Твоя атака

Кира пришла без пяти семь. Дверь в зал была приоткрытa, и изнутри доносился мерный звук шагов по дорожке. Егорова замерла на пороге и смотрела. Покровская разминалась одна, без маски, в простой спортивной форме. Она двигалась плавно и точно – выпады, переходы, смена стоек. Каждое движение было отточено годами и доведено до такого автоматизма, что казалось, будто она не думает о том, что делает. Просто существует в этом ритме, в этом пространстве между ударами и парированиями. Красиво и смертельно одновременно. Кира сглотнула и почувствовала, как что-то сжалось в груди. — Опаздываешь, — сказала Саша, так и не оборачиваясь. — До семи еще три минуты. — Если ты не на дорожке за десять минут до начала, ты опаздываешь. — Покровская наконец повернулась, и ее взгляд скользнул по Кире оценивающе, профессионально холодно. — Переодевайся. Быстро. Разминка прошла в молчании, если не считать коротких команд Саши. Кира чувствовала на себе ее взгляд постоянно – внимательный, цепкий, следящий за каждым движением и за тем, как ведет себя травмированная нога. Это должно было раздражать, но вместо этого Егорова ловила себя на том, что старается двигаться лучше, чище, правильнее, только чтобы этот взгляд задержался на ней чуть дольше. — Лучше, — коротко бросила Покровская после серии выпадов. — Стало увереннее. Что-то теплое поднялось в груди Киры от этих слов, и она кивнула, не доверяя своему голосу. — Теперь стойка. — Саша подошла ближе, и воздух между ними будто сгустился. — Ноги шире, вес распределяй равномерно. Кира попыталась скорректировать позицию, но видимо, сделала это неправильно, потому что Покровская качнула головой. — Не так. Она встала сзади, и Кира почувствовала ее присутствие всем телом, каждой клеткой кожи – близость, тепло, запах того же геля для душа, которым она пользовалась в первый день. Дыхание участилось помимо воли. — Расслабь плечи, — голос Саши прозвучал совсем рядом с ухом, низкий и чуть хриплый после разминки. Руки Покровской легли Кире на плечи, и это прикосновение отозвалось где-то под ребрами острым, почти болезненным ощущением. Саша надавила, заставляя опустить напряженные мышцы, а потом ее ладони скользнули ниже – к локтям, разворачивая руки под нужным углом. — Вот так. Чувствуешь разницу? Нет. Да. Господи. Кира не чувствовала ничего, кроме прикосновения чужих пальцев на своей коже сквозь тонкую ткань футболки, кроме того, как участился ее собственный пульс. — Да, — выдохнула она, и голос предательски дрогнул. — Теперь бедра. — Ладони Саши переместились на талию Киры, развернули ее корпус под правильным углом, и пальцы задержались там на секунду дольше, чем было необходимо. — Центр тяжести смещаешь сюда. Понимаешь? Кира кивнула, потому что говорить она уже не могла. Саша стояла так близко, что Егорова чувствовала ее дыхание на своей шее, ощущала тепло ее тела у себя за спиной. Еще секунда, еще одно неосторожное движение – и она могла бы просто податься назад, прислониться к ней, почувствовать... Покровская резко отстранилась, и холод, заполнивший пространство между ними, был почти физически ощутим. — Хорошо. — Голос стал жестче, профессиональнее, будто она силой возвращала себя в рамки тренера. — Берем рапиры. Спарринг.

***

Бой был злым с самого начала, и Кира не сразу поняла, злится ли Саша на нее или на саму себя. Покровская атаковала агрессивно, без малейших поблажек, словно хотела выместить что-то через клинок. Кира едва успевала парировать, отступала, пыталась найти хоть какую-то брешь для контратаки, но Саша не давала ей ни секунды передышки. Нога держала лучше, чем в первый день, но все равно недостаточно хорошо для того, чтобы противостоять Покровской в таком темпе. — Защищайся! — бросила Саша, и в ее голосе звучало что-то похожее на отчаяние. — Куда ты, блядь, смотришь?! Кира пыталась, но Покровская была слишком быстрой, слишком точной, слишком беспощадной. Удар, парирование, еще удар, и клинки звенели между ними, как единственное, что еще удерживало дистанцию. Егорова отступала шаг за шагом, пока спина не уперлась в холодную бетонную стену. Покровская сделала последний выпад и замерла, острие рапиры в миллиметре от груди Киры, прямо над сердцем. Они стояли, тяжело дыша, и между ними не осталось ничего, кроме этого тонкого клинка. Саша была чуть выше, нависала над ней, смотрела сверху вниз, и в ее глазах читалось что-то темное и опасное. Зрачки расширены, губы приоткрыты, грудь вздымается от учащенного дыхания. Кира не могла отвести взгляд и видела все – как вспотела кожа на шее Покровской, как бьется пульс в ямочке у основания горла, как дрогнули губы, когда Саша облизнула их. Секунда растянулась в вечность. Они смотрели друг на друга, и воздух между ними был настолько плотным, что Кира почти физически ощущала давление этого взгляда на себе. Потом Покровская резко отступила, опустила рапиру и отвернулась. — Достаточно на сегодня. — Голос прозвучал хрипло, сорвано. Кира осталась стоять у стены, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Ноги стали ватными, руки дрожали, и она точно знала, что это не от физической усталости. Что-то только что произошло – что-то невысказанное, но настолько явное, что невозможно было делать вид, будто этого не было. Саша уже пошла к скамейке за водой, и даже спиной к Кире было видно напряжение в каждой линии ее тела. — Иди в душ, — бросила она через плечо, так и не оборачиваясь. — Потом поговорим о технике. Но обе знали, что ни о какой технике они говорить не будут.

***

Кира стояла под душем дольше, чем требовалось. Вода была почти обжигающе горячей, но не помогала смыть это ощущение с кожи – прикосновения рук Саши на талии, ее дыхание на шее, ее взгляд в тот момент у стены, когда между ними остался только клинок. Егорова закрыла глаза и прислонилась лбом к холодной плитке. Она не понимала, что происходит, и это пугало. Не понимала, почему каждое случайное прикосновение Покровской отзывается где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться быстрее. Почему, когда Саша смотрит на нее вот так – долго, пристально, будто пытается прочитать что-то в ее лице – хочется сделать шаг навстречу и нарушить это напряжение между ними. Перешагнуть эту невидимую черту, которую они обе старательно не пересекают. Ей тридцать четыре. У нее есть муж. Но когда Кира вспоминала, как Саша замерла с рапирой у ее груди, как смотрела на нее в тот момент – с чем-то темным и голодным в глазах – все эти разумные мысли разбивались вдребезги. Когда Егорова вышла из раздевалки, Покровская сидела на скамейке, уставившись в телефон. Лицо было совершенно непроницаемым, но Кира заметила, как напряжены ее плечи. Экран светился в полумраке зала, и Кира невольно успела заметить имя на входящем вызове: "Костя". Саша посмотрела на экран, и что-то промелькнуло в ее взгляде – раздражение? усталость? – прежде чем она поджала губы. Секунду она просто сидела неподвижно, будто взвешивая, стоит ли отвечать. Потом все-таки провела пальцем по экрану. — Да, — коротко, без интонации. Она встала и отвернулась к стене, но Кира все равно слышала каждое слово в тишине зала. Пауза, пока кто-то говорил на том конце. — Нет, вечером дома не буду. — Голос Саши стал холоднее, отстраненнее. Еще пауза. Кира делала вид, что роется в сумке, но на самом деле прислушивалась, и ненавидела себя за это. — Консть, разберись сам, пожалуйста. У меня тренировка. — В этом "пожалуйста" не было ни капли просьбы, только плохо скрытое раздражение. Молчание. Саша провела свободной рукой по лицу, и Кира увидела, как еще больше напряглись ее плечи. — Потому что мне это нужно. — Голос стал тише, но жестче, будто она с трудом сдерживалась. — Нет, это не обсуждается... Хорошо. Пока. Покровская сбросила звонок и бросила телефон на скамейку с такой силой, будто хотела его сломать. Постояла несколько секунд спиной к Кире, и по тому, как она дышала, было видно, что пытается взять себя в руки. Потом медленно обернулась. Увидела Егорову. — Давно стоишь? — В голосе прозвучало плохо скрытое раздражение, и Кира не была уверена, на кого оно направлено – на нее или на того, кто только что звонил. — Только вышла, — соврала Кира, хотя обе понимали, что это неправда. Саша кивнула, взяла бутылку с водой и сделала долгий глоток. Молчала, глядя куда-то в пространство, и Кира видела, как она сжимает бутылку в руке так сильно, что пластик деформируется под пальцами. — Муж? — не выдержала Егорова, и слово прозвучало странно в тишине зала. Саша медленно повернула голову и посмотрела на нее долгим, оценивающим взглядом. — Да. — Он знает, что ты здесь? — Кира не знала, зачем спрашивает, но остановиться уже не могла. — С... — С тобой? — Покровская усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего веселого. — Нет. Он думает, я тренируюсь в основном зале, с командой. Кира почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось – ревность ли, злость ли, она сама не могла понять. — А почему не говоришь правду? Саша отвернулась и начала медленно собирать свои вещи, и в каждом ее движении читалось напряжение. — Потому что это не его дело. — А чье тогда? Покровская замерла, держа в руках футболку. Медленно выпрямилась, и когда посмотрела на Киру, в ее глазах было что-то опасное. — Не твое уж точно, Егорова. Слова прозвучали как пощечина, резко и больно. Кира вздрогнула и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Повисла тишина, тяжелая и неловкая, и в ней слышно было только дыхание и далекий шум дождя за окнами. Потом Саша выдохнула, закрыла глаза и потерла переносицу тем характерным жестом, который Кира уже начала узнавать. — Извини, — тихо сказала Покровская, все еще не глядя на нее. — Я не хотела... Просто забудь об этом. Но Кира не могла забыть. Не могла проигнорировать то, как больно сжалось сердце от этих слов, от этого напоминания о том, что между ними есть границы, которые она не имеет права пересекать. — На улице дождь начинается, — вдруг сказала Саша, глядя в высокое окно под потолком, где видны были темные тучи. — Подвезти? Егорова моргнула, не ожидая такого предложения после только что сказанного. — Не обязательно. — Знаю. — Покровская взяла куртку и повернулась к выходу. — Но все равно подвезу. Пошли.

***

Машина внутри оказалась неожиданно аскетичной, но ухоженной – темно-серая иномарка, в салоне пахло кожей и едва уловимыми духами Саши, какими-то свежими, с нотами цитруса. Кира села на переднее сиденье и закрыла дверь, и сразу стало понятно, что пространство здесь слишком маленькое для того напряжения, которое висело между ними. Слишком тесно, слишком интимно, слишком некуда деться от взглядов и недосказанности. Саша завела двигатель, и за окном действительно начался дождь – сначала редкие капли застучали по стеклу, потом все чаще и сильнее. — Куда? — коротко спросила Покровская, не поворачивая головы. Егорова назвала адрес. Саша кивнула и тронулась с места, включив дворники. Молчание затягивалось, становилось плотнее с каждой секундой. Кира смотрела в окно на размытые дождем огни города, но краем глаза все равно видела руки Покровской на руле – длинные пальцы, уверенная хватка, и это проклятое кольцо на безымянном. Простое, золотое, которое почему-то притягивало взгляд снова и снова. — Сколько вы в браке? — вырвалось у Киры прежде, чем она успела себя остановить. Саша бросила на нее быстрый взгляд, потом снова перевела глаза на дорогу. Пауза затянулась так долго, что Кира уже подумала, что ответа не будет. — Восемь лет, — наконец сказала Покровская. — Это долго. — Да. Долго. Дождь усилился, капли барабанили по крыше машины, создавая какое-то интимное, изолированное от всего мира пространство. Кира чувствовала, как учащается пульс, как ладони становятся влажными. — И как это? — спросила она, сама не зная, зачем продолжает копать. Но что-то внутри требовало ответов, требовало понять. — Быть замужем. Покровская усмехнулась без малейшего тепла, и эта усмешка прозвучала почти горько. — Не знаю. Спроси меня об этом лет пять назад, может, я бы ответила по-другому. — А сейчас? — Сейчас это... — Саша замолчала, подбирая слова, и притормозила на красный свет. — Удобно. Стабильно. Правильно. — Звучит невероятно романтично, — Кира не смогла удержаться от едкости в голосе. Покровская повернула голову и посмотрела на нее – долго, слишком долго для человека за рулем, и в ее взгляде читалось что-то острое. — А ты что вообще знаешь о романтике, Егорова? — Голос был тихим, но в нем звучало что-то опасное, провокационное. — Тебе девятнадцать. Светофор переключился на зеленый. Саша резко отвернулась и поехала дальше, сжав руль чуть сильнее, чем нужно. Кира почувствовала, как внутри вспыхнула злость – на себя, на Сашу, на эту ситуацию. — Достаточно, чтобы понимать, когда люди врут, — бросила она. — Осторожнее. — Покровская не повысила голос, но он стал холоднее градусов на десять. — Не лезь туда, куда тебя не просят. — Почему ты вообще носишь это кольцо? — Кира кивнула на ее руку. — Если вы даже не... если вы даже не спите в одной комнате? Машина резко затормозила. Саша съехала на обочину, заглушила двигатель и развернулась к Кире так быстро, что та вздрогнула. — Откуда ты это знаешь? — В голосе Покровской звучала плохо скрытая ярость. — Ты сама сказала. — Кира заставила себя не отводить взгляд. — Тогда, в первый день. По телефону с ним. — Ты подслушивала. — Я просто была рядом. Ты не особо скрывалась. Саша смотрела на нее, и в ее глазах боролись злость и что-то еще – усталость, может быть. Или боль. Кира не могла понять. — Это не твое дело, Егорова, — повторила Покровская тише, но каждое слово звучало как отсечение. — Совсем. Не. Твое. — Тогда что мое дело? — Кира развернулась к ней всем корпусом, и слова вырывались помимо воли. — Почему ты вообще тренируешься со мной? Втайне от всех, в этом гребаном зале на отшибе? Зачем тебе это? Из жалости к калеке, которую ты когда-то... — Заткнись, — оборвала ее Саша, и голос дрогнул. — Просто заткнись. — Нет! — Кира почувствовала, как к горлу подкатывает что-то горячее. — Я не понимаю, что происходит! Ты то держишь меня на расстоянии, то вдруг стоишь так близко, что я чувствую твое дыхание. То смотришь на меня как на ребенка, то... то так, что мне кажется... — Что? — Саша подалась вперед, и между ними осталось всего несколько сантиметров. Голос стал тише, опаснее. — Что тебе кажется, Кира? Имя прозвучало как прикосновение, и Егорова почувствовала, как перехватило дыхание. — Что я не одна это чувствую, — выдохнула она, глядя Покровской прямо в глаза. Тишина. Только дождь барабанил по крыше машины, изолируя их от всего мира. Саша смотрела на нее, и на ее лице читалась целая буря – злость, желание, страх, отчаяние. Ее взгляд упал на губы Киры, задержался там на секунду, и Егорова увидела, как сглотнула Покровская, как дрогнули ее собственные губы. — Потому что я не могу этого не делать, — наконец выдохнула Саша, и голос звучал сорвано, почти отчаянно. — Вот почему. Довольна теперь? Кира почувствовала, как сердце пропустило удар. — Нет, — сказала она тихо, честно. — Совсем нет. — Я тоже. — Покровская резко откинулась на сиденье, закрыла глаза и провела руками по лицу. — Черт побери. Я тоже не довольна. Пауза. Кира не знала, что сказать, что сделать с этим признанием, которое повисло между ними как что-то осязаемое и одновременно невозможное. — Саш... — Выходи. — Покровская открыла глаза, но смотрела строго вперед, в залитое дождем лобовое стекло, куда угодно, только не на Киру. — Дождь стихает. — Но до дома еще два квартала... — Выходи, Кира. — Голос звучал устало, почти умоляюще. — Пожалуйста. Просто выйди. Егорова смотрела на нее еще несколько долгих секунд – на профиль, на напряженную линию челюсти, на то, как Саша сжимала и разжимала пальцы на руле. Потом открыла дверь и вышла. Обернулась, наклонилась, чтобы посмотреть на Покровскую через открытую дверь в последний раз. — Завтра в семь? Саша все еще не смотрела на нее, продолжала сверлить взглядом лобовое стекло. — В семь, — коротко кивнула она. Кира хотела сказать что-то еще, хотела как-то разрядить это напряжение или, наоборот, довести его до точки кипения. Но в итоге просто закрыла дверь. Машина рванула с места почти сразу и уехала, оставив Егорову стоять на мокрой обочине под моросящим дождем. Кира смотрела на красные задние огни, пока они не скрылись за поворотом. Дождь действительно стихал, но она все равно стояла неподвижно, чувствуя, как мелкие капли оседают на лице и волосах. «Потому что я не могу этого не делать». Она закрыла глаза и запрокинула голову, подставляя лицо моросящему дождю, пытаясь остудить то, что горело внутри. Кира не понимала до конца, что происходит между ними, но она точно знала одно – она тоже не может остановиться. Даже если это неправильно во всех возможных смыслах. Даже если Саше тридцать четыре, а ей всего девятнадцать. Даже если у Покровской есть муж и золотое кольцо на пальце, напоминающее о том, что она не свободна. Даже если все это с самого начала обречено и ведет в никуда. Егорова открыла глаза, вытерла мокрое лицо рукой и пошла вперед по пустынной улице. С каждым шагом что-то внутри становилось тверже, упрямее. Завтра в семь. Она придет. И они снова будут делать вид, что между ними ничего нет. Но с каждым днем притворяться становилось все сложнее.

***

Покровская доехала почти до дома и только тогда остановилась на пустой парковке. Заглушила двигатель и просто сидела, уставившись в темноту за окном. Руки сжимали руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела в никуда и пыталась унять дрожь, которая прошла по всему телу. «Мне кажется, что я не одна это чувствую». — Господи, — прошептала Саша и ударила ладонью по рулю один раз, потом еще. — Что я делаю? Какого хрена я вообще делаю? Кира – ее бывшая соперница, травмированная девчонка, которая пришла к ней сломленной и ищущей опоры. И вместо того, чтобы держать дистанцию, вместо того, чтобы быть той опорой правильно, профессионально, Александра подпускает ее все ближе. С каждым днем. С каждой тренировкой. Она вспомнила, как сегодня прикасалась к Кире, поправляя стойку – чувствовала тепло ее кожи под своими ладонями, слышала, как участилось ее дыхание. Вспомнила момент у стены, когда они стояли так близко после спарринга, когда Саша видела золотистые искорки в глазах Егоровой и то, как её взгляд упал на губы Киры. Как сильно ей захотелось в тот момент просто сократить это расстояние между ними, нарушить все границы. — Нет, — Саша тряхнула головой и вышла из машины, резко захлопнув дверь. — Нет, нет, нет. Она поднялась в квартиру. Константина дома не было – как обычно в последнее время. Наверное, у друзей, а может, у той рыжей девушки из его работы, о которой он думает, что Александра не знает. Хотя она знала уже месяцев шесть и... ей было все равно. Совершенно и полностью все равно. Покровская прошла в спальню, села на край кровати и посмотрела на обручальное кольцо на пальце. Покрутила его, чувствуя привычный вес металла. Сняла и положила на тумбочку рядом с кроватью. Посмотрела на свою руку без кольца и попыталась что-то почувствовать – грусть, сожаление, хоть что-нибудь. Но внутри была только пустота. А когда она думала о Кире – о ее взгляде сегодня в машине, о голосе, когда она сказала «я не одна это чувствую», о том, как она стояла под дождем и смотрела вслед уезжающей машине – все внутри переворачивалось. Болело и одновременно было таким живым, настоящим, как давно ничего не было. Саша легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Завтра в семь. Кира придет – упрямая, настойчивая, не умеющая отступать. И они снова будут пытаться держать дистанцию, делать вид, что ничего не происходит. Но с каждым днем становилось все очевиднее – что-то уже происходит. Что-то неправильное, опасное и абсолютно неизбежное. И Александра не знала, как это остановить. Не была уверена, что вообще хочет останавливать.