Твоя атака

Покровская смотрела на спящую Егорову и не могла заставить себя отвести взгляд. Синяк под правым глазом уже начинал желтеть по краям. Рассеченная бровь. Ссадина на скуле. Кира лежала на боку, подложив ладонь под щеку, и дышала ровно, почти беззвучно – как дышат те, кто привык не показывать слабости даже во сне. Александра сжала пальцы в кулак, ногти впились в ладонь. Идиотка. Маленькая упрямая идиотка. Но следом – другая мысль, от которой стало не по себе: Как же я рада, что ты здесь. Покровская резко развернулась и вышла из комнаты. Закрыла дверь тихо, осторожно, будто боялась разбудить. В коридоре прислонилась к стене и выдохнула. Три месяца. Три гребаных месяца она не знала, где Егорова, что с ней, жива ли вообще. А теперь вот – пришла избитая, с потухшим взглядом, в котором, впрочем, все еще тлел тот самый огонь. Упрямство, за которое Александра когда-то ее и возненавидела. Покровская потерла переносицу. И главное – Егорова ее соперница. Именно для этого тренер и взял девчонку в команду. "Тебе нужен стимул, Саша. Кто-то, кто будет дышать тебе в спину. Иначе ты расслабишься". Он был прав – Покровская действительно стала фехтовать лучше, злее, когда появилась Кира. Когда каждая тренировка превращалась в битву за первенство. Когда она видела в глазах Егоровой азарт и голод – желание победить ее, Александру Покровскую, чемпионку. И это должно было злить. Должно было мотивировать держать дистанцию, не давать слабины. Вместо этого... Не смей. Александра закрыла глаза. Нет. Это не материнская забота. И она прекрасно это знает. Иначе бы не просыпалась среди ночи от мыслей о том, как Кира смотрела на нее в последний день перед травмой – исподлобья, с вызовом и чем-то еще, что Александра не позволяла себе анализировать. Не вспоминала бы, как их пальцы соприкоснулись, когда она поправляла хват на рукояти, и как этот случайный контакт отозвался где-то под ребрами. Господи, какая же я дура. Ей тридцать четыре года. Она взрослый, разумный человек. Она должна держать себя в руках. Но когда Егорова смотрит на нее – вот так, как умеет только она – внутри что-то сжимается, и Покровская не знает, как это назвать. И боится узнать.

***

Когда Егорова проснулась, было уже светло. Она села на кровати, поморщилась – все тело ныло – и огляделась. Маленькая комната, аскетичная до неприличия. Кровать, стул, небольшой стол. На стене – ничего. Кира встала, прошлась по квартире. Покровской нигде не было. На кухонном столе лежала записка: «Приходи в зал вечером. Адрес на обороте. А.П.» Егорова перевернула бумажку. Адрес ей ничего не говорил – где-то на окраине, судя по всему. Она смяла записку в кулаке и усмехнулась. Даже почерк у Покровской такой – строгий, без завитушек. Все по делу. Ну что ж. Посмотрим.

***

Зал оказался крошечным – какое-то бывшее складское помещение, переоборудованное под тренировки. Стены голые, бетонные. Дорожка потертая, но чистая. Зеркал нет. Окна высоко под потолком, свет тусклый. И портрет. Егорова замерла на пороге. На стене напротив входа висела большая фотография Александры Покровской – лет в двадцать пять, не больше. В форме сборной, с рапирой в руке и медалью на шее. Взгляд прямой, жесткий. Победительница. Рядом – стеклянная витрина с наградами. Чемпионат мира. Чемпионат Европы. Олимпиада. — Впечатляет? – голос Покровской раздался за спиной, и Кира вздрогнула. Обернулась. Александра стояла в дверях в спортивных штанах и футболке, волосы собраны в хвост. Без макияжа выглядела моложе – или старше, Кира не могла понять. — Да, – честно ответила Егорова. – Впечатляет. Покровская усмехнулась, но улыбка вышла кривой. — Все это значило так много, – сказала она, кивнув на портрет и награды. – И не значило ничего. Кира нахмурилась, не поняв, но Покровская уже развернулась. — Переодевайся. Начнем с разминки. Через полчаса Егорова поняла, что совершила ошибку. Нет – она знала, что будет тяжело. Но не настолько. Нога не слушалась. Совсем. Травма была серьезной, кости срослись, но связки, мышцы – все будто чужое. Координация нарушена. То, что раньше получалось на автомате, теперь требовало усилий, а все равно выходило криво. — Еще раз, – сказала Покровская. Голос ровный, без эмоций. – Выпад. Контролируй баланс. Кира сделала выпад. Нога подогнулась, она качнулась. — Еще раз. Снова. И снова нога не держит. — Еще раз. — Блядь! – Егорова швырнула рапиру на пол. – Не получается, ты не видишь?! Покровская подняла одну бровь. — Вижу. Поэтому и говорю – еще раз. — Что "еще раз"?! – Кира развернулась к ней, сжав кулаки. – Ты хоть понимаешь, что я не могу? Я не смогу снова стать твоим противником! Я даже блять выпад нормальный сделать не могу! Если бы ты меня не заставляла.. — Заставляла? – Голос Покровской стал тише. Опасно тише. – Я тебя заставляла? Она сделала шаг вперед, и Кира инстинктивно отступила. — Это ты пришла к нам, Егорова. Это ты умоляла взять тебя в команду. Это ты хотела быть лучшей, хотела доказать всем, что ты чего-то стоишь. – Еще шаг. – Я просто делала свою работу - фехтовала. — Твоя работа чуть не убила меня! — Твое упрямство чуть не убило тебя! – Покровская почти кричала теперь, и Кира никогда не видела ее такой – взвинченной, с горящими глазами. – Я говорила тебе остановиться! Говорила, что надо взять паузу! Но ты не слушала, потому что ты никогда не слушаешь! Ты всегда знаешь лучше, да?! Они стояли в полуметре друг от друга, дышали часто, яростно. Кира чувствовала, как колотится сердце, как дрожат руки. — Мне девятнадцать, – тихо сказала она. – А тебе тридцать четыре. Ты должна была меня остановить. Что-то дрогнуло в лице Покровской. — Знаю, – так же тихо ответила она. – Ты права. Я должна была. Повисла тишина. Тяжелая, липкая. Потом Покровская отвернулась, провела рукой по лицу. — На сегодня хватит. Иди домой. — Саша... — Иди. Домой. Голос не терпел возражений. Егорова подняла с пола рапиру, положила на стойку. Взяла сумку. У двери обернулась. Покровская стояла спиной, глядя на свой портрет. Плечи напряжены, спина прямая. Как всегда – идеальная выправка. Но что-то в этой позе было до боли одиноким. Кира открыла рот, хотела что-то сказать. Передумала. Закрыла за собой дверь. Покровская услышала, как хлопнула дверь, и выдохнула. Села прямо на пол, прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза. «Мне девятнадцать, а тебе тридцать четыре». Как будто она сама об этом не думала. Пятнадцать лет разницы. Когда Кире было четыре года и она только училась держать в руках детскую шпагу, Александре было девятнадцать, и она выигрывала свой первый чемпионат Европы. Это абсурд. Это неправильно со всех сторон. Но когда Покровская смотрит на Егорову, она не видит девчонку. Она видит кого-то, кто смотрит на нее так, будто видит насквозь. Кого-то, рядом с кем она чувствует себя живой впервые за... сколько? Пять лет? Десять? И когда сегодня Кира кричала на нее, с красными от ярости щеками и дрожащим подбородком, Александре хотелось... что? Обнять ее? Встряхнуть? Притянуть к себе и заставить замолчать? Она не знала. Покровская открыла глаза, посмотрела на портрет. Та девушка на фотографии – чемпионка мира, олимпийская медалистка – была уверена во всем. В каждом своем шаге, в каждом решении. Александра в тридцать четыре не была уверена ни в чем. У нее есть муж. Пусть он и живет своей жизнью, пусть они спят в разных комнатах уже два года – формально он все еще ее муж. Стабильность. Правильность. А с Егоровой нет ничего правильного. Но есть что-то... настоящее. Покровская встала, отряхнула штаны. Хватит. Ей нужно взять себя в руки. Кира – ее противник. Травмированная, потерянная девятнадцатилетняя девчонка, которой нужен тренер. И Александра будет этим тренером. Ничего больше. Даже если каждый раз, когда их взгляды встречаются, что-то внутри переворачивается. Даже если.

***

Егорова шла по ночному городу и не могла выкинуть из головы глаза Покровской. Как она смотрела на нее во время ссоры – с яростью, болью, и чем-то еще. Чем-то, что заставило сердце Киры сбиться с ритма. «Я должна была тебя остановить». Почему это прозвучало не как извинение, а как признание в чем-то большем? Кира потерла ушибленную скулу. Все болело – и тело, и что-то внутри, чему она не хотела давать названия. Она не знала, зачем вернулась. Нет, знала – ей нужен был этот зал. Нужна была рапира в руке. Нужно было доказать себе, что она еще чего-то стоит. Но когда она думает о Покровской – о ее голосе, о том, как она двигается, о редких моментах, когда ее лицо смягчается – внутри что-то сжимается. Что-то странное и пугающее, что Кира не умела называть. Ей девятнадцать. Саше тридцать четыре. У Саши есть муж – Кира видела обручальное кольцо, хоть Покровская его почти не носит. И все равно, когда их руки соприкасаются во время тренировки, Кира чувствует, как по коже пробегает что-то электрическое. Это просто потому что ты слишком долго была одна, – говорила она себе. – Просто привязанность к тренеру. Ничего особенного. Но сердце билось чаще каждый раз, когда Покровская была рядом. И это пугало больше всего. Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Завтра в 7 утра. Не опаздывай. А.П.» Кира уставилась на экран. Потом, сама не понимая почему, усмехнулась. Набрала в ответ: «Буду». Отправила. И пошла дальше, чувствуя, как внутри, несмотря ни на что, разгорается что-то упрямое и живое. Может, это и была ошибка. Но она никогда не умела отступать.