Москва, где Вечность спит

На самом деле… Лу могла бы оттащить его в гримерку и сама. На ручках, как принцессу какую-то, блять. Но у его окружения возникли бы… вполне резонные вопросы — а откуда в этой юной и пафосно одетой девушке столько физических сил? Вопросов не возникло… разве что у Гриши, блять. Он то и дело пихал плечом Феню, выпученными глазами указывая на то, как рыжеволосая незнакомка носится с их Глебом. Рявкает на менеджера аж, и когда делает это… — У нее… клыки?.. — аж захлебывается воздухом несчастный Смирницкий, намертво вцепляясь в руку Морозовой. До гримерки Викторова дотаскивают другие участники группы — знали, что Гриша бы сам в обморок хлопнулся, а Серега бы в жизни к обдолбанному Глебу не прикоснулся. И наличие рядом девки выводит Слэма из себя еще хлеще — он ведь, блять, так и подумал, что все дело в этом. Глеб нашел себе очередной объект для своих пиздостраданий. И нет — с музыкальной точки зрения это отлично, может, на альбом разродится… Но явно будет делать это из рехаба. С Сереги хватит. Притащили горе-фронтмена в гримерку за подмышки и тощие ножки. На кожаный диванчик бросили, как мешок картошки, потому что обдолбыш поднасрал всем сорванным концертом, блять. У остальных-то, между прочим… есть свои жизни и цели. На которые им тоже нужны денежки. А эгоцентрик Глеб… вокруг него все только и пляшут. — Аккуратнее можно? — рычит эта рыжая бестия, аж по-собачьи обнажая клыки. — Вы живого человека несли. И теперь… она присаживается на краешек дивана рядом с ним. Гладит кончиками пальцев его лицо, как делала ещё утром… и слегка морщится, когда обводит контур тату с крестом на скуле. Она ж свести заставит. Или сама кусочек откусит. Или… Какое «или», Лукреция? Ты собралась оставить его себе? — Глеб, еб твою мать! — внезапно аж слюной плюется менеджер. — Ты, сука такая, сегодня же манатки соберешь! А я сейчас же пойду и позволю своему знакомому наркологу, который знает отличный стационар, и… — И что? — угрожающе утробно скалится Лу. — Дядя, уйди. И без тебя тошно. И пока Серега аж захлебывается своим возмущением… он вдруг взгляд Глебовой девки ловит. Такой тяжелый, недобрый… и повелительный. — Я. Сказала. Тебе. Свалить. И затем… заторможенно и совершенно осоловело Слэм кивает… действительно покидая гримерку. А Гриша, который по ощущениям сам находился на грани смерти, как минимум, из-за гипервентиляции, потому что дышал очень часто, снова тычет Феню в бок: — Ты… ты видела?.. Фене кажется, что она ебанулась. И самое главное — что весь мир вокруг, почему-то, это ошизение поддерживает. Она ведь видела клыки, которые девушка явно не планировала скрывать. Когда она рычала, было видно, что она не какая-то зарвавшаяся малолетка, а что она… знает, что она сильнее, скорее всего, вообще всех присутствующих. И то, как она развернула Слэма. Боже, да когда Глеб только начинал выдавать перфомансы, их менеджер такую броню отрастил, что его хуй сломать кто-нибудь мог! А этой… этой хватило всего одного взгляда, одного властного тона, чтобы взрослый мужик заткнулся, как какой-нибудь юнец. Самая безумная версия все еще продолжала казаться самой логичной, и это заставляло Феодору внутри себя буквально выть. Это… противоречило вообще всему, всем законам природы, но сейчас перед ними была… очевидно, мадам, искусавшая Глеба до вот таких вот вампирских следов? Вытолкнувшая его на улицу, когда надоел, подчистившая ему память… У вампиров же должен быть какой-нибудь гипноз. Или какое-нибудь дьявольское обаяние. Какое-то… влияние!.. Она не могла поверить в то, что вообще всерьез рассуждает об этом. Просто вот… само сознание противилось. Но эта загадочная незнакомка была здесь, и несмотря на клыки, которые торчали из ее рта и, как они уже выяснили, могут оставлять нифиговые такие следы, Фене не хотелось… бросаться между ними, благородно закрывая собой Глеба. Они много писали вместе. Именно тексты. И за это время Феодора готова была поклясться, что немного… разобралась, что происходит в этой бедовой голове. Черт, да сейчас она даже поняла наконец, к чему было вот это вот все… огненное! Хочется взвыть. Прямо вот раненной зверушкой. Но вместо этого Феня, ловя аж ходящую ходуном руку Гриши в свою, выдыхает почти что судный приговор: — Его закроют в рехабе. И его… не выпустят оттуда, пока… точно не промоют мозги, прикрываясь лечением. Родители и сестра точно будут не против, и… И у самой аж горло сводит невольно. Нет, наверное, именно здесь лечение было… жизненно необходимым. Но под всеми этими… двенадцатью шагами, таблетками, социальной изоляцией… будет ли это тот же самый Глеб? Глеб, которого они все любили, блять. На свою голову… — Или ему просто придет в голову… что-нибудь очень нехорошее, — продолжает Феня потерянно. — Или… можно я скажу прямо? Он ебанулся. После тебя. — Не надо тут раскидываться обвинениями, — снова огрызается Лукреция. — Я… — Эй!.. — а Гриша, не выкупая есть реальная угроза его девушке или нет, аж вперед выступает, закрывая Феню свои плечом, будто бы реально мог сделать хоть что-то… против вампирши. — …нашла его в ноль объебанным в подвале заброшенного дома в минус двадцать, — как ни в чем ни бывало, продолжает Лу, полностью игнорируя выпад парня с фиолетовыми волосами. Боже, у него же там, на сцене, и гитара в цвет волос была. — Если бы я его не забрала, он бы умер ещё прошлым вечером. Так что не надо говорить, что его поведение… это моя вина. Я так понимаю, ваш друг был ебанько ещё задолго до нашей встречи. И аж вскидывает свой маленький носик, явно довольная тем, что все же научилась пользоваться всеми этими… осовремененными матами. И все же… она отворачивается от парочки в гримерке, которым вообще-то… тоже стоит подчистить память, если они все поняли. Так много людей, знающих правду о вампирах, никому не нужно. И тем более… Лу может грозить казнью разглашение главной тайны. Николай, конечно, хоть и сученок тот ещё, но, если найти к нему подход, Князь мягкий. Не все это знали, но Лу была из… так сказать, узкого круга знающих. Но все равно стоит… перебдеть. И все равно она сейчас не спешит ничего делать с друзьями Глеба. В первую очередь… продолжает холодными пальцами гладить его лицо. — А зачем?.. — вдруг снова подает голос Гриша даже немного… робко. — Зачем ты его спасла?.. Лукреция сжимает челюсти, позволяя слишком длинным для человеческого рта клыкам привычно впиться в нижние десны. Она же, блять… не знает ответа на этот вопрос. Может, она тоже ебанутая. Подобрала с улицы, блять, облизала всего и трахнула. И бросила. — Это вас не касается, — тихо отвечает она, но потом… говорит уже увереннее: — Ни в какой рехаб его не упекут. Этот дядька — это же менеджер? Я с ним поговорю. Последнее слово даже было произнесено… с особым нажимом, ведь в него были вложены… такие же особые смыслы. Никаких клиник Лу не допустит. Она мало разбиралась в том, как работают психиатры и наркологи, но в ее времена… существовали места типа Бедлама, блять, а всем женщинам поголовно ставили истерию, если они не хотели слушаться своих мужей. В больницах над людьми издевались. И если… если вот эта девушка говорит, что и Глебу могли бы промыть мозги… Лу этого не допустит. И только сейчас она, до этого момента слишком задумчивая, понимает, что… он-то глаза уже открыл. — Я не обвиняла! — запоздало протестует Феня. — Я просто… блять, это просто… как факт, и… Она не могла осуждать. Как одна из людей, попавших под действие вируса по имени Глеб Викторов, она просто не могла осуждать. И в голове Фени вертится судорожное… Что им теперь делать, блять? Даже если получится промыть мозги Слэму, у них все еще полная площадка поклонников, которые, скорее всего, уже понесли произошедшее по социальным сетям. Такие новости разлетаются быстро, и их не пустят больше ни на одну нормальную площадку, и тогда… Тогда Феня тоже замечает. И вовремя прикусывает язык. У Глеба взгляд — совершенно ничего не осознающий, а за зрачками все еще не видно радужек. Кровь на лице потихоньку начала запекаться и, наверное, неприятно стягивать кожу. А сам он нихуя и не видел, блять. Ну… кроме нее. Сейчас Глеб знает, что это именно она. Он знает, блять, что это именно ее тело он ласкал и целовал прошедшей ночью, и что именно эти клыки оставили на нем… следы. Блять, кажется, что эти две дырки на бедре… они прямо заныли в момент, когда их глаза встретились. И у него реально дыхание перехватывает, когда он открывает рот, чтобы… сказать… И осекается. Язык тоже прикусывает. Шипит от боли, которая словно была везде и всюду, и ведь… В этот самый момент его сознание настойчиво пыталось пробить стену, которую она же искусственно возвела в его голове. Он помнил. Он все, блять, помнил. Кроме… — Имя… — судорожно шепчет Глеб. — Не помню… имя… — Лу, — напоминает она… даже слишком поспешно. — Лукреция. Помнишь? Но ты можешь называть меня Лу. А вчера такой привилегией она его, блять, не награждала даже тогда, когда он ей лизал. Для нее… все было словно проще. Лу не понимала, что сейчас так сильно волнует Феню — какое ей дело до того, что видел зал? До того, что обморок Глеба попадёт в интернет? Лу сама десятилетия жила в тенях, и… ей это нравилось. И если бы она забрала Глеба с собой, то… ну, какие могут быть проблемы? Зачем ему эта сцена? Девочке из девятнадцатого века не понять. А ведь именно ею, Люсей, блять, Лу и становится в моменте, когда снова берет лицо Глеба в свои ладони, наклоняясь к нему ближе. Не целует, но гладит скулы большими пальцами, и… — Ты попросишь своих друзей уйти? — уточняет она только у него. — Эй, да мы вообще-то… — вновь обиженно протестует Гриша, но Вестенра снова даже не дает ему договорить, продолжая: — Пока этого не сделала я. Мне нужно… остаться с тобой наедине. — Лу, — рассеянно повторяет Глеб, явно полноценно осознавая… да нихуя, блять, не осознавая полноценно, кроме прохлады ее рук. И надо было видеть, блять… объебанный, вмазанный, такой вот весь, блять, потасканный жизнью… А лежит вот, в ебнутой улыбке расплылся, когда по-кошачьи щекой об ее руку потерся, мурлыча такое совершенно обожающее: — Лу… Что-то внутри него очень хотело воспротивиться. Прямо вот… поспорить. Возможно, даже зубами клацнуть, потому что… нихуя они не были друзьями. Собственная мысль кажется непонятной и странной, но Глебу вообще сейчас многое было странным. Даже… сам факт ее присутствия здесь. Она его нашла?.. Тогда… зачем выгоняла? Или… в голове как будто бы спутанный клубок, который, блять, категорически не хочется распутывать. Он все продолжает тереться об ее ладонь, пока вторую ловит своей, чтобы накрыть и сжать. Ему-то казалось, что сильно, на деле — едва ощутимо. Глеб Викторов только что вписал себя в историю как глубоко сломанный и просто, сам по себе, больной человек. Конечно, пока он этого не осознавал, но… Вряд ли именно сейчас, когда он мог жадно смотреть на эти рыжие кудри, борясь с желанием запустить в них руку, его ебало хоть что-то. Предательски смущенная Феня в итоге вцепляется в локоть Гриши и сама выволакивает его из гримерки, плотно закрывая за собой дверь. И так вот они… остаются вдвоем. Совершенно ненормальный, но такой отчаянно нуждающийся человек, и вампирша, которая вряд ли понимала, во что вообще ввязалась, когда не дала ему замерзнуть в той заброшке. — Лу… — все как в бреду повторяет Глеб, и… мог бы, блять, аж на голову бы залез. — Я… скучал… — Как ты мог скучать, если не помнил?.. — абсолютно риторически уточняет она, усмехаясь, ведь… Прекрасно знает ответ. Гипноз так просто не перебить. Даже вампир не может перебить внушение другого вампира. Воспоминания способны вернуться лишь либо если если возвращает сам внушивший, либо если внушенный сам обращается в вампира. А тут… Либо сама Лукреция просила забыть ее не от всего сердца, блять, либо… Глеб оказался настолько шизиком, что его просто не взяло. Или… и то, и то?.. А сейчас она просто… сама на диван к нему ложится. Наваливается сверху беспардонно, и… в губы его впивается своими, блять. Какое-то время в гримерной слышно только причмокивания и два тяжелых дыхания, звучащих в унисон, потому Лу просто не давала несчастному Глебу дышать нормально. Целовала так, что воздуха не хватало. Она, блять… не могла. Она изнемогала, ее всю аж перекручивало — обычно такое могло быть только от жажды, но… кажется, ломка по человеку может быть куда хуже? — Ты дурак, — шепотом журит Глеба Лу. — Ты сколько принял… и… зачем… А сама-то… между словами успевает оставлять точечные поцелуи на его лице вообще всюду, где может и нет. Нос, бровь, чуть ли не глаз… и откуда в ней эта нежность? Этот… ласковый и искренне обеспокоенный тон?.. Почему ее сердце чувствует себя… почти живым?.. — Я скучал, потому что не помнил! — сбивчиво и совершенно бессвязно выпаливает Глеб. В моменте кажется, что он потратил на это отчаянное возражение все силы, потому что потом он просто растекается под Лукрецией совершенно расплывшейся лужицей чистого восторга и слепого обожания. — То есть… я… я помнил, но не помнил… Вот сейчас он не мог объяснить, как именно ощущался для него весь этот ебанный день. День, который показался Глебу настоящей вечностью. То есть… с момента, как они виделись в последний раз, вряд ли прошло больше суток. Блять, да конечно, не прошло! Он же очнулся утром, но… Изголодался, блять. Изнемогал, когда помнил тело, помнил ощущения, помнил… кровь, блять, много крови… но больше не помнил нихуя. Это сводило с ума, и сейчас… Ее острая коленка задевала ее же укус на бедре, и это было так сладко, что Глеб просто… Чуть ли не стонет, блять. Весь мурчит, ластится, ловя ее губы своими, лишний раз пачкая их кровью, против чего, разумеется, никто не был. Пальцы все-таки касаются рыжих кудрей, и Глеб млеет аж, блять, а еще снова настойчиво пытается подставиться под острые клыки, и… Нет, Феня все-таки была права — он ошизел. А минусы будут? Потому что сейчас… хорошо. Потому что сейчас, когда он приподнимается на трясущихся локоточках, чтобы зарыться носом ей в волосы, он чувствует себя… живым, блять. Даже вот без мании, без наркоты, а просто… Лукреция оказалась его самой настоящей манией. — Не помню… Много… — рассеянно продолжает Викторов, не осознавая, на какой вопрос отвечает, пока снова трется об нее, как большой кот, который просто пытается… оставить на своем… не-человеке как можно больше от себя. — Не выгоняй… или… не уходи… Блять, пожалуйста… И внезапно вдруг отстраняется. Во взгляде — все еще ни тени осмысленности, но при этом такая мрачная решительность, что любому нормальному человеку или тому, кто им был, стало бы жутко. Но, блять… был ли тут… хоть кто-то нормальный? — Или я… или я найду, — хрипит Викторов, воспаленный мозг которого прошибло страшным осознанием, что вот сейчас… это последняя встреча. Предсмертная галлюцинация, блять. — Я везде найду… понимаешь?.. — Ты собрался меня… — недоуменно выгибает одну бровку Лу. — Сталкерить?.. Это же так называется? Был у нее уже один сталкер. На самом деле, Лукреция, как и Катерина, просто… мастерица побегов, блять. Потому что эта кошка тоже гуляет сама по себе. Не из-за того, что тоже так решила сама, а потому, что в лапу одному конкретному вампиру даваться не хотела. Поэтому у нее было много… временных домов. Поэтому Лу была, по сути, кочевницей, вечной путешественницей, никогда и нигде не оседая и не задерживаясь надолго. Сила вампира определялась его древностью. А Венедикт… был весьма стар, блять. Но чтобы так делали люди… нет, разумеется, Лукреция знала о существовании всяких там маньяков, убийц серийных, имела об этом неплохое представление и всегда искренне поражалась их жестокости. Вампиры убивали потому, что им необходимо питаться. И то… они далеко не всегда прям… доедали. Зачастую жертв отпускали, стирая память. Кровь старались не давать, чтобы тех не расплющило, и чтобы они, не дай Дьявол, случайно не обратились. А кто-то вообще выбирал держать у себя рабов… но те даже не понимали, что рабы! Это не садизм! Погружена Лу была и в вампирскую литературу, кинематограф, даже мультфильмы смотрела… ей очень нравился образ малышки Дракулауры из «Монстр Хай», но смешила мысль из «Отеля Трансильвании», что даже между вампиром и человеком может вспыхнуть некий «дзынь!» вечной любви… Сейчас стало не смешно. — Ты мне угрожаешь?.. — снова хлопает густыми темными ресничками Лукреция. — Ты… серьезно что ли?.. Кстати о вампирской литературе… Эдвард этот обоссанный вот в «Солнце Полуночи», когда Белла не испугалась его натуры, всерьез задумался — а не отвести ли ее к доктору?.. Потому что такая реакция действительно была ненормальной. И потому… Лукреция, уперевшись руками в диван по обе стороны от головы Глеба, так над ним и нависая, закрывая от всего мира шторкой своих рыжих кудрей, задаёт… самые важный вопрос: — Маленький, ты вообще понимаешь… кто я такая?.. Обычно с Глебом в таких состояниях старались сильно не разговаривать, особенно на серьезные темы. С ним вообще, блять, в последнее время старались сильно не разговаривать, потому что… не воспринимали по-настоящему. Жалели, блять. Старались решить все за него, глупенького наркомана и алкоголика, который себя не контролирует. Хотели его спасать. А Глеб не хотел, чтобы его спасали, жалели. Это как в «Висхолдинге» — «Не надо меня спасать, мне жалко твои глаза». Он же просто жил, блять. Так, как умел. И просто хотел… Хотел, чтобы его видели. Так вот, как сейчас это делала Лукреция. Когда она говорит и ее губы размыкаются, острые клыки становятся еще более видны. Где-то на периферии сознания вспыхивает еще одно фантомное воспоминание — такой… своеобразный звук, чем-то похожий на металлический, когда она клацнула зубами в опасной близости от его носа. Откусила бы, даже не заметила. Эти клыки были достаточно весомым оружием, блять, о чем буквально кричала его нога и то, сколько крови было на бедре. Глеб, кстати, сегодня развлекался. Гриша его в душ загнал, а Викторов там долго так просидел… Содрал кровавые корочки с ран и поливал их кипятком, пока не стало совсем дурно. Чтобы воспалились. Чтобы след остался. Он больше всего на свете боялся, что исчезнут. А сейчас, когда та, кто их оставила, была рядом, то Глеб просто… Вечно трясущаяся на отходах рука мягко касается ее щеки, а потом скользит дальше, останавливаясь на шее. Он не сжимает, нет, но в этом жесте было что-то такое… отчаянно-доверительное. Личное. Чисто вот… между ними двумя. И хотя сам сейчас лезет в ее личное пространство, сам-то при этом максимально открыт. Захочет — сломает. Или… съест. Глеб был бы даже благодарен. Мысль о такой вот… запредельной близости казалась ему даже будоражащей. Глеб Викторов не умеет любить и не заслуживает быть любимым, факт. Но сейчас, рядом с девушкой, с которой он чувствовал себя живым, он, блять… старается. Он прекрасно понимает ведь, о чем именно она спрашивает, а говорит-то все равно: — Ты — Лукреция. А че? А она смешливо фыркает, качая головой. Он, блять… неисправим. Что вчера был упертым, что сегодня, и… кажется, собирается быть таким и дальше, да?.. — Ты… ты просто… ты такой… такой… И она же, блять, даже слов не находит, зная несколько языков, а ни на одном изъясниться не может. Ее просто… как это говорится?.. кроет?.. Кажется, да. Просто кроет от того, как Глеб ее трогает, как трепетно с ней говорит, как безжалостно по отношению к самому себе лезет, блять, куда не просят. Она ведь его потому утром и погнала. Понимала, что сам не уйдет. Но даже тогда… она не думала, что его упорство может перебить ее гипноз. Говорят, безумцы всех умнее? А этот экземпляр точно без тормозов, черт возьми. — Вестенра, если что, — со вздохом дополняет она, словно… смиряясь? Да, смиряясь и отлично, кристаллически просто понимая, что об этом пожалеет. — Моя фамилия. И теперь… сама снова к нему опускается. Глеб ожидаемо решает, что его сейчас поцелуют, но Лу снова лишь клацает зубами прямо около его губ и не дается. Все ради того, чтобы для начала почти невинно поцеловать линию челюсти, а вот уже потом… с самыми похабными причмокиваниями спуститься к шее. Пальцами одной руки она зарывается в в его кудряшки, все ещё плохо прочесанные, а другой так и упирается в диван, удерживая равновесие. И сейчас… черт знает, кто мечтал об этом сильнее. О блядском укусе. Подняв взгляд исподлобья, Лу видит, как Глеб прикрывает глаза, явно готовый, но она… снова клацает зубками лишь рядом с кожей и по-девичьи невинно хихикает, теперь… обводя кончиком языка его кадык. — Не здесь и не сейчас, — шепчет она, намеренно обдавая мокрую кожу дыханием. — Я понимаю, что тебе хочется, но… — на самом деле… нет. Она не понимает, как глупый человек может хотеть этого сам. — Но если я сейчас добавлю тебе кровавых пятен, вопросов ко мне у твоей команды прибавится. И у меня будут проблемы. Не хотелось бы, чтобы до Князя и совета дошло, что беглянка Венедикта… подобрала себе человека?.. И все равно, подразнив Глеба с укусом… она, и нелюбленная никем до этого, дразнит его дальше уже словами: — А теперь… я пойду домой?.. — Куда, блять!.. Очевидно, в его положении не стоило так сильно суетиться, но сама мысль о том, что она сейчас исчезнет, Глеба вводит в состояние липкого ужаса. Мгновенно, блять. Как по щелчку. И вот он, весь такой сегодня ласковый и страшно прилипчивый, аж именно физически напрягается. В этот момент он страшно неудобно изъебывается для того, чтобы буквально вжать Лукрецию в себя. Ногами обеими еще крепче к себе прижимает, а руки обе устраивает на тонкой талии, и головой к плечу прижимается, чтобы просто… Спроси Глеба сейчас, откуда взялось такое отчаянное желание удержать, он бы не ответил. Но он знал, блять, что все внутри него так страшно противилось этой мысли. Типа вот… разомкнуть руки, отпустить, смотреть, как за ней закрывается дверь. Лукреция, Лу, все еще могла заставить его забыть все, в том числе и саму себя, но… У нее не получилось. И это внушает Глебу мысль, которая преследовала его на протяжении всех маний. Мысль о том, что он особенный. Гораздо более сладкой становится мысль, что он стал… особенным? Для нее? Она ведь вернулась, они встретились снова, она не ушла!.. Невдомек же ему, блять, было, что встреча-то стала абсолютно случайной. Но эта яркая мысль расцветала в голове буйным цветом, и Глеб сам не понимает, в какой момент начинает так отчаянно-надрывно шептать: — Я помню про Арбат. И что твоя квартира высоко. И я могу не спать сутками, и я могу обойти весь Арбат. Или всю Москву. Или даже… дальше. Я найду, понимаешь? Чего бы мне не стоило, сколько бы времени не понадобилось, я просто… И аж захлебывается своими словами… и чувствами, блять. И, не зная, как выразить их, просто… зубами мочку уха и прихватывает. Чтобы в ответ получить абсолютно блядский стон. Нет. Лу не воспылала наивными домыслами о любви, потому что нечто… такое болезненное и надломленное вряд ли имело с этим нежным чувством что-то общее. Но… ей льстит, блять. Льстит то, как Глеб к ней ластится, как сжимает ее своими по-человечески немощными ручками и ножками, цепляется, как за… смысл. Любовь не всегда означает быть, ну… центром вселенной. Это что-то куда более темное, извращенное. И Лу… Раньше, будучи молодой девочкой на выданье, она о любви мечтала. О чистой, светлой и трепетной. Но сейчас ей хотелось считать, что та девочка ушла безвозвратно. И что вот этой новой вампирше, пришедшей ей на смену, не нужно вообще ничего. Только веселье. И сейчас она веселится. — Маленький, ты уже запутался в показаниях, — хихикает она. — С Арбата я тебя вытащила. И то… ты до него и не дошел. Я живу на Малой Бронной. Под самой крышей в двухэтажной квартире. Но ты… можешь не бояться. Сегодня. Я заберу тебя с собой. Ведь Лукреция отлично слышит, что где-то там, в закулисных коридорах, начинает приходить в себя дядька-менеджер. Он уже опять слюной брызжет, раздражаясь на других членов группы, и этот глупенький мальчик с фиолетовыми волосами всеми силами пытается его удержать. Для них же двоих старается, проклятый романтик. А было бы происходящее здесь… романтикой, а?.. — Пойдем, пойдем, мой хороший, — и Лу трется кончиком носа о скулу Глеба, тут же… не отказывая себе в удовольствии ее слегка лизнуть. Язык она любила распускать не меньше, чем клыки. — Отмою тебя, приголублю, накормлю, немного покусаю… может, выебу? Возможно, да. Может, даже с этого и начнем. У него собака есть — Лукреция помнит. Пока забирать ее будет… как будто «ту мач». Слишком… серьезно для их уровня отношений. Но потом… Черт, Трубецкая, сдохни уже со своей верой в сказки и уступи место Вестенре. А уходить им нужно скорее. Ведь помимо разъяренного менеджера… до фанатов тоже наконец начало доходить, что концерта, на который билеты в фанзону стоили от шести тысяч в последний месяц продаж, не будет, блять. Меж тем все происходящее настойчиво напоминало… тик-токовский мем. Ну, вот этот вот, где тебе затирают хуйню типа «Зай, ебу твою подружку, не переживай, перезвоню позже, люблю-целую», а ты такой «зай…», «не переживай…», «люблю-целую…». Вот и Глеб сейчас был таким же. Наверное, вот это «сегодня» должно было его напугать? Насторожить? Как минимум, смутить и напрячь? А ничего подобного. Ведь пока его мокрую щеку щекотал поток прохладного воздуха от того, что Лукреция поднялась, он все равно улыбался. Прямо вот так, своими искусанными и снова затянутыми подсыхающей кровью губами, потому что его совершенно ебнутая жизнь научила Глеба тому, что думать о будущем — гиблое дело. Гораздо важнее то, что ты имеешь сейчас, и он, черт возьми, был так благодарен даже за это короткое «сегодня». Но вот тело его все-таки подводит. Может, сказалось то, как красиво Викторов наебнулся, явно ударившись головой, а может, ресурсы организма были далеко не так бесконечны, как ему казалось в маниях, но стоило Глебу даже просто сесть, мир перед глазами сделал опасный кульбит, а к горлу подступила желчь. Пришлось закрывать рот рукой, чтобы не проблеваться прямо здесь. Он так и не понял, где его телефон. Скорее всего, когда Гриша и Феня не найдут их в гримерке, у Смирницкого будет истерика. Родители и сестра, когда увидят в сети громкие новостные заголовки, будут в ужасе, а его карьере, очевидно, конец. Ну, на ближайшее время точно, потому что Глеб не сможет быстро отмыться от этого пятна. Но его не парило. Совсем. Гораздо больше его интересовали сейчас ее рыжие кудри… и эти восхитительные предложения, которые Лукреция озвучила. Глеб быстро приходит к мысли, что Гриша и Феня, конечно же, погуляют с Лолой, а он — все еще самый дерьмовый хозяин на свете, но… Все равно поднимается на ноги. В моменте опасно заваливается, едва не рухнув на Лукрецию, но… для нее его хиленький человеческий вес был вообще ничтожным. И сейчас Глеб так… воодушевленно пыхтит ей в шею: — Мы вылезем… с другой стороны здания… Пока все на панике… А там… тачка моя… Выебнуться, блять, решил, маленький. — Пойдем, пойдем, — резво соглашается Лу, все так же хихикая и действительно придерживая его так легко, словно он был пушинкой. Ей было невдомек до всех… трудностей, что теперь ожидали его человеческую жизнь. Она ведь действительно забыла о подобных… формальностях ещё в своем веке. Когда ее насильно отлучили от семьи, заставив тех думать, что дочь… просто пропала без вести. А сама Люся, ставшая отныне Лу, могла наблюдать за ними лишь со стороны и… смотреть, как все родные и близкие состариваются и умирают. Это было так давно… А здесь и сейчас они с Глебом мигом прошмыгивают через коридоры к черному ходу. Лу могла бы и… свою особую скорость применить, но резонно решила, что тогда Глеба точно стошнит. Людей частенько плющило от способностей вампиров. Тачка его — бэха черная. И Лукреция-то ведь водить умеет, это был один из ее лучших навыков еще с сороковых годов прошлого века, когда она оказалась в Чикаго в момент мафиозных разборок и расцвета культуры нуара… и сейчас Вестенра тоже рвется попросить у Викторова ключи, но тот аж беззлобно огрызается, мол, повезет даму сам. Она могла бы подметить, что… реакция у него сейчас точно не лучшая, но… сама в улыбке такой лисьей расплывается от осознания, насколько ему важно перед ней покичиться, как же он крут. Ладно. Если что… всегда можно загипнотизировать ДПСника, что рискнул бы их остановить. И едва они оказываются в салоне, разумеется, не пристегиваясь, и Глеб заводит мотор… — Моей первой машиной был Триумф Родстер сорок шестого года выпуска, похожий на автомобиль Круэллы из мультика. Культовая тачка. Сгинула в перестрелке. А потом я больше не заводила себе авто, потому что слишком часто переезжала из страны в страну, и это было бы не очень удобно делать с машиной. Но я всегда любила брать в прокат. Порше разных годов, Кадиллак пятидесятых, Додж… Мерсы, бэхи, все вплоть до современных Геликов и Майбахов. Кабриолеты вообще прекрасны. Люблю их больше джипов, для дамы они слишком грузные, уж простите мне мою старомодность. Но, в общем… я перепробовала практически все. Обдолбанный Глеб, вбивая в навигаторе ее адрес, явно не до сих пор не осознавал, что рядом с ним сейчас… настоящая вампирша, повидавшая самые разные эпохи. Он даже ни разу не спросил, сколько ей лет. И вот Лу… было искренне интересно — додумается ли он сейчас… что странно для столь юной на вид девушки кататься на машине сорок шестого, блять, года выпуска, и какого черта она могла попасть в перестрелку. И вот видно же, что шестеренки в этой бедовой голове в моменте завертелись, хоть и со скрипом. Глеб категорически не был силен в точных науках, как, впрочем, и в гуманитарных, хотя и проявил неожиданный талант к изучению языков, когда они с сестрой жили в Китае. Ева очень старалась помочь непутевому младшему брату вылезти из депрессии, не зная, что потом они станут его вечными спутниками… и ох, лучше бы, блять, он всё-таки больше депрессовал, чем был в маниях или смешанках. В депрессиях Глеб хотя бы был… безобидным. И сейчас он мысленно пытается прикинуть даты. Тачка сорок шестого года выпуска сейчас явно стала страшной развалюхой, да и перестрелки перестали быть сильно распространены, ну, давненько так. В совокупности с этими шляпками, винтажными блузками и всякими финтифлюшками… — Жабо, — вдруг аж кривится, как от зубной боли, Глеб. — Блять, жабо. Ассоциативный ряд работал хорошо, подтягивая за собой ощущения не только физические, но и эмоциональные. Он рассеянно мажет взглядом по своей спутнице, выдыхая, что сегодня на ней этой приблуды нет, и в итоге невольно… взглядом-то в глубокое декольте и нырнул. И завис. Какой-то чел рядом на дороге громко засигналил, потому что Викторов только что чуть не стал причиной аварии, и он матерится, резко выкручивая руль в сторону. Въезжая обратно в поток машин, Глеб ворчит: — У девушек спрашивать возраст неприлично!.. Было ли это моментом осознания или просто… блеснул воспитанием, так сказать? Однако факт оставался фактом — то, что Лукреция питалась не обычной едой, Глеба явно ничуть не смущало, и даже… аж в жар бросило, когда он подумал о том, как близко она сейчас была… к его шее. Он чертыхается сам на себя, когда резко переходит на не самую приятную тему, чтобы успокоить не только мысли: — Меня тоже скоро подстрелят, наверное. Типа если долги не отдам. А он и не отдаст, собственно. Не с чего. Лу искренне хмурится, переводя на него недоуменный взгляд. Она-то… она вампирша, блять, а это означало некоторые привилегии — хоть кто-то хоть раз видел бедного вампира? У них есть гипноз и годы на то, чтобы заработать… или наворовать кучу денег, черт возьми. Лу уже… так давно была так далека от всех мирских проблем. — Во-первых, — все так же хмуря бровки, отвечает она. — Чтоб ты знал — мне семнадцать. Просто… очень давно. И да, я шарю за сумеречные… э-э-э, мемы, правильно? Сейчас они говорят открыто. Лу ничуть не смущает лихая манера вождения обдолбанного Глеба, потому что… ну, ей ничего не будет в случае аварии, а его она спасет ценой… любых чужих жизней, блять. И плюс ко всему… тот факт, что он явно все еще не слишком отличает грезы от реальности… играет Вестенре на руку. Она может говорить, ну, как есть, да. — Во-вторых, никакие злые люди не найдут тебя у меня, а если вдруг что… я их просто убью, — буднично пожимает плечами Лукреция. — И в-третьих… Погоди, если ты музыкант, то у тебя разве не должны быть деньги? Концерт ты сорвал, да, но абы кого такая большая площадка приглашать к себе не стала бы… Это же логично. Это Лу понимает. А ещё понимает то, что… екнуло внутри, блять, когда Глеб упомянул даже чисто гипотетическую возможность, что он… может умереть. И пусть Лу старается не подавать виду… нет, она его так просто в лапы смерти не отдаст. Не даром они с костлявой закадычные подружки уже полтора века. Но сама мысль пробрала, да. До глубины проклятой души, блять. И это заставляет так и не пристегнувшуюся Лу… подползти к Глебу ближе. Он действительно лихачит, но сейчас им пока предстоит ехать прямо по Ленинградскому проспекту и затем по Тверской, а значит… ничего страшного, если он освободит от руля одну руку?.. Руку, которую сейчас Лукреция аж обвивает своими двумя, прижимаясь щекой к его плечу, чтобы пробурчать тихое: — Не отдам. Никому. А мальчик-то поплавился, блять. У него ведь… всегда все было, правда. Классная семья. Много друзей. Некоторые даже… весьма долго его терпели, блять, хотя рекорд Серафима до сих пор никто не перебил. Но при этом всем его беспокойная душа всегда чувствовала себя одинокой и… не имеющей хоть какой-то значимости. Глеб многие свои срывы оправдывал тем, что никто не давал ему ощущения нужности, хотя по сетям до сих пор летал отрывок эфира, где он едва ли не истерил, что проведет Новый год один, в комментах ему спамил Серафим, зазывая хоть куда-нибудь, а Глеб его не замечал. Или просто… не хотел замечать, блять. Самое главное в решении проблемы — ее, собственно, признать, да? Глеб признавал, но делать с ней хоть что-то ему было чертовски страшно. Казалось, что вот такой вот… ментально стабильный, не срывающийся, хороший Глеб резко потеряет ценность для всех. Что когда он не будет привлекать к себе внимание, а просто будет жить, про него забудут вообще все. А сейчас, хуй знает, понимала она то сама или нет, Лукреция знатно подкармливала его бесов… как тогда его самого собственной кровью. И сейчас он даже, блять, смеется, когда, поддаваясь внезапному порыву, мягко касается губами ее макушки. Идентифицировать как-то однозначно запах ее волос Глеб не мог, но… сам факт того, что это ее запах, блядски будоражил аж до каких-то конских мурашек. — Если тебе давно семнадцать, — начинает он задумчиво, — мне теперь какие ужасные шутки шутить — про Эпштейна или все-таки про милф? У Глеба всегда в общепринятом понимании было хуево с юмором, потому что он обожал чернуху. Чего только стоило то, как беззаботно он рассказывал про свои увлекательные трипы типа полугодового запоя, в который он ушел, проебав телефон и, разумеется, никого не предупредив. — А так, мемы, да, — усмехается Викторов в итоге. — У тебя еще хорошо получается. Мой бывший лучший друг аж в песне спел про «нюдисы», блять… А тему денег-то все равно ненавязчиво избегает. — Я даже шарю, что правильно «нюндсы»! — гордо соглашается Лу, смеясь. — И что такое вообще «шарить». У меня и тик-ток есть. Я там люблю видео с йоркширскими терьерами… Они напоминают мне о моем Людовике. И вот тут… она замечает то, как Глеб на нее едва заметно покосился… с ревностью?.. И это вызывает у нее ещё больший задор, заставляя уточнить: — Так звали мою собаку. У меня был йорк Людовик. В честь французских королей. Мама подарила. А ведь она… на самом деле, редко говорила с кем-то о себе. Тем более — о своей человеческой жизни. Ее не-жизнь была полна манерных диалогов о пространном и философском, бесед об искусстве и прочем… но в ней не было уюта. Не было… самой Лу. Только ее тень, жалкое пластмассовое подобие, битая пиксельная картинка. Она иногда ощущала себя… совсем не всемогущей королевой мира, а… как это говорят, проводя метафоры с видеоиграми? NPC-персонажем? Слушал о ней всякое с интересом только Виаго. Но тот сейчас жил со своей возлюбленной Тиш в Новой Зеландии, посещая Москву все реже… А с Глебом Лу вдруг словно снова стала… девочкой. Не роковой красоткой, не сердцеедкой, а вот… чуть капризной, куда более легкой на подъем и… блять, что-то внутри нее так и требовало ластиться и ласкаться. С ним. Именно, сука, с ним. Лукреция по-прежнему не могла себе этого объяснить. — И шути лучше про Эпштейна, Лолиту и прочее, — деловито хмыкает она, все равно предательски светяще улыбаясь. — Не вызывай у меня кризис… м-м, слишком большого возраста. Так что там про твои долги?.. Она же не пошутила. Что… убьет. — Кризис слишком большого возраста, — хмыкает Глеб. — Звучит. Рука в это время как-то так… совершенно естественно сползает на ее коленку, чуть сжимая. Когда-то давно, когда Глеб был младше и не чувствовал себя в двадцать на все недосягаемые тридцать, он прямо… мечтал. Как будет кататься с красивой девушкой на какой-нибудь крутой тачке. Ветер бы трепал волосы, солнце бы припекало кожу до такого пиздатого загара, было бы какое-нибудь море или океан… А в итоге за окном — всратая серая Москва. И из всего осталась только крутая тачка, которую, скорее всего, отнимут в счет долгов. Крутая девушка тоже имеется, но солнце… наверное, ей противопоказано будет?.. Неясная мысль билась в черепной коробке, но когда Глеб попытался за нее ухватиться, она выскользнула сквозь пальцы. Зато ему понравилось… примерять на себя этот статус. Он не мыслил… их связь как какое-то обладание. Нет, их связь ощущалась как привилегия, как говорило мудло из нового фильма с Сидни Суини. Глеб был совершенно… подчиняющеся так благодарен за то, что Лукреция позволяла быть рядом. — Долгов много, — неохотно признается он. — Типа… очень. И про девяносто процентов я узнавал, когда… коллекторы уже начали звонить, угрожая разобрать по пакетикам и выбросить в Москву-реку. Ну, или продать в счет долга. Не ебу. Просто такая… констатация факта, получается. А что ему еще было делать? Спутанные мысли не проводили логические цепочки, и о том, что Лукреция сказала про убийство, про ее способность… менять сознание, Викторов предательски забывает. Он вообще, изможденный собой же до предела, о многом забывал постоянно. — Чтобы расплатиться, надо как минимум в тур ехать. А меня нигде видеть не хотят уже. Считают, что обдолбышу места на сцене быть не должно. Долбоебы. — И аж кривится презрительно. Как будто сам только что не сорвал собственный же концерт, выдав болезненный перфоманс для девушки, которую не помнил, а потом хлопнувшись в обморок, потому что организм не выдержал. — И типа… не могу без музыки. А они просто не понимают. Вот тут-то Лу… хмурится снова. Когда ты знаешь, что, не факт, что будешь, но, как минимум, можешь жить вечно… учишься не слишком строить планы на будущее. Настоящее туго тянется как безвкусная жвачка, но ты пытаешься насладиться каждой его секундой здесь и сейчас. Ты перестаешь ценить время, вес имеет только прошлое, которое тебя сформировало, и все воспоминания остаются болезненными ошметками в скучающем разуме. Добавлялись и привилегии, разумеется. Какие планы на будущее, строительство дома или покупка машины, когда все это ты можешь получить по щелчку пальцев, благодаря своим способностям? Ценность теряет абсолютно все. Кажется… кроме чувств?.. Лу по-прежнему не считает, что влюбилась. Свои будоражащие физические реакции на Глеба списывает на биохимию, которая все же у вампиров имелась, все вот эти реакции в мозгу, выбросы гормонов… а нежность, что внезапно проснулась в опасной хищнице… это же… ну так, давно забытая эмпатия, верно? — Я могу тебе помочь, — вдруг заявляет она, впрочем, тут же исправляясь: — Хочу. Хочу помочь. Если ты не хочешь, чтобы я их убивала… — а она ведь серьезно. — У меня есть счета в множестве банков по всему миру. Я тебя… считай, выкуплю у них? И… Вот тут самой становится неловко отчего-то. Как будто она задевает что-то совсем личное, хрупкое, что нельзя трогать грязными руками. Словно… пролезает слишком глубоко, куда ее, в общем-то, не приглашали, как считает сама Лукреция. И речь, конечно… Про то, что вызывает чувства в самом Глебе. — У тебя очень красивая музыка, — уже тише говорит она, явно смущаясь. — В ней очень много… эмоций. Болезненных и таких… как перемолотых. Мне нравится, что ты несешь свою музыку с криком, и не как обычный скрим какой-нибудь, а именно… этот надрыв. К счастью, ее спасает то, что они, недавно свернув с Тверской, подъезжают к ее дому. Лу, даже не осознав, что накрыла ладонь Глеба на ее колене своей рукой, просит: — Вот тут притормози. Парковка платная, но с этим я разберусь. Глеб, как послушный хороший мальчик, тормозит именно там, где ему сказали. И в этот момент он как раз и становится впервые свидетелем вампирского внушения. Прямо на его глазах Лукреция, едва заметно изменив тон, очень уверенно заверяет седого дядьку-охранника в том, что у них, разумеется, все давно оплачено, и у несчастного мужика не возникает ни единого вопроса. И вот когда они проезжают дальше, с губ Глеба срывается совершенно невольный вопрос: — А меня так же выгнала? Не о том думаешь, мальчик. Пожалуй, он бы даже хотел сказать это сам себе. Дядька, даже не подозревающий, что его только что знатно наебали, возвращается в свою будку, наивно хлопая совершенно пустыми глазами, а Глебу вдруг иррационально мерзко становится. И самое смешное, что не от нее. От себя, блять. У него в принципе с самооценкой были знатные эмоциональные качели, которые качало из стороны в сторону в зависимости от того, в какой фазе своей прогрессирующей шизы он находился. И даже несмотря на то, что все вокруг сейчас подсказывало активное приближение мании, в моменте стало мерзко, да. Типа представил себя со стороны… как поперся к выходу покорной куклой, а потом стоял посреди улицы, несчастно хлопая глазами, не вдупляя вообще, кто он и где… Умолял ведь еще, наверное, перед этим. Даже нет, Глеб точно знал, что умолял. И самое смешное было то, что он бы сделал это еще раз. А потом еще раз, и еще раз, и еще раз, и так до ебанной бесконечности, пока не исдох бы. Наверное, полноценного осознания того, кто перед ним сейчас сидел, так еще и не было. Была только такая стихийная, немного даже детская… мерзость. — Блять, не обращай внимание, — внезапно просит Глеб, когда… блять, даже выскакивает из машины первым, чтобы подать ей ручку. — Я иногда могу мерзкое говорить. Я не специально. Просто… в голове сидит. Всякое. А ведь, даже несмотря на то, что полноценно сейчас все-таки не извинился… Никому причину своих поступков ранее Викторов не объяснял. Вообще ни с кем не объяснялся. А тут… А ее так и подмывает спросить… какое оно… это всякое?.. Но Лу опять боится зайти на слишком… сложную территорию. Чувственную. Возможно, запретную. Забавно, что они спокойно могли целоваться, по-всякому обжиматься, трахаться, но в душу Лукреция лезть внезапно испугалась. Ещё той ночью, получается… ровно сутки назад, так не было. Она размышляла с ним о справедливости и Боге, но… Тогда Глеб был для нее просто незнакомцем с заброшки. А с незнакомцами всегда проще выворачивать душу, чем с… близкими. А кто они… кто они друг другу теперь, а? — Все нормально, мой хороший, — как ни в чем ни бывало, задорно улыбается ему Вестенра, берясь за его руку и захлопывая за собой дверь салона авто. — Пойдем… домой. Домой, блять. К ней домой. А Глеб ещё вчера ей говорил и про то, что своего дома у него нет. А может ли его организовать Лу? У нее ж, блять, не приют для обездоленных. И сама она… все-таки обычно никого не подбирала, а тут… отпускать страшно было. И так они и поднимаются на все тот же шестой этаж — менее страстно, чем в тот раз, однако… теперь у Глеба есть возможность рассмотреть ее квартиру, как следует. Двухэтажная, да, пентхаус прям. Мебель винтажная, старинная, имеются и предметы искусства, картины всякие и внезапно… рояль в гостиной, который было видно даже из прихожей, пока они разувались. — На первом этаже гостиная, моя спальня, как ты помнишь, и комната отдыха с бильярдом. Еще кухня-столовая. На втором ещё три комнаты, но все пустуют. На всю квартиру четыре санузла. Дом построили в тысяча девятьсот четырнадцатом, уже… после меня. Квартира принадлежала моим племянникам. Потом пошла по рукам, перепродавали какое-то количество раз, а я вот… вернула. Но я не всегда здесь живу. Я много ездила по миру. И теперь… поворачивается к нему, немного замявшись. Ей же… черт, у них совсем разные потребности. И… — Ты голодный? — чуть неловко спрашивает Лу, пытаясь… несколько смущенно проявить заботу. — Можно что-то готовое заказать. Здесь даже вроде есть, где греть… — Э… — в ответ слишком многозначительно протягивает Глеб. — Я… не ебу?.. По факту, блять. Мефедрон со своим анорексигенным эффектом, по сути, заключающимся в подавлении аппетита, за одну дорогу, «порцию», блять, отбивал аппетит примерно от двух до четырех часов. А Глеб одной никогда не ограничивался. И марафонил он далеко не первый день на момент, когда они с Лукрецией только познакомились. Это был… день пятый?.. Или седьмой?.. Желудок попытался робко проурчать что-то, напоминая о своем существовании, но именно чувство голода было намертво отбито ебучим порошком. Да и… Вот тут до дурной головы и доходит, что его смущало, когда они целовались с Лу в гримерке. Стараясь, чтобы это было не слишком заметно, Глеб, не раскрывая рта, шевельнул языком из стороны в сторону, а потом сильно прижал его к зубам, чтобы… удостовериться. Ну да, блять. Язвы. Последствия регулярного употребления, блять. И даже несмотря на то, что очухался он с явно чистым языком, времени перед концертом им вполне хватило, чтобы вернуться. И теперь, когда Глеб это осознал, язык стал ощущаться страшно неудобным куском мяса, который, вдобавок ко всему, еще и разъедало сильнее от малейшим взаимодействием с чем-нибудь. — Да не, — неопределенно отмахивается Глеб, — ты… ты не переживай, в общем. В этой чертовски дорогой квартире он в своем легендарном бежевом пальто изначально смотрелся, как чужеродный элемент. Но сейчас Глеб даже… так по-детски мизинчиком ее ладони касается, гладя кожу. Очень контрастно в сравнении с тем, чем они уже здесь занимались, но… — Тебе тут не грустно? — вдруг спрашивает Глеб. — Одной. А некоторая бестактность у него как раз вылезла в момент, когда потекла крыша. Но внезапно Лу это… не то что не смущает, нет, как раз очень даже смущает, но как бы вместе с тем… умиляет что ли?.. И касание это невинное, и вопрос… сейчас она не считывает есть в этом намек на самого Глеба и его присутствие или нет, но ей важно, что… ее, в принципе-то, блять, об этом спросили. — Бывает, — внезапно открыто отвечает она. — Но я уже… очень давно одна. Это стало чем-то привычным. Людей близко не подпустишь, а другие… такие, как я… Им не всем доверишься. У меня есть подруга, Катя, но она… в общем, и сама достаточно сложная. А другой друг давно живет с возлюбленной в Новой Зеландии. Они… пожалуй, единственные, кому в доверяю. Но ты ведь… спрашиваешь не о друзьях, верно?.. И сама как-то… чересчур трепетно и нежно скользит ладонями по его рукам выше, чтобы в итоге положить на плечи. Кончиками пальцев она играется с его кудряшками и… в моменте, когда уже тянется за поцелуем, вдруг чувствует… Кровь. Недоуменно хлопает густыми ресничками, пытаясь понять, течет ли она снова у него из носа, но… нет. И тогда… во рту?.. — Покажи, — и тут в ее спокойном и даже ласковом тоне вновь про решаются повелительные нотки. — Покажи, или я заставляю. И теперь едва ли не сама, пока Глеб вяло упирается, давит ему на челюсти, как собаке, чтобы разомкнул. И… Лукреции, вот, неоткуда знать, каковы все последствия употребления веществ. У нее никогда… не было настолько близких контактов с теми, кто любит синтетику. У кокаинщиков, которых было особенно много в прошлом веке, вроде такого не было? И все же… нетрудно догадаться, что могло так сильно разъесть слизистую. И теперь… Лу толкает Глеба к стене, фактически его в нее вжимая. Теперь ее рука сжимала его нижнюю челюсть, но она контролировала силу, чтобы не сделать больно и не оставить на бледной коже следов от своих пальцев. И все равно она цедит с рычащими нотками ему в самое лицо: — Так, молодой человек, слушайте сюда, как мы с вами поступим. Я буду держать вас здесь. Вызову, блять, капельницы, если понадобится. Буду тебя, несчастного, кормить. И если ещё хоть грамм попадёт в твой организм… все. Ясно? Ты не знаешь, голодный ли ты, у тебя воспален язык, ты падаешь в обмороки, у тебя постоянно идет носом кровь, и пусть она мне очень нравится, я бы предпочла добывать ее из тебя иными путями, — и сама в моменте осознает, что… сердце-то у нее от беспокойства забилось не по-вампирски быстро, и от этого осознания Лу вдруг осеклась и даже заговорила тише: — Считай, что я тебя похитила… вот. А сейчас она готова и вновь ему хотя бы немного своей крови дать, чтобы язвы могли зажить. Но перед этим… черт, они же стоят так близко, что она чувствует его дыхание на своих губах… Глеб подается вперед сам. Это такое вот чисто инстинктивное, совершенно естественное желание — целовать Лукрецию. И пускай язык страшно жжет, пускай во рту металлический привкус, совсем не такой приятный, как от крови самой Лу, пускай, возможно, это было самую малость мерзко, потому что это все еще синтетические язвы, он просто… не мог, блять, не целовать. Не мог не обнимать, прижимая к себе, не мог не гладить спину, сжимая талию. Вот сейчас контраст в температуре их тел Глеб прочувствовал, но он оказался таким приятным, блять, ведь он знал, что… Даже несмотря на свой кризис слишком большого возраста, Лукреция умеет гореть. И самым опьяняющим было то, что горела она с ним. Да, гаденькое чувство внутри нашептывало, что за этот очень большой возраст у нее могло быть таких Глебов столько, сколько у самого Викторова половых партнеров в жизни не было и вряд ли когда-то будет, но в этот момент его, на самом деле, чертовски низкая самооценка столкнулась с этим чувством собственной исключительности и особенности. Что важнее — не подпитанным манией, а подпитанным… ей. Но Глеб, сука, в некотором роде реалист. Как минимум, в том смысле, что касается его самого. И сейчас, когда он от Лукреции отстраняется, то так… доверительно ей в глаза заглядывает. Как, наверное, в жизни ни на кого и не смотрел. Даже вот… на самого себя. Было ведь время, когда он о таком… только мечтал. Потому что Глебу всегда казалось, что самый сказочный исход — это когда ты не идеализируешь своего человека, а наоборот, знаешь, что он в любой момент может выдать какую-то ебань, а все равно не уходишь, потому что… он твой. Твой, блять, долбоеб. Когда ты знаешь, что он вот — наркоман, психопат, блядун и просто очень нехороший человек, а все равно не исчезаешь. Забавно, блять. А он рассчитывал прийти к вот этой точке… ну, хотя бы еще после парочки горячих ночей? — Я не смогу, — вдруг на выдохе признается Глеб так… звеняще искренне. — Бросить. Сам. Потому что я очень слабый и очень больной человек. Серафим как-то, в какие-то из объебанных дней-ночей, говорил, что считает свои шрамы признаком слабости. А нихуя, блять. Глеб считал, что селфхарм — это, наоборот, сила. Каждодневное напоминание того, что когда-то было очень плохо, а ты, блять, все равно выжил. Не дошел до конца и прожил еще один ебанный день. Слабость — это рыдать, блять, снюхивая очередного жирного мефедронового червяка, а потом еще искать, чем догнаться. — Меня уже толкали в рехабы, но я никогда не уходил дальше первых двух шагов, — сбивчиво продолжает Глеб, имея в виду ебучие «двенадцать шагов», финальной точкой которых должно было бы стать высшее просветление и искренняя вера в Бога, как в абсолют, — и я… Я не смогу, блять, бросить!.. А с гипнозом, как показал опыт, у них отношения сложные. А вот Лу… заметно тушуется. Даже робкий шаг назад делает, Викторова отпуская. Что она может возразить? Что она может… предложить?.. Ее злила одна только мысль о том, что он себя губит, но… а кто она такая, чтобы ему запрещать? Эта мысль отрезвляет. Она не его девушка. Даже… не может ею быть. Увы, но истории любви между людьми и вампирами стоит оставить для кино и подростковых книжек. Лукреция не имеет права на Глеба давить и отлично это понимает. Та самая искорка негодования в ее серо-зеленых глазах, вспыхнувшая пару мгновений назад, быстро меркнет. Они ничего друг другу не обещали и не могут, и даже то, что она его сюда снова притащила… Зачем, блять?.. Это все попахивает лютой нездоровщиной. Даже… прям смердит, как тухлое мясо или разлагающийся труп. Как… забродившие романтические чувства, которые испытывать было запрещено. — Ладно, — коротко отвечает вампирша. — Забудь. В ее время считалось, что это доблестные мужчины должны спасать барышень, а не наоборот, но сейчас в Лу говорили отнюдь не стереотипы, а… непонимание. Непонимание, как люди, как они… вообще живут эту жизнь. И что с ними делать. Что делать… с ним?.. Сердце отчего-то болит. Прям ноет, подвывая, как только научившийся выть волчонок, у которого браконьеры пристрелили маму-волчицу. Скорбное такое чувство. Будто Лу уже Глеба похоронила. А она ведь… больше всего не хотела этого делать. Но не понаслышке знала, что наркоманы долго не живут. Она бы не смогла… быть рядом долго в любом случае, да?.. Успокойся, дурная дева. Ты ему… никто. Но шоу должно продолжаться, да? Оно всегда продолжалось. Мир за стеклами самых разных окон так много раз менялся на глазах Лу, а жизнь все текла своим чередом. Все продолжали существовать. И она… она тоже. И просуществует, вероятно, ещё целую вечность все в том же… одиночестве. Это нормально. Лукреция к этому привыкла. Не привыкла она лишь… так открываться перед кем-то, кого пустила в свой дом, в свое тело и… а куда ещё?.. И сейчас она вновь натягивает привычную озорную улыбку. Да, улыбается, как лисичка настоящая, словно не было сейчас никакого момента слабости ни с ее, ни с его стороны. Лу выбирает путь наименьшего сопротивления. Наименьшей боли. Не спорить. Не пытаться спасти насильно. Не… привязываться душой. А проще всего заключать контракты с дьяволом… своим телом. Подкреплять, так сказать. Лу сейчас стало больно. Почему — она сама не могла разобрать. Отвыкла от этого чувства за столетие. А в таких ситуациях надо прятаться и прикрываться задорным нравом. Это Лу уяснила тоже давно, во многом научившись у Катерины. Теперь Лукреция снова делает шаг вперед, снова к Глебу льнет, урчит, мурчит — все сразу делает, прижимаясь близко-близко. И переводит тему, так с виду легко соскальзывая с более тревожной: — Займемся тогда чем-то другим. Например… я тебе, кажется, что-то обещала там, в гримерке? Я бы… хотела напомнить. И обещание сдержать. И снова сама его целует. Такое странное чувство… словно между ними сейчас выросла плотная стена, но при этом телесно они были… почти в самом близком из возможных контактов. И Лу… отчаянно хотела быть ещё ближе. Только Глеб-то на поцелуй не отвечает. В моменте, когда губы Лукреции накрывают его, он резко замирает, как испуганный звереныш. И вот у него это паническое непонимание в глазах скрыть не получилось. Всего секунда, но она не просто говорила о всей его грязной и мерзкой слабохарактерной сути, она буквально кричала о ней, срывая голос и захлебываясь рыданиями. Ведь не зря говорят, что люди, которые громче всех кричат о том, что никого спасать не надо, на самом деле… больше всего на свете нуждаются в спасении сами? Он не хотел, чтобы его жалели. Блять, да его никто и не должен был жалеть — Глеб пошел гробить свою жизнь сам, не зная, как иначе ему… да с самим собой и существовать. От него должны были отворачиваться, отказываться, брезговать, потому что никому в жизни не нужен психически больной наркоман без намека на силу воли и понимание, как жить нормально. Или… даже желания нет? Все психи, ну, кто не совсем потерянный, обычно мечтают, чтобы у них жизнь была, как у ссаных нормисов. Чтобы все было хорошо, чтобы было… обычно. И насколько же всё-таки Глеб Викторов потерянный, если больше всего на свете он… боялся быть нормальным? Он, блять, до дрожи в поджилках боялся, что просто перестанет существовать, если станет нормальным. Что сам человек по имени Глеб Викторов заключается исключительно в зависимостях, нелеченной башке и пиздостраданиях, и если его этого лишить, он просто рассыплется стеклянной крошкой. Битым стеклом, мефедроном припорошенным. Его никто не обязан… понимать и принимать. Это Глеб вполне себе усвоил. Только… разве это значило, что он не хотел? Разве это значило, что он не мечтал, что однажды его просто за шкирку возьмут и… вытащат? Докажут, блять, что он сам по себе — это всё-таки что-то большее, чем белые кристаллы синтетики? Слышишь треск души моей? Страх становится сильней Это не моя вина, Что я сделан из стекла Никто ему, блять, ничего не должен. Особенно… девушка. У Глеба-то еще были развиты определенные стереотипы, потому что он был младшим братом при старшей сестре и рос с отцом, и его всегда учили, что к женщинам надо относиться соответствующе. Не должна его девочка вытаскивать. Тем более… такая, как Лукреция. Очевидно, что такая, как она, заслуживает гораздо большего. — Это слишком, да? — вдруг спрашивает Глеб, а голос-то у самого предательски дрогнул. — Я — слишком? И тут же головой мотает так сильно, что в моменте она даже кружится. Нет, блять. Нет. Они ничего друг другу не должны, а все его… фантазии — это не больше, чем фантазии. В ее жизни будет миллион еще таких же Глебов Викторовых, и потом вот этого, ебнутого, она даже не сможет вспомнить. — Неважно, — сбивчиво продолжает он. — Блять, неважно. Я… наверное, я поеду. Лола ждет. А слово «дом» даже не упоминает. Нихуя он не к собаке поедет. Как и всегда, блять, абсолютно слабо и жалко поедет на любую хату, куда только пустят, где будет жрать все, что дадут, ебаться с теми, кто захочет, и просто… топить себя. Только этот раз будет отличаться. В этот раз… по-другому. Песни ему обычно писать не хотелось. Снова. Все-таки, не мания, да? Все-таки мерзкая смешанка? Двенадцать шагов, чтобы уйти… — Что?.. — переспрашивает Лукреция совсем глупо. — Ты… нет!.. Она растеряна. Она долго жила не-жизнью, в которой было так… пусто. Именно эмоционально. У нее было множество возможностей, как следствие — и приключений тоже. Самые мясистые заварушки, разные культурные феномены — Лу старалась успеть везде. Но ничего не вызывало… такого сильного отклика. То была поверхностная радость, а ощущения боли не было вовсе — все покрылось пылью и поросло плесенью. А сейчас… Сейчас снова было больно. Он собрался… уйти? Куда? Зачем? Почему?.. Он же сам умолял не выгонять, лепетал о том, чтобы рядом быть, он же… тянулся к ней, блять!.. А теперь… теперь… Почему ей больно? Лу не нравится это чувство в груди. Он ведь и должен быть очередным. Должен!.. Он же человек. Но правда была в том, что… Лукреция Глеба таковым не считала и не чувствовала. Он, первый за столетие, вызвал в ней не легкую пыльную меланхолию, не поверхностное восхищение, а что-то… что-то больше… глубже… И почему тогда он… сейчас это говорит?.. Он… наркоту свою выбирает, да? Не… не ее?.. — Что значит «слишком»?.. — совершенно обезоруженно едва ли… не задыхается Лу, шепча. — Если ты про «слишком много эмоций», то… да, блять, да, я же… я… чувствую… Но разве это плохо? Наверное… да?.. Если пришедшей к ней эмоцией стала… боль. И Лу дрожит вся, пытается руки Глеба в свои поймать, не понимая, что вдруг сама же… Всхлипывает. Поразительная картина — вампирша, которая выглядит такой… жалкой. Потому что теперь умолять готова уже она: — Не уходи… не уходи, пожалуйста, я… что я сделала не так?.. Его сейчас стошнит, блять. Прямо вот просто вывернет чистой желчью. С голодухи Глеб выдавал такие перфомансы частенько, каждый раз опасаясь, что однажды увидит кровь, потому что ему просто разъело желудок. Но фишка в том, что он все еще… Не с нее его хуевило. С себя. — Да это я… это я, блять, одно сплошное не так, — шумно выдыхает Глеб. И даже от прикосновений-то не уворачивался потому, что не считал, что Лукреция должна… об него руки пачкать, блять. — Я просто… я не могу, понимаешь? Я не могу. Я всегда пробовал, но я просто… у меня не получается. Все идет пару дней хорошо, а потом просто… я срываюсь. Я даже сейчас срываюсь!.. Только фишка в том, что сейчас он делал это не сам с собой, блять. Он срывался на нее, на единственную, кто давал это… ощущение жизни. Кто уже помогал больше, чем кто-либо. И потому такой острой была реакция… даже на малейшее… типа сомнение в нем? Или даже нет, просто… на малейшее «не так». Сука, да они второй день друг друга знали, а он уже требует чего-то, он… — Я даже сейчас, блять, — вдруг тихо-тихо шепчет Викторов, — я же не к собаке поеду. Забурюсь на какую-нибудь хату, словлю передоз, блять, или… спиды найду. Знаешь, что под спидами можно из окошка выйти, но даже при этом не понять этого? У меня вот было. Я просто, блять… этажи перепутал. Не на тот поднялся, там выхода на балкон не было. Это — самая ебнутая и болезненная исповедь за всю его жизнь. Но сейчас Глеба… предательски несло. Нет, это точно ебанная смешанка — когда в голову лезет всякое дерьмо, а при этом энергия его исполнить у тебя имеется. И Глеб просто не мог… сопротивляться… — Я больной. Реально. Я просто ссусь к психиатру идти. Я нарик. И я очень, очень, блять, слабый человек. Я не умею… мужиком быть. Ебанная, блять, проблема на ножках. И разве не лучше тогда… просто прекратить все сразу?.. Чтобы потом тебе хуевее не делать, а я сделаю, блять, поверь, я сделаю, а я не хочу… Я не хочу… И в итоге у самого же, блять, опять щеки мокрые. Но разве так… не лучше будет?.. Он же уже, блять, понял все. Понял, что… противен, да? — Но ты теперь… — все равно выдыхает Лу в ответ. — Моя проблема. Разве нет?.. В вампирском сообществе, кстати, так изъяснялись часто. Люди не считались чем-то ценным, были разменной монетой, пропитанием, ходячими кровавыми коктейлями — выбирай, не хочу. У вампиров зачастую и свои собственные тайные заведения имелись — закрытые клубы. В Москве у Николая тоже такой был. И если вампир приводил с собой человека, то он был обязан предупредить остальных — «он мой». А если какие-то людишки, грезящие об упырской романтике, забредали сами, будучи «ничейными»… ну, таких обычно потом не находили. То же Лу сказала Катерине сегодня на концерте. Что Глеб… ее. И в вампирском мире это было очень серьезное заявление. Как и серьезно было то, что… он довел вампиршу до слез, блять. У Лу даже носик покраснел, и хоть щеки пока оставались сухими, она слишком очевидно шмыгала носом. Она не понимала своих чувств. Долгое время она жила в такой вечной, пространной скуке, а теперь… эмоции хлынули разом нескончаемым потоком, в основном, боли, сменяющейся абсолютной нежностью. Не было так с ней раньше. У нее много мальчиков среди людей было — факт. В двадцатых, когда она тусовалась в Новом Орлеане, это был темнокожий пацан-вудуист. В сороковых вот с мафиозником связалась, из-за чего ее чудесная машина и сгинула в перестрелке. В пятидесятых она вращалась в обществе кинозвезд, в шестидесятых познала культуру хиппи, в семидесятых был какой-то панк… Но это никогда не было так. — Ты… ты… — глупенько заикается Лукреция, вновь делая порывистый шаг вперед, но Глеб снова от нее отшатывается, ускользает буквально, а она, и не смея настаивать, в каком-то совершенном отчаянии молит: — Ты просил меня не выгонять тебя. Вчера. И даже когда я воспользовалась гипнозом, зачаровав тебя, ты… ты все вспомнил!.. Ты снова просил не уходить меня каких-то пару часов назад, ты пел так… а теперь… теперь… ты хочешь уйти сам? Сдаться? Я не… я не понимаю, не понимаю… но я же… я же… Неужели он не понимал?.. — Я не приказываю тебе, не продавливаю, не зачаровываю, я… я прошу тебя остаться со мной… не уходи… не уходи, блять, просто… просто прикоснись ко мне!.. Он же сам целовал ее несколько мгновений назад. А теперь в руки не давался, и… Что изменилось?.. И вот тут-то… вот тут Лу и поняла, что последнюю фразу почти прокричала, срываясь так же, как это обычно делают люди, и… она что… она что… ревет?.. Настолько униженной за все время… Лукреция чувствовала себя только рядом с создателем. Там ситуация была прямо противоположной — он вынуждал ее делать лишь то, что заблагорассудится ему, и она не могла отказать. Лу бегала от Венедикта больше ста лет, но и не заметила, как… попала в гораздо более крепкий капкан… с человеком. И до сих пор сама себе в этом признаться не могла. Но ей просто… ей так было важно, чтобы Глеб сейчас остался с ней, чтобы не уворачивался от ее рук, чтобы прекратил говорить все эти ужасные вещи о себе… и Лу сама не понимала, что буквально истекает давно забытой способностью чувствовать, самими эмоциями, как если бы у нее было обильное кровотечение. Да в принципе… это оно и было. Просто… из души. Потому что она… даже на мгновение не хотела, блять, представлять, что сейчас он куда-то уйдет, оставит ее здесь одну и просто… умрет?.. Это ж ведь был… путь наименьшего сопротивления, блять. Путь наименьшей боли. Если бы сейчас Глеб знал, насколько сильно их с Лукрецией мысли сошлись в этом плане, он бы, наверное, уссался. А сейчас… Сейчас он не понимал, блять. Вообще. Ничего. Не сдавался же он, блять! Или… От этого совершенно необъяснимого чувства досады Глеб буквально рычит сквозь плотно сжатые зубы. Вот сейчас он готов был поклясться, что даже услышал, как зубная эмаль заскрежетала, трескаясь от перенапряжения. То есть… сдавался, да. Блять, ну сдавался, да! Но… это же было во благо. Или… Это был какой-то ебанный пиздец. Это была самая знатная эмоциональная мясорубка из всех, которые Викторов только проходил. То есть… у него вот всякое бывало, да. На самом деле, даже гораздо больше, чем ему самому того хотелось бы. Но ни разу это не ощущалось… вот так. Обычно он просто бежал, без оглядки. Желательно — как можно скорее, прикрываясь вот этим вот благом, а потом первый же уходил в самобичевание, потому что его никто не попытался остановить. Такой вот побег с очевидной целью, чтобы тебе доказали твою значимость. Ему, блять… слишком важно было эту самую значимость доказывать. Чтобы напоминали… даже вот каждую секунду, на самом деле. И никто не доказывал. А сейчас… Сейчас он, как форменный идиот, пялился на вот так глупенько покрасневший нос Лукреции, и понимал, что ничего не понимает. Вообще. То есть… она же его сама выгнала, получается. После этой бурной ночи. А теперь, почему-то, умоляла, когда он сам был не против уйти. Это была обычная жалость? Жалость, которую к несчастному мальчику-торчку испытывали… ладно, не все, но многие. Или все-таки… нет, блять, нет! В любовь Глеб не верил. Точнее даже… в то, что кто-то мог настолько ударно ебануться, чтобы прямо любить его. Чтобы… ну, его. Он и в себе никогда не чувствовал такого полноценного импульса, ведь любовь должна быть такой… нет, блять, любовь должна быть такой вот тихой, спокойной, нежной. А Глеб умел только в нездоровщину, значит нихуя это не любовь. И его любить нельзя. Но сейчас… сейчас… Сейчас он, блять, без предупреждения подхватывает Лукрецию на руки. Ручки-то при этом трясутся, и на моменте рывка его опасно заносит в сторону, но свою драгоценную ношу Глеб все равно удерживает. И все для того, чтобы в итоге ее на диван усадить и самому рядом такой вот совершенно вмазанной лужицей упасть. Ножки тоненькие к себе поджал, голову — ей на колени, и лицом в них же уткнуться так, чтобы бедовая голова Лу в живот уперлась. А кудряшки-то так и не прочесал, блять. И не то что бы собирался. — Чего ты там про еду говорила?.. — глухо-глухо интересуется Глеб, страшно неловко сцепив руки на ее пояснице. Сорвется же. Обязательно сорвется. И потом Лукреция будет жалеть, что не послала нахуй его прямо сейчас, когда еще была возможность. Но сейчас… пока она… просит…