Послание на асфальте

Тимофеева не собиралась откладывать этот разговор надолго, и поэтому специально ушла позже в тот день, когда она была в дневную, а Соловьева в ночную, чтобы было время поговорить. Тамара застала Веронику в раздевалке, и всё настолько удачно совпало, что они там были одни. – Привет, как дела? – Вопрос скорее был риторический, видно, прекрасно, что дела ужасны. — Ну бывало и лучше конечно, а так всё нормально. – Отнекивалась Вероника, врать о своём состоянии уже стало привычкой. — Ага, я так и вижу. Рассказывай, что происходит, и не пытайся убежать, я знаю, что ты еще не приняла смену. – Строго, но беззлобно настаивала Тамара. – Начну с первого вопроса: когда ты последний раз ела по-человечески? — Ну...сегодня, то есть вчера, если учитывать прошедшую ночную смену. – Врать получалось не сильно убедительно. — Не убедила, но сейчас меня интересует другое. Что с тобой происходит? Ты не ешь совсем, ото всех шарахаешься. – Констатировала женщина. — Ни от кого я не шарахаюсь, – воскликнула Вероника и чуть тише добавила: – только если от Эвелины. — Вот именно, до этого у тебя рядом с ней второе дыхание открывалось, а теперь ты боишься ей на глаза попасться! — Ну...– Вероника очень нервничала, качаясь вперёд-назад, заламывая пальцы, но под пристальным взглядом старшей коллеги всё же сдалась ей. – Я, как сказать-то, ну, в общем, я влюбилась.. – Соловьева была перебита Тамарой. — Пока я связи не улавливаю, но продолжай. — Влюбилась в Эвелину. Я знаю и понимаю, что это неправильно, но, к сожалению, не могу с собой ничего сделать, и поэтому.. – Девушка не осмелилась закончить, слишком уж это лично, но и Тимофеева далеко не первый год живёт. — Дай отгадаю, поэтому ты решила разобраться с собой и думаешь, что не заслуживаешь нормального питания? – Веронику раскусили, и сейчас ей казалось, что Тамара видит её насквозь, и от этого становилось очень неловко и некомфортно. — Значит, угадала, позволь я тебе кое-что расскажу. – Тимофеева никогда не думала, что придётся открывать эту тайну, но, видимо, пришло время. — Было это лет двадцать назад, я тогда только начинала работать врачом, училась у старших коллег, равнялась на тех, кто был чуть младше них. И в один из дней мне стало казаться, что я недостаточно стараюсь, и нужно работать и работать над собой. В процессе работы вначале забывала поесть, а потом мне всё больше и больше начинало казаться, что я не справляюсь, и приходилось работать ещё усерднее. В какой-то момент решила, что условные пятнадцать минут на приём пищи – это лишняя трата времени, и как медик понимала, что так нельзя, но подсознание, увы, штука коварная. Но вот стало ли от этого лучше? Нет, конечно, надолго меня не хватило, и через некоторое время я просто свалилась в обморок, спасибо, не на вызове. Но между нами есть большая разница, тогда мы работали по двое, а ты всегда одна, и в случае чего тебе некому помочь будет. И поверь, в том, что ты любишь Эвелину, нет ничего неправильного. Так что прекращай издеваться над собой, а то скоро от тебя ничего не останется, ни физически, ни морально. И как человек со стороны могу тебе сказать, что она к тебе тоже неровно дышит. – Подметила Тимофеева. Внутри Соловьевой взыграло странное чувство, к Гончаровой чувства отвращения не возникло, а вот к себе возросло вдвое, и её, как будто, выкручивало изнутри. Понимание, что она такой же человек, который имеет право на любовь, пускай и к своему полу, не укладывалось в голове, но показывать было нельзя. «Они очень стараются мне помочь», – подумала про себя доктор и продолжила разговор с Тимофеевой, которая смотрела на неё с беспокойством. – Возможно, вы правы, – не успела Вероника договорить, как в раздевалку кто-то зашёл. Это была Эвелина, и сегодня она работала с Соловьевой в одной бригаде. Да, Вероника просила заведующую о возможности поработать без фельдшера. Однако Арефьева, увидев её в коридоре, поняла, что одну на линию не выпустит. Гончарова без задней мысли предложила Веронике булку, которую купила по дороге, это не было попыткой поиздеваться над подругой, нет, это была обычная щедрость, которая с Эвелиной с самого детства. Соловьева не могла отказать под пристальным взглядом Тамары Васильевны, в котором читалось: «Мы только об этом с тобой говорили» Эта еда не приносила удовольствия, лишь мысли о том, что и здесь она не смогла взять управление над собой и своими действиями в собственные руки.