрывает глаза, пытаясь уцепиться за настойчиво ускользающие от него воспоминания. Он снова пытается на рыжих кудрях задержаться. Пытается вспомнить… что-то еще. Голос. Глаза. Возможно, улыбку?.. Но когда кажется, что вот оно, что он буквально в шаге от того, чтобы вспомнить… виски прошибает самой страшной мигренью за последнее время. Гриша пугается, когда Глеб раздраженно рычит, с силой стукнув рукой по мягкой обивке. Лола ложится рядом, испуганно прижав уши к голове, и матерящаяся Феня переключается на нее, вспомнив, что никто бедную собаку еще не раздел. — Что ж ты тогда еще не обратился, если тебя всего искусали? — ворчит Морозова, пока щелкает кнопки на курточке Лолы. В этом не было какого-то ворчливого душниловства или вредности, она просто… она испугалась. Самая бредовая версия казалась, меж тем, самой логичной, и это заставляло сердце биться чаще. — Разве не так все происходит? Глеб не помнит фактов, но помнит ощущения. Помнит привкус крови. Помнит… жар чужого тела. Помнит остроту зубов и головокружительную яркость разрядки… далеко не единственной за ту ночь, блять… — Она… не хотела… — мычит Викторов измученно, так и не открыв глаз. — Меня… выгнали?.. Он же помнил, блять, что был… был не один!.. — Да падажжи-падажжи! — театрально призадумывается Гриша, при этом все равно размахивая руками так, что аж ветер свистит. — А если не так обращаются? Не от укуса? Ну типа сколько было версий в кино и сериалах, в «Настоящей Крови» же аж в могиле надо было вместе ночь провести… кстати, Суки Стакхаус — сука и есть, раз никого не выбрала!.. Но это лирика. Так что если… его попили, а потом это… того… память стерли, а? Это тоже во всех книжках и фильмах есть. Они же типа волю продавливают. И сам того не осознавая… он делал все хуже и хуже. И никто, разумеется, и не думал о том, что… у каждого из троицы поочередно телефоны вибрировали просто адски. Менеджер в ярости. — Капельницы надо? — вздыхает Феня устало. — Я не хочу, чтобы он загреб тебя в рехаб, блять. А как будто бы шансов становилось все больше и больше, особенно при условии того, что они сейчас на полном серьезе обсуждают перспективу существования вампиров, блять. И она ведь уже на полном серьезе собиралась полезть за телефоном, но… — Не, — со внезапным болезненным энтузиазмом выпаливает Глеб. — Нет, блять, я норм, лучше… Я хочу кое-что сделать сегодня. Пожалуйста. Песню, блять. Я вспомнил… я хотел что-то про огонь. Огонь, блять. На сегодняшнем концерте он будет сиять. *** Этим вечером Катерина притащила ее в английский паб. Такой вычурный, чопорный, выполненный прям вот под старину. Петрова часто любила ходить по разным заведениям, разумеется, выбирая исключительно самые дорогие — это касалось и баров, и клубов, и ресторанов. Вампиры спокойно могли питаться человеческой едой — та даже временно совсем слегка притупляла жажду. Как если сильно голодный человек попробует перебить это чувство каким-нибудь сладеньким кофе. Лу не понимала одного — какого черта они с Катей не в центре?.. Катерина не меняла своего реального имени. Ее обратили ещё в средние века. Она была простой деревенской девушкой, не из знатного рода, поэтому впоследствии не меняла ни имя, ни фамилию. Мало ли может быть Катерин Петровых?.. А поддельные документы вампирам все же на всякий случай требовались — не все можно вывезти гипнозом. Те же перелеты на самолетах. Лу вот… По паспорту — Лукреция Вестенра… всего лишь две тысячи седьмого года рождения. Вестенра — фамилия Люси, лучшей подруги Мины, из «Дракулы» Брэма Стокера. Лу решила, что будет иронично. Плюс — по происхождению эта фамилия принадлежала то ли Ирландии, то ли Шотландии, и со своими огненно-рыжими кудрями Лу отлично вписывалась в классическое представление об ирландках. Так сказать… стереотипный типаж. Сегодня утром, когда она… отпустила Глеба, ей стало до невыносимого душно в собственной квартире. Простыни, одеяло и наволочки прописались его присохшей кровью и хрустели из-за того, что та свернулась. Лу остервенело сдирала с кровати постельное белье… вдруг поймав себя на том, что трется о кровавые пятна щекой, вдыхая их аромат. Омерзительно. В ее мире нет места человеку. Вот чтобы… на постоянной основе. И тогда она позвонила Кате. Смугловатая, темноволосая, такая же кудрявая, как и сама Лу, с темными глазами и такой же хитрой улыбкой. Пожалуй, если примерять на них образы современных девушек, то их даже можно было бы назвать лучшими подружками. Катерина очень лихо ориентировалась в современном мире. Да, по стилю одежды застряла где-то в десятых, но не Лу, любительнице бархата, кружева и жабо, ее винить. Зато вот соцсети были коньком Петровой. Инстаграм, тик-ток, ВК, телеграм… она постигла все. Разве что MAX заставлял остерегаться даже настоящих вампирш… И вот они здесь. Недалеко от метро Сокол располагалось одно из заведений сетки «Harat’s Pub» с панорамными окнами, и… Лукреция все равно не понимала. — Какого черта, Кать? — хмурит свои густые темные бровки она. — Я думала, мы не пересекаем Третье кольцо. А желательно — даже Садовое… А забрались-то далековато от дома. От центра. — О-о-о, ну перестань, — капризно протягивает Катерина. — Где твой дух авантюризма, малышка Лу? Не заставляй меня разочаровываться и в тебе, крошка. Ведь за свою бесконечную вечность Петрова успела сменить многих подруг… и любовников, в том числе. Поговаривали, что их с Князем связывала давняя история, благодаря которой Катерина старалась не появляться при дворе, хотя имела для этого все возможности. Она старалась строить из себя бессердечную стерву, хотя у нее это самое сердце все равно имелось. Иначе и не потянулась бы к Лукреции. Людмиле, да. И пока Петрова наманикюренным пальчиком указывает подошедшему официанту на первую попавшуюся позицию в меню, не забыв с помощью внушения убедить его в том, что они якобы все оплатили сразу, а, кроме того, будут чертовски благодарны, если он хотя бы немного порежет свой пальчик им в напитки, Лукреция оказывалась втянута в очередной гениальный план, сама того даже не подозревая. — Тебе надо развеяться, крошка, — мурлычет Петрова, положив голову на сцепленные в замок руки и расплываясь в самой сладкой улыбке. И так, как будто бы все не было продумано заранее, интересуется: — Что думаешь о рок-концертах, дорогая? Ведь они как раз удачно и, конечно, абсолютно случайно оказались рядом с «VK Stadium» — одной из самых роскошных московских площадок для концертов, которые вполне могли бы удовлетворить потребностям двух вампирш, одной из которых как раз стало очень скучно. — Давай я лучше спрошу… — усмехается Лу одним уголком губ. — Что о них думают Демьян и Степан, а?.. Этих двоих Катерина и обратила. Они были родными братьями и несли свою больную любовь к ней через века. Стали вампирами совсем чуть-чуть пораньше самой Лу — ее жизнь прервалась в восьмидесятых годах девятнадцатого века, их же — в шестидесятых. А выглядели и Лу, и Катя на свои истинные человеческие года — больше семнадцати обеим и не дашь. Невесты на выданье были же. — Ладно, если серьезно, то у рокеров я не была… м-м, пожалуй, с девяностых. Ходила на один из последних концертов Кобейна. Бывала на рейве недавно, например. Князь Николай очень услужливо прикрывал ее очаровательную пятую точку от Венедикта, в последней раз замеченного в Германии, и, ну… после возвращения в Москву Лукреция разгулялась. Посетила какую-то малышку с красивым именем Евлалия. Ее концерт, да. Тогда ещё подумала, что та точно ебется с обоими мужиками, с которыми пела одну из своих песен… как там было? «Снег растаял на плечам новой шубы норковой?». Концерты — это хорошо. Это — заведенная толпа малолеток, в крови которых плещется много алкоголя. Такое они с Катей себе зачастую позволяли. На наркоту имелось табу, но учитывая, что вчера Лукреция его грязно нарушила… Она едва заметно передергивает плечами. Нервы немного… сдавали. И Лу все списывала на эффект от крови с эйфоретиками, которой она наслаждалась всю ночь. Потому сегодня Лукреция, неспособная стереть память самой себе, была готова на новые подвиги. Вновь кожаные штаны, но блузка в этот раз из бордового бархата, плотно прилегающая к телу с глубоким декольте. Рыжик волосы Лу заколола в замысловатую викторианскую прическу, дополнив образ крохотной черной бархатной шляпкой с торчащими темными перьями из той же эпохи. Совсем не похоже на… целевую рок-концертов. Но… — Что вообще заставило тебя… обратить братишек Салтыковых, а? — вдруг интересуется она. Лу никогда раньше не спрашивала об этом Катерину. — О, это сложно объяснить, — мурлычет Катерина в ответ. — Знаешь… это так странно. Вот вроде вокруг тебя миллионы людей, да? Они рожают своих детей, сами умирают, а потом их дети рожают своих, но это все… просто мелочи. Случайные прохожие. Но все меняется, когда встречаешь… тех самых. Для Катерины это были именно двое. Она не смогла выбрать между нежным ласковым Степаном и саркастичным, но очень чувственным Демьяном. «Любить двоих — это нормально», — эта фраза стала девизом Катерины, что, впрочем, было весьма иронично, ведь… по итогу официально она не осталась ни с тем, ни с другим. Кошка, гуляющая сама по себе — именно такой была Катерина. — Это сложно объяснить, пока не почувствуешь, — продолжает Петрова лукаво. — Ты ни с чем не спутаешь это знание, когда поймешь, что это… тот самый. Тот, кому хочется подарить эту вечность. А главное, тот, кому хочется ее… подарить. Она не спрашивала разрешения Князя. По сути, Катерина официально нарушила все законы вампирского сообщества, когда обратила сразу двоих, но она смогла, как и всегда, сбежать от проблем. Ее талант выживать был абсолютно исключительным, и даже сейчас, когда они жили в одном городе, братья Салтыковы не могли найти свою самую главную страсть. Современные города такие огромные. Катерина была влюблена в Москву всей своей темной душой. И сейчас ее губы растягиваются в еще более широкой улыбке, когда она понимает, что… вопрос был задан не просто так. Однако прямо требовать ответов было совершенно не в стиле этой чертовки, да и она знала, что Лукреция все равно их не даст, а потому сейчас Катерина смеется, бросая: — Кто знает, может, сегодня ты сможешь найти того самого? Я ведь абсолютно случайно приобрела нам два билета в ВИП-зону, максимально близко к сцене… Официально они бы обошлись в пятьдесят тысяч рублей, но Катерина, обретя внушение, давно перестала считать деньги. — Я мечу не меньше, чем на гримерку солиста, сама понимаешь, — смеется Петрова. — Там такой хорошенький мальчик, ты бы видела… — Ой, ну тогда я всегда «за», ты же меня знаешь, — слышится в ответ озорное хихиканье Лукреции. — Я так люблю хорошеньких мальчиков на сцене… Это было правдой. С Петровой они прошлись по всем циркам еще столетие назад, застали даже настоящие фрик-шоу… да, они дружили давно. Еще был Виаго, просто очаровательно харизматичный немец с египетскими корнями и квартирой в старом фонде на Остоженке, в которой он бывал исключительно наездами раз в какое-то время, но Лу всегда подгадывала момент. И она просто обожала его чудесный акцент. А ещё… у них всегда бывало много проникновенных философских бесед на чашечкой крови. Лу знала, что Виаго пережил много болезненных моментов, и ее искренне восхищало то, как он… справился. Она была общительной вампиршей, иначе бы сама вечность ей осточертела ещё сильнее, чем есть. И… в конце концов, что ещё можем помочь ей избавиться от горькой меланхолии, отдающей гнилью на кончике языка, как не поход на молодежный концерт со старой подругой? Лу умела быть восторженной в моменте. Вчерашняя ночь тоже это доказала. И, блять… ей необходимо прочистить голову. И сейчас, зная чуткую натуру Катерины, она игриво тянет: — Ты настолько решила, что они — те самые, что сейчас они на луну воют от того, как сильно жаждут тебя найти, а? И подмигивает. Любовь. Могла ли Лукреция в нее вообще верить? Венедикт ее явно не от любви обратил. Он бы, блять, ее мнением поинтересовался хотя бы. А так… он даже ее не знал толком. Игрался с ней, как она со своим песиком Людовиком, даря информацию дозированно. Только о девственности озаботился, да. Чтоб не страдала потом малышка в вечности, полной физической боли. Только вот… О душевной совсем не подумал. — Мне должно стать стыдно? — деланно вздыхает Катерина, как будто бы искренне оскорбленная тем, что ее вообще попытались в подобном упрекнуть. — Или мне должно быть их жаль? В конце концов, я подарила им вечность! Подумаешь, что вечность, полную постоянных братских ссор, одиночества и ненависти. Она выдернула обоих из их прежней жизни богатых аристократов, а потом бросила, вынуждая учиться выживать самостоятельно, и до сих пор, много лет спустя, не испытала из-за этого ни капли мук совести. — Хотя могла просто убить, — фыркает Петрова. — Они ждали, что я стану прекрасной женой кого-то из них, хозяйкой очага и все такое. Они ждали, что смогут меня приручить. Но разве в этом вообще заключается любовь, м? Она редко могла позволить себе возможность быть с кем-то настолько открытой, как с Лукрецией. Но именно с ней Петрова могла говорить о вещах, о которых в своей не-жизни не могла говорить ни с кем. Да и… что уж греха таить, ненавязчиво прощупывала почту. Больно странным показалось поведение подруги в сей момент. — Я считаю, что партнеры в любви должны сходиться в желаниях. Или… один из них должен быть способен подчиниться желаниям второго. Знаешь, я тоже очень люблю хорошеньких мальчиков, особенно когда они… Как сейчас говорят, каблуки? — И задорно смеется, когда чувствует тонкий запах крови от идущего к ним официанта: — Оу, а вот и наш заказ!.. Лу и сама маленьким веснушчатым носиком в его сторону ведет, абсолютно поддельно улыбаясь, потому что… Ну не так эта кровь ощущалась. Не как у… Глеба, блять. Она этот же носик аж невольно морщит от чужого запаха, и… не может ведь отрицать, что совсем не в наркотиках в крови вчерашнего торчка было дело. Дело было… в нем. Но все равно сейчас Вестенра по-актерски облизывает губы — поочередно верхнюю и нижнюю, глядя на классический ирландский эль, что специально ради них разбодяжили кровью. У официанта, кстати, в районе запястья сквозь рубашку алое пятно проступило… И сейчас… Лукреция все с той же задорной улыбкой, с неискренним смехом кружками с Катериной чокается. Хмель не мог взять их полноценно, чтобы опьянеть, надо выпить не меньше седого стеллажа ликеро-водочного магазина, но… чисто язык прижечь газиками в пиве — нормально. А сама Лу… думает. Вчера ее явно объял настоящий дурман. Вот начиная с того момента, как нашла этого котенка-Чмоню на заброшке. Один там лежал, выл… а потом смотрел на нее с абсолютно дьявольским обожанием, когда лизал ей между ног, блять. И все это неправильно, все это — романтический флер современной реальности, не то, нет… Или в том Лукреция себя лишь убеждала. — Ну так, — продолжает она аж светиться… но не тем пламенем, что познал вчера Глеб, а… именно тусклым искусственным светом. — Давай допьем и… пойдем поедим нормально?.. — Ох, надеюсь, мое предчувствие на кучу пьяных и готовых на все юнцов оправдается, — смеется Катерина в ответ. — Мы ведь идем на «Три дня дождя»… По-моему, звучит достаточно драматично для молодежи, да? *** ВИП-вход мало чем отличался от… обычных привилегий Лу и Кати. Они всегда посещали лишь лучшие места — пафос и гламур были их перманентными спутниками… вместо назойливых мужчин. Лукреция страдала от своего создателя, Катерина — от собственных чад. И эта эфемерная свобода от ответственности и любых обязательств перед вечностью, теми, кто ее даровал, и кому ее даровали… была такой вкусной. Почти как сама кровь. Вот только красавиц, одетых явно не про времени года, даже не досматривают — металлоискатели были обязательны для всех, но только не для двух очаровательных вампирш с даром внушения. Они, так и держась за руки и смеясь, как пьяные, но бесконечно счастливые, вваливаются на концертную площадку через отдельный вход, минуют ненужный гардероб, проходят вдоль всех этих черных стен с неоновыми полосами… попадая в саму випку на втором этаже. Прямо под ними на танцполе толпились молодые девчонки, реже — парни, почти все были в мерче группы «Три Дня Дождя»… — Его песни помогают мне справляться с болью, — улавливается голосок какой-то молоденькой девчонки. — Когда я сама не могу найти слов… я просто говорю, что чувствую себя как в его песнях. — Он тако-о-ой секси, — тянет другая фанатка в противоположном углу. — Это просто пиздец. Как думаешь, если ему организовать хороший горловой, он исправится ради меня? Лу брезгливо кривится. Она совсем не была ханжой — прошлая ночь, блять, доказывала это с лихвой. Но она не любила… простую объективизацию без контекста. Неужели всегда обязательно смотреть на обертку и никогда не пытаться распробовать начинку. А вот слова первой девушки… заинтересовали ее куда больше. Танцпол был битком, а на втором этаже люди, занявшие соседние столики, уже казались подпитыми — у бара тоже толпились желающие выпить. Ещё бы — для человечишек простоять на морозе не один час в ожидании открытия дверей… это не хило. Вампирш-то запустили ровно за пять минут до начала самого концерта. На разогреве никого не было, а в клубе просто играл какой-то биточек. Лу потягивала свою водку с редбуллом, словно обычную газировку, через трубочку и осматривалась по сторонам. В основном, конечно, здесь была прям молодежь. У многих девчонок были не самые ровные толстые черные стрелки, как у «альтушек», а у некоторых еще и винные губы — совсем как у «винишко-тян» из семнадцатого года. Помимо грязного макияжа, они любили цветные волосы. Лу уже почти все цвета радуги собрала. Попадались и маменькины цветочки, русые, натуральные до невозможного, горе-отличницы, которых еле отпустили, не слушая репертуар группы… Лу вот тоже не слышала. И тут… толпа начинает скандировать: — Глеб! Глеб! Глеб! Ее… аж промораживает. Лукреция вздрагивает, но… лицо перед Катериной старается держать. Ведь… черт, Глебов же много может быть? Тот, который Фараон, вроде тоже Глеб. Это нормальное явление. Тезки там всякие. Но… Взгляд цепляется на толстовку одной прошедшей мимо девочки. И если на груди, в районе сердца, у нее просто был вышит логотип группы, то сзади, на спине. Это был он. Это абсолютно точно были его черты. Белым контуром на спине толстовки был выведен силуэт парня с сигаретой. И Лу не идиотка, блять, она тут не в тест Роршаха играет, это… Это он!.. И словно в подтверждение… большая штора, загораживающая сцену на момент разогрева… с шумом опадает, а на сцене… обнаруживаются музыканты. И среди них… Глеб. Сегодня все должно было идти по плану, тщательно выверенному менеджером до последней минуты. Глеб был из тех артистов, которых жизненно необходимо было брать под контроль, но сегодня покорный депрессивный пуделек вдруг превратился в редкостного засранца, который не собирался слушать, когда ему помогают. Он проебался со всеми дорогущими митками. Согласился только на пару фоток, а с остальными несчастными девочками пришлось разбираться Грише, пока Слэм рвал и метал. Но Глеб его не слышал. Глеб мыслями явно был не на своем одном из самых крупных концертов за последнее время, время, когда он полностью ушел в свою текущую менталку и зависимости. Убедить хозяев «VK Stadium» взять к себе артиста, который успел очень сильно посрамить свою репутацию, было сложно, но они согласились, когда увидели бешено растущие продажи, а в итоге — абсолютный солд-аут. Но Глебу… Глебу было не до того, блять. Он смотрел на этих девочек на митке, пытаясь с помощью чужих образов восстановить тот самый, но у него не получалось. Они все были… обычными. Обычными, скучными, плоскими, в них не было огня. Так, максимум скучных искорок. Это было не то, не то, блять, все не то!.. Кстати, саундчек он тоже проебал. Гриша, путаясь в своих длинных ногах, носился по всему зданию, пытаясь найти господина солиста, а Феня грозилась, что отъебашит его ногами. Глеб нашелся случайно — нюхал, блять. Никто не понял, когда он успел протащить с собой порошка аж на несколько жирных дорог, но потом вмазанного Глеба прятали от менеджера до самого концерта. Проебанный саундчек грозил перерасти в новую волну мемов про «Ты разочаровалась в моем вокале?», но Глебу было глубоко поебать. Ведь даже сейчас, блять, все его мысли были заняты только фантомным образом, который словно стерли из головы. И он пытался, блять. В этом своем стихийно вспыхнувшем ошизении он пытался уцепиться за воспоминания, которых его пытались лишить. И потому… Те, кто стоят подальше, видят это не сразу, а вот первые ряды — с лихвой. И они аж затихают испуганно, когда разглядывают на серой толстовке уже потемневшие кровавые разводы. Это ведь… была та самая толстовка. Они с Гришей чуть не подрались, когда Глеб ее все-таки надел. — Ты посмотри, — мурлычет Катерина рядом с Лукрецией. — Он что, уже помеченный? Как жа-а-аль, а я ведь хотела… Но шоу должно начинаться, да? И даже здесь Глеб в рот выебал обычный треклист. Он не знал, на что рассчитывал вообще, но первой начал играть «Я и одиночество». Гриша маячит остальным парням, чтобы перестраивались, и никто уже, в сущности, и не удивляется, а Викторов уже затягивает хриплое: — Дыши со мной в унисон ещё, ещё и ещё Потратим весь кислород, пока мы с тобой не в ноль Если верить шизотеории Гриши, то вампиры дышать не должны. Типа… зачем мертвому телу вообще воздух? Но Глеб готов был поклясться, что этой ночью… они буквально дышали друг другом, блять. Дышали… в унисон. — Дыши со мной в унисон ещё, ещё и ещё Мне похуй, если уйдешь, мне похуй это любовь Не, не любовь. Но он просто… не мог, блять!.. Ебанные навязчивые идеи были его спутниками на протяжении всей жизни, и она сейчас стала одной из главных. Узнать, кто она. И просто… молиться, блять, чтобы пустила обратно. Сука, да он бы ноги целовал, чтобы просто… почувствовать себя снова живым. Ему похуй, что его прогнали. Он готов, блять, заново заслужить прощение! — Я помню всё от и до: твой ёбаный коридор Твой силуэт надо мной, внутри меня кровь и вино Твой новый и резкий парфюм я позабуду к утру И снова ни там и ни тут Гриша аж воздухом давится, когда слышит строчки про кровь. И взбудораженный Глеб, даже не осознающий, какую опасную игру сейчас вел, еще ведь не сказал, что, очевидно, в ту ночь он тоже… пил кровь. Она смогла стереть из его дурной головы факты, но она не смогла стереть из нее ощущения, самые яркие, что Глеб испытывал в этой ебанной жизни. И вот тогда… кульминация, блять. — Внутри меня снова пусто — идеальное чувство Я не помню твоё имя, то, о чём меня ты просила Я думал, ты останешься хотя б ещё на полчаса В конце концов остались лишь я и одиночество А голос-то в итоге аж срывается. Глеб хрипит, затирая про свое одиночество, которое в жизни не ощущал так ярко, даже не зная, что его сейчас… чертовски, блять, хорошо слышат. Это совпадение было самым блядским в ее не-жизни. От того же Венедикта так филигранно бегала по континентам, что ни разу, сука, намеренно в одной стране не оказались. А тут… Москва — город большой. Один из самых крупных в мире вообще-то. Особенно в сравнении с городами прошлого и теми древними временами, когда даже столица не выходила за рамки Кремля. И надо же было… было оказаться в одном месте именно со своим вчерашним найденышем. Лу, сидящая за столиком вместе с Катериной, аж челюсти сжимает и… не понимает, что ровно так же сжимает и стакан с каким-то коктейлем, что они успели взять у бара. Хрупкий пластик уничтожен, а выпивка растекается по ладони и столу… — Он мой, — вдруг низко, утробно рычит обычно сладкоголосая Лукреция, прекрасно зная, что подруга услышит ее даже через гул толпы, визги фанаток и ебашащие колонки так, что ребра ходуном ходили. — Остальных забирай. Очевидно, конечно, песня не была написана специально для нее и все такое — с их встречи прошло меньше суток. Он бы… не успел так подготовиться. Да и… она стерла ему память! Но то, как каждая строка ложилась на их, блять, ситуацию… Глеба на сцене аж заносит. Он ходит с микрофоном из стороны в сторону, крутится, слегка пошатываясь, и некоторые строки аж… орет. Была ли так не права Лу, когда с утра подумала, что оставит его… ни с чем?.. Должно быть, у него внутри не просто не укладывалось то, что ему отшибло память — судя по всему, это состояние было для него весьма типичным, а прям… дыра осталась? Редко у людей такое бывало. Обычно с гипнозом все проходило гладко, но… А не могла ли, блять, Лу сама ненамеренно… надавить слишком слабо?.. Не могла ли она… сама не желая его отпускать одного такого несчастного в эту страшную жизнь, просто… не сломить его собственную волю? А говорят ещё, что у наркоманов ее нет. Смешно. В голове щелкает деталь да деталью, заставляя судорожно придумывать безумный план, в который… разумеется, пункт про «просто уйти прямо сейчас» даже не входил. Нет, блять, Лу серьезно невольно продумывает, как могла бы привлечь его внимание или вовсе выйти на сцену и Глеба с нее за шкирку стащить. Увести с собой и… Нет. Целой толпе она гипноз не организует. Ради Дьявола, Лу, блять! О чем ты думаешь?! — Тво-о-ой? — смеется Катерина и даже голову запрокидывает. — Так вот к чему были все эти вопросы сегодня, подруга? Неужели мальчик-торчок — это твой тот самый, а? И, нс самом деле, ей даже не требуется ответ — Петрова и без того прекрасно видит все по глазам, по взгляду, по аж сведенным судорогой пальцам. И, несмотря на то, что она смеялась, Катерина ведь… понимала. Сейчас, как никогда, она узнавала в Лукреции… себя. Благородную барышню, впервые прибывшую в поместье семьи Салтыковых и знакомящуюся с молодыми наследниками графа… А стащить Глеба за шкирку со сцены готова была не только Лукреция. За кулисами рвал и метал менеджер, потому что после нескольких пьяных перфомансов он уже прекрасно понимал, что Викторов под чем-то, но Феня старалась убедить, что все хорошо, хотя сама нихуя в это не верила. Не нужно было быть суперпсихиатром, чтобы понимать, что у Глеба едет крыша. А сейчас, очевидно, он и сам… искренне поверил в существование своей вампирши? Укус на бедре продолжает ныть, но эта боль ощущалась такой сладкой, такой… необходимой. Она была самым ярким напоминанием о том, что это все было реальным. Что он, блять, не ебанулся совсем. И сейчас Глеб рассеянно мажет взглядом по собравшейся толпе, но свет софитов слепит, заставляя лица слиться в один безликий поток… Он ведь даже не знает, блять, что смотреть ему нужно совсем не туда. А следующая песня — еще хлеще. Это был ебанный переиначенный кавер. Из оригинала Глеб оставил только припев, и вот песенка из нулевых превратилась в ебанную исповедь сталкера, которым он сейчас сам себя и ощущал. — Ты не знаешь меня даже по имени Но я снова у тебя за спиной Это звучало с такой… подъебкой, на самом деле. Катерина за столиком с лукавой улыбкой оборачивается к Лукреции, тоже подметив это. — Смотри, как надрывается, — воркует Петрова. — Мальчик совсем обезумел, да? И хватило ему для этого всего одной встречи. Встречи, которой он даже не должен был помнить. Но сейчас, пока микрофон в его руках ходуном ходит, Глеб… помнит, блять, как сам дрожал сегодня ночью от переизбытка самых ярких чувств. Как… разрешения спрашивал, блять… — Ты задела всё живое внутри меня И одна шагаешь снова домой А он бы, блять, остался. Он бы… он бы ни за что не ушел, блять! Потому что Глеб точно не сделал бы этого по доброй воле. Нет, его заставили, блять, и он не понимал, зачем. Не понимал, нахуя. Но… — Где ты захотела спрятаться? Следы твои не останутся Дождись, милая, всё кончится Дожди видят, как охочусь я А если допустить, что он действительно имел дело с вампиршей… кто, блять, из них стал более ебнутым охотником в итоге, а? Потому что это Глеб надел ебнутую окровавленную толстовку, потому что это он категорически запретил хоть как-то обрабатывать свой укус, потому что это ему сейчас надо думать о карьере, а думает он только о шелке чужих волос. Почему, блять… почему он не может вспомнить лица?.. Почему ебучая память не может это превозмочь?.. — Где ты? Я бегу за тобою Разрываюсь с мечтою Растворяюсь в ночи Не молчи, не молчи Вместе не встречать нам рассветы В два конца, в две планеты Вдаль уносишься ты, ты Где ты? Вампиры ведь боятся солнца, да? Иронично, сука. А фанаты, блять, потом разберут этот перфоманс на эдиты, потому что, пока душа рвалась, из Глеба так и перло вот это вот… надрывное, совершенно театральное блядство. Оно было в движениях рук, в теле, в наклоне головы, в голосе, который периодически срывался едва ли не на стон. Привлекал свою хищницу, а? — Я сделал бы тело себе из твоего запаха Я двери сносил бы с петель, чтоб ты заплакала Я продал бы душу, затем отнял обратно Чтоб ты любила меня неадекватного Вот уж точно — неадекватного. Потому что к концу Глеб буквально воет, напрочь срывая глотку. Осталось, блять, еще кровью начать кашлять, но в итоге просто… к электронке тянется, когда песня заканчивается. Лу реально дергается. Она вся — натянутый нерв, насильно сжатая пружина, которая готова разжаться от любого неаккуратного маневра. Вопреки многим стереотипам, левитация была вампирам неподвластна, но… прыгать они умели явно лучше людей. И вот их отделял один блядский прыжок с балкона на сцену… — Я не говорила, что он — тот самый, — напряженно возражает Лукреция подруге. — Я просто сказала, что он… Мой и все. Он не мог ничего помнить. По крайней мере, не должен, блять. Это — первая осечка за всю вампирско-гипнотическую карьеру Вестенры. Она отлично знала другие языки — говорила на родном русском, на французском, английском, итальянском, немного немецком, и… все людишки всегда были понятливы, блять. На любом языке, любым подбором слов… они никогда не могли противостоять ее гипнозу. Лу не верит в сказки. Давно уже. Возможно, с того самого момента, как ее обратили, желая видеть ручной обезьянкой. И в любовь она тоже не верит — больше, чем за сто лет, не видела ни единого подтверждения. Даже у Катерины с ее Салтыковыми… ну, Лу, по старинке, блять, не верила, что можно самой сбежать от тех, кого обратила. Разве это любовь? А она… она… Она не сбежала. Она выгнала. Но и это не любовь нихуя. Она не знает этого парня. Вся информация о нем, что была у нее до этого момента, это имя и знание, что он — чертов наркоман. Теперь вон… еще знает, что маленький умеет петь. И делает это отчаянно и надрывно. Так, что у малолеток в зале сердца рвутся. И глотки, учитывая, как они орут строки его песен. Лу знала и то, что кто-нибудь из них была бы не прочь порвать с ним и что-то другое… и внезапно ее это злило. Нет. Это все ее мнительность. Песни эти существовали задолго до их вчерашней встречи, поэтому далеко необязательно, что сейчас Глеб, исполняя их, думает о Лу. Но… эта толстовка… Лукреция все еще даже отсюда, из вип-сектора, чувствует запах его крови. И ее всю заново будоражит, в ней животные инстинкты кипят, заставляя одновременно воспоминать его вкус и… то, как хорошо он ее трахал. Нежно и грубо одновременно. Он подчинялся ей от и до, и это… было самое восхитительное чувство, которое Лу когда-либо испытывала. А Глеб на сцене пел все надрывнее, кричал буквально, но и пошатывался все сильнее. И это… рождало в Лу то, о чем она забыла с самой своей смерти. Искренне… беспокойство. А его, блять, чувствовали все. Все, блять, оглядываются на Гришу, который со страху явно готов был поседеть. Даже у обычно пробивной Фени неожиданно опустились руки, пока Слэм рядом с ней на полном серьезе искал, в какой рехаб будет обратиться лучше всего. Тут уже даже привыкшему ко всякому менеджеру было бы сложно выкрутиться, блять. Сорвать концерт в «VK Stadium» было равносильно тому, чтобы попасть в пожизненный черный список одной из самых разъебных московских площадок. Их сюда больше не пустят ни за какие деньги. Они понесут лютые убытки — Слэму стоило больших трудов организовать сегодняшний концерт, а на следующий… к ним просто никто не придет, блять! Господин менеджер был в искреннем ужасе, пока господин солист в рот ебал всех и вся. — А теперь — еще одна песня! — голосит он в микрофон. — Я ее, кстати, сегодня, блять, написал. Сегодня ночью настигло такое, блять, вдохновение… Че, споем? Он же написал, блять. Серьезно, на коленке, на ходу сочиняя мелодию. И слышали ее только Гриша и Феня, и то — подыграть бы сходу вряд ли смогли бы. Но Глебу и поебать. У него в руках все еще своя гитара, и он начинает играть, затягивая: — Огромный дом, в нём очень много самых преданных друзей Он правда… дом помнит. То есть, хату. Большую такую. Конечно, он же очухался, блять, на Арбате!.. Но спроси его номер или этаж, он бы ни за что не вспомнил. А «преданных» здесь используется далеко не в смысле верности. Но про друзей… Он точно помнит что-то про друзей. Они говорили с ней про друзей!.. — Порой им всё дозволено в этой кромешной темноте Он готов поклясться, что они… трахались, блять. Это не было бредом воспаленного мозга, они точно занимались сексом. И это было слишком хорошо. Это вот именно было… «все дозволено», блять. Он и сам… многое позволял… Глеб едва ли не воет про то, как искренно влюблен в то, что они сотворили вместе, как не думает в этой жизни ни о чем. А потом… это — чистая ассоциация. То, что не выходило из его головы. И даже сейчас, когда он поет, он опять думает об этой огненно-рыжей девушке, и… А она бы поняла, а? Ну… если бы слышала? — Издалека виден пожар, мы сжигаем нас дотла Собирайте хоровод, наш создатель к нам идёт Выше неба наш костёр, наши наряды ярче всего Принимайте этот дар, этот дом построил я В песне, даже с одной только гитарой и надрывным вокалом, настойчиво звучало что-то сектантское. Что-то такое… антибожественное, блять. Про Бога… тоже говорили?.. Выбитый на щеке рядом со знаком анархии крест начал нестерпимо зудеть, и… Вот уж точно, ну, про сжигать все дотла. Всего себя в эту песню вложил, и… Новая жирная капля крови капает на многострадальную толстовку. Он не понимает, что опять кровь из носа пошла. Не понимает, что плывет все вокруг не потому, что его корежит на сцене, как ебнутого, а потому, что голова кружится. Он просто… вываливает все, что было внутри. Про свой огонь. — Кажется, совсем обдолбался, — цокает языком Катерина. — Смотри, ему прямо плохо. И не поймешь, как хуже — физически или душевно. — Я был слепой, они всё знают: в доме множество ушей И жил мечтой, что мы протянем ещё тысячу ночей А ведь Глеб… хотел. Тысячу ночей. Тысячу тысяч ночей! Это была… самая настоящая мечта, блять! — И я не смог себя сдержать и раскрыл мечту, вот так Поджигая всё вокруг, до свиданья, милый друг! И каждая строчка — это вот такая… совершенно нездоровая искренность. И новая подъебка про друзей, блять. Глеб и сам бы не смог объяснить, почему это его так сильно зацепило, но… понимает госпожа Петрова. И сейчас она улыбается еще шире, понимая: — Ты для него осталась Лукрецией, да? Ей же невдомек было, что Глеб… вообще ничего не помнил. Для нее это был просто несчастный обдолбанный мальчик, который выл в микрофон о своей боли, ничего более. А он все хрипит, надрывается, страдает, блять, и в итоге на финальной, самой протяжной ноте… Тоненькие ножки подкашиваются. Викторов падает в обморок, явно сильно ударившись головой. В зале испуганно визжат девчонки. Парни из группы пытаются его утащить, в панике все даже забывают о том, чтобы закрыть сцену… Фанатки визжат от испуга. Лу уверена, что практически каждая из них сейчас только и мечтает о том, чтобы вырваться к нему, к своему кумиру, и сыграть в спасательницу. Спасительницу. Рыдать на коленях около него, умолять очнуться, вернуться к ним… А сама Лукреция снова рычит. С ее губ срывается такой воистину волчий рык, словно она огрызнулась, и она даже зубами клацает. Совсем как… вчера около самого его лица. — Чертов придурок, блять, зачем ты… — лепечет она себе под нос, когда… Все же подрывается на ноги. Перфоманс с раскрытием факта существования вампиров она все же оставляет лишь в мыслях — вполне себе по-человечески бежит по ступенькам вниз, к танцполу, продирается, блять, сквозь толпу, отнюдь не чураясь вот здесь применять свою сверхъестественную силу. Расталкивает малолеток, что вообще-то физически были ей ровесницами, но на деле между их менталитетом зияла огромная пропасть. Но и барышни девятнадцатого века не носились так с торчками, блять! Они испуганно ахали и падали в обмороки от перетянутых корсетов, но точно… Не неслись со всех ног за абсолютно потерянными людьми. Сегодня он, блять, песню написал. Между людьми и сценой ещё присутствует ограждение — наверняка для того, чтобы, стоя прямо под артистом, фанатки не хватали их за члены и не сдирали штаны в сумасшедших припадках слепого обожания. Там снуют охранники, они, разумеется, не собираются никакую Лу никуда пускать, но… Здесь она даже гипноз не применяет. Просто зыркает страшно, рыкает снова, огрызаясь по-звериному, и… бугая в два раза больше нее отталкивает так, что тот неуклюже приземляется на пятую точку. А она уже на сцену одним рывком поднимается. Кажется, один из больших мониторов сбила… но что уж поделать. Здесь, разумеется, все софиты вырубили разом, освещения не было совсем, ведь занавес так быстро закрыть не могли. И надо было видеть лицо перепуганного Гриши, когда… Рядом с Глебом приземляется на колени девушка, своим видом отдающая викторианской эпохой. Шляпка эта, блять, с перьями и небольшой вуалью… а Лу ее вдруг сдирает с себя так резко, что рассыпается и ее прическа — огненные локоны теперь свободно накрывают ее плечи. Менеджер суетится рядом, но Лукреция и не думает о том, чтобы сейчас разбираться с кем-то другим. Она чувствует его кровь, и ее бесоебит с этого знатно. И тут она… нагибается к Глебу. Целует его, при этом… сразу смачно вдыхая ему в рот воздух из собственных легких, как при искусственном дыхании, из-за чего он распахивает глаза и сильно закашливается… а она облизывает уже свои губы, на которых осталась его кровь. Опять, блять, вся в синтетике. Сколько маленький вынюхал-то?.. — Не надо врача, — практически рявкает она на его менеджера. — Я разберусь. В гримерку его оттащите. И сама… Над его лицом так и зависла, и не понимая, что она, адская вампирша, сейчас с ракурса снизу… выглядит блядским ангелом в пламенном ореоле. Весь ее силуэт словно был объят этим огнем. Глеб даже жмурится, блять, потому что она сейчас кажется ослепительной в этом пламенном величии. Жар бьет по щекам, блять… а может, это его самого в лихорадочную испарину бросило, Глеб не ебал. Он просто… совсем не пугаясь того, что его обожжет… тянется к ее щеке. Трясущимися пальцами накрывает ее, ощущая тепло, и выдыхает слабое: — Нашел… А в глазах, блять, столько щенячьего обожания. На такое ни один человек способен не был бы, такое ни один человек не способен был бы… выдержать. И Глеб тоже не выдерживает. Тьма тянет его от огня в свои загребущие лапы, и он упрямится, но реально сопротивляться не может, потому что… нет сил… Его ледяная рука падает с ее щеки на пол сцены с грохотом. Грохотом, который сопровождал забиваемые в крышку гроба гвозди, блять.