Орбита

      На следующее утро я убираюсь и развешиваю одежду Хевел в шкафу. Заправляю отпариватель и привожу в порядок окончательно помятые рубашки. В зале Хевел ругается по телефону. Скорее всего, с семьей, потому что я слышу чувашский. Не обращаю на это внимание и улыбаюсь сама себе. Сегодня хороший день, и настроение у меня прекрасное. Изголодавшаяся омега внутри меня, получив должную порцию феромонов, успокоилась и перестала истерить.       — Будешь кофе? — спрашиваю я, когда Хевел возвращается обратно в комнату и берет полотенце для душа.       Она очень сильно раздражена.       — Буду.       Хевел быстро моется и выходит как раз тогда, когда я достаю из чашек дрип-пакеты и выбрасываю их.       — А когда был день рождения у… папы и бабушки? К кому ты там ездила.       — Удивительно, что ты помнишь.       Хевел садится на стул и пододвигает к себе чашку. Она пьет кофе без молока и сахара, и меня это удивляет. Я всегда смягчаю вкус чем-нибудь еще.       — Сегодня.       — Ты поедешь? — спрашиваю я.       — Нет. Я очень устала за ночь, и у меня сейчас нет сил садиться в машину и ехать обратно.       От ее слов мне становится неприятно, я чувствую свою вину. Не стоило мне вчера ей звонить и беспокоить, даже не знаю, что на меня нашло. Я вообще не понимаю, что вчера произошло. Как будто это было не со мной.       — Извини, — говорю я искренне. — Я правда… не знаю, как это все вышло. Но мне не стоило…       — Тебе надо было сразу ехать со мной, — отвечает Хевел и прикрывает ладонью лицо.       Она краснеет, и мне кажется, что она сейчас заплачет. Но она даже не всхлипывает.       — Я не могу туда поехать. Я бы тебе все испортила и там, — признаюсь я.       Хевел кивает.       — Это правда. Поэтому я и не настаивала.       Когда я ухожу в универ, Хевел разбирает сумку и закидывает грязные вещи в стирку. Она ничего мне не говорит.       Перед парой Глеб снова окидывает меня внимательным взглядом, принюхивается и говорит:       — А что, твоя альфа вернулась? Не пойму.       — Да, ночью, — говорю я. — У меня началась истерика, я ей позвонила, и она к утру приехала. В итоге пропустила день рождения папы и бабушки, он сегодня.       — Погоди, — не понимает Глеб. — Ты позвонила Хевел в истерике? И что ты ей сказала?       — Ну… — я смущаюсь, мне стыдно об этом говорить. — Я приняла ее заявку на регистрацию пары, потом позвонила ей и очень агрессивно об этом сообщила. Еще сказала, что выпила два подавителя, и мне стало плохо. Потом я бросила трубку, выблевала таблетку и пошла спать. Ну, и под утро свет включается, и она в комнате. Очень-очень злая.       Глеб слушает меня с огромным интересом, ему даже жалко, что до начала пары остается всего три минуты.       — Ты же понимаешь, что она поставила тебя выше своей семьи? — говорит он, играя ручкой между пальцами.       — Что ты хочешь этим сказать? — я хмурюсь. — Что она любит меня? А я такая неблагодарная не ценю это?       Звенит звонок, и в аудиторию входит преподаватель. Приветствует нас и начинает занятие.       — Я не это хотел сказать, — шепчет мне Глеб. — Просто по твоим словам выглядит так, что вы в созависимых отношениях. Не только ты в них страдаешь. Хевел тоже.       Его слова выбивают меня из колеи, и всю лекцию я сижу в растерянности, молча записывая за преподавателем. Мы с Хевел в созависимых отношениях? Я слышала об этом много раз в подкастах у популярных психологов, и эта тема мне казалась довольно далекой. Я думала, что эта фигня настолько очевидная, что я сразу ее распознаю и выйду. Это же когда альфа бьет омегу, а она бежит в полицию. Альфа пугается и просит прощения, а омега забирает заявление и прощает его. Они некоторое время живут в мире, а потом все начинается по второму кругу. Это же про это, да?       После пары Глеб собирается в столовую, и я ловлю его за локоть.       — А ну-ка не убегай, расскажи мне. Почему ты думаешь, что мы с Хевел зависимы друг от друга?       Глеб вздыхает.       — Ну, хорошо, расскажи мне в подробностях про ваши отношения.       Я говорю почти все сорок пять минут обеда (опуская детали про ритуал), он слушает меня и в конце выдает, от чего у меня внутри все сжимается:       — Ну, вот. Ты боишься остаться без Хевел, тебе без нее плохо. А она не может тебя отпустить, хотя ты ее разрушаешь. Не знаю, понимает она это или нет. Но судя по тому, что было вчера ночью и сегодня утром — она начинает это осознавать.       — Как это я ее разрушаю? — возмущаюсь я. — Это она забрала мою свободу, разрушаюсь здесь только я!       — Но ты провоцируешь ее, Валюш, — улыбается Глеб и смотрит на меня как на ребенка. — Я помню, как она относилась к тебе в баре. Мне показалось, что она правда была в тебя влюблена. Но сейчас ты говоришь, что она сама сказала, что ненавидит тебя и устала. И как ты сама верно заметила: ты не можешь уйти, разорвать метку и пожаловаться родителям, а значит, если ты не можешь контролировать свою жизнь, что тебе остается? Контролировать Хевел, чтобы хоть где-то вернуть себе власть. Именно из-за этого желания ты угрожаешь ей, ставишь ультиматумы, сама даже приняла ее приглашение и окончательно зафиксировала вашу пару. Ты бьешь по ее самому больному месту: ее инстинкту альфы контролировать омегу. И поэтому Хевел вчера вернулась к тебе. И видимо поняла, что оказалась в ловушке зависимости.       Я слушаю Глеба, не перебивая, но я не знаю, что сказать. Мне нечего. Глеб не щадит меня и продолжает:       — Если вы не остановитесь, знаешь, что будет дальше? Ты продолжишь доводить Хевел. Например, некоторые омеги начинают ходить одни на тусовки, общаться с другими альфами, чтобы собрать на себе их запах. Могут угрожать причинением себе вреда или тем, что будут всю жизнь сидеть на подавителях. Это сводит с ума любую альфу, и она начинает бегать за омегой, чтобы вернуть контроль и продавить свое. Отсюда и то, что она не отпустила тебя одну в бар, выбросила твои таблетки, а теперь приехала среди ночи из другого города. Она боялась, что может тебя потерять. Но такие отношения ведут к разрушению, Валюш. К срывам и насилию. Или, если Хевел сломается и выгорит, то к ее полному безразличию. В этом случае она найдет себе новую омегу, а тебя оставит одну. Оба варианта для тебя губительны, Валя. Вряд ли ты хочешь ходить с синяками и переломами и вряд ли ты хочешь быть брошенной. А без Хевел ты быть не сможешь из-за метки.       Слова Глеба режут по мне ножом. Ковыряются в открытых ранах моего сердца.       — Хевел не будет меня бить, — сомневаюсь я.       — У нее чудовищные феромоны, — парирует Глеб. — Рекомендую не устраивать ей проверку.       — Как такой простодушный и милый омежка мог так точно разложить мне все по психологии?       — У меня мама семейный психотерапевт, — делится Глеб. — И ты сама попросила.       Я вздыхаю и допиваю холодный чай. Мне хочется взять паузу и все осмыслить, потому что я нахожусь в полном замешательстве. К этому разговору готова я совсем не была.       — Я не понимаю, что мне делать? — спрашиваю я. — Как мне выйти из этого?       Глеб пожимает плечами.       — Для начала осознать свою зависимость. Попробуй во время разговора подняться выше и очень хорошо подумать, что между вами происходит. Посмотреть на вас сверху и со стороны. Эта пауза даст тебе возможность переработать сценарий твоего эмоционального отклика.       После пар мне не хочется идти домой, мне все еще не по себе от беседы с Глебом. Сжалившись надо мной, он зовет меня к себе, и мы вместе делаем домашку, пьем кофе и заказываем роллы. Сплетничаем про отношения, и он рассказывает мне про Андрея. Его альфа учится на пилота, сам из Мурманска, и хочет пригласить Глеба к себе в гости, чтобы показать ему северное сияние. В своих отношениях Глеб боится только одного: слишком рано залететь. Он планирует сначала построить карьеру, а потом уже думать о детях. Где-то поближе к тридцати.       Глядя на него я понимаю, что в последнее время я вообще не думаю о своем будущем. Я не знаю, что я хочу делать после универа, хочу ли я вообще оставаться в Ульяновске? Все мое внимание крутится вокруг моих вынужденных отношений, я подчиняюсь инстинктам, нахожусь во власти неразрывной связи с Хевел. Я просто выживаю.       Это осознание бьет по мне еще сильнее. Когда я выхожу на улицу, то останавливаюсь во дворе и чувствую, как холод отрезвляюще обжигает щеки и лоб. Черное небо словно бы сообщает мне: «У тебя есть немного времени, пока солнце снова не взошло над горизонтом! Остановись и посмотри вокруг!»       Поправив шапку и шарф, я надеваю перчатки и иду домой пешком. Много думаю по пути, представляю, что бы я делала, если бы не было Хевел. И могу ли я заниматься этим сейчас. Мне кажется, что могу. Я бы хотела…       Когда я открываю дверь, в коридоре темно. Хевел выходит из нашей спальни и сама включает свет. Скользит по мне взглядом, облокачивается о стену и складывает руки.       — Где ты была? — требовательно спрашивает она.       Я резко вспыхиваю от злости, вешаю куртку и уже поворачиваюсь, чтобы выплюнуть что-то вроде: «Не твое дело! Хватит меня контролировать!». Но я смотрю на лицо Хевел и вспоминаю слова Глеба. Если я сейчас так отвечу, она разозлится еще сильнее, и мы поругаемся. Он сказал, что это деструктивный путь.       — Я была в гостях у Глеба, — отвечаю я.       Лицо Хевел меняется, она делает шаг вперед, наклоняется и принюхивается ко мне. Убеждается, что на мне нет запаха альфы.       — И что вы делали у Глеба?       Мне тяжело отвечать честно и прямо, но я пересиливаю себя и делаю это:       — Домашнюю работу, ели роллы… и болтали.       — В следующий раз предупреждай, пожалуйста, — заканчивает она, бросает взгляд на мою сумку с учебниками и уходит.       Я переодеваюсь и вспоминаю, что Хевел сегодня весь день была дома. Предполагалось, что у нее еще сегодня и завтра будут выходные.       — А ты что сегодня делала? — спрашиваю я уже в спальне.       Хевел лежит на кровати и что-то печатает в ноутбуке. У нее вновь вытягивается лицо, и она удивленно на меня смотрит. Но потом хмурится и говорит:       — Постирала вещи, выслушала ругань от родственников, особенно от матери, которая считает, что я поступила очень непорядочно. Потом от Дины, потому что ей придется возвращаться сюда на автобусе. Выслушав всех, я просто легла спать.       — Мне жаль, что так получилось, — говорю я и отвожу взгляд.       — Это все метка, — отвечает Хевел. — Ты бы никогда не приняла приглашение в ЕРПС в здравом уме.       Мы впервые за долгое время нормально разговариваем, но сейчас, отбросив пелену злости и обиды, я отчетливо вижу перемену в Хевел. В ней больше нет того задора, сексуальной энергии и попытки меня задобрить. Она больше не старается. И мне вдруг кажется, что желание ко мне в ней просто исчезло. Потому что с того неудачного раза у нас больше не было близости. Ни разу.       После этого мы спокойно живем несколько недель, без скандалов и нервных срывов. Но и без какой-либо близости. Хевел не поднимает эту тему, а я восстанавливаю цикл после неправильно подобранных противозачаточных.       В конце марта меня накрывает долгожданная настоящая течка. Не та жалкая пародия, которая была у меня во время таблеток. А та самая, из-за которой омеги берут больничный, ставят себе уколы с подавителями и ищут альфу на целую неделю.       За несколько дней до течки у меня начинает меняться настроение. Я выбираю более облегающую одежду, подвожу глаза длинными стрелками и крашу губы в темно-красный оттенок. От приливающей к телу энергии в один из вечеров я включаю на колонке музыку и развязно танцую, трогая себя за грудь, бедра и попу.       Хевел реагирует, наблюдая за мной, но держится. Спрашивает меня о точной дате (которую предсказать теперь невозможно!) и предупреждает на работе о том, что в скором времени возьмет полагающийся по закону больничный.       Мое сознание под влиянием гормонов изменяется, и я ловлю себя на том, что всматриваюсь в лицо Хевел. Наблюдаю за ней. У нее красивые карие глаза, такие мягкие и чувственные.       Я готовлю для нее еду по новым рецептам. Пеку яблочный пирог, который сверху посыпаю сахарной пудрой и украшаю шариком ванильного мороженого. Жарю бекон, пока он не становится хрустящим, а потом посыпаю им сверху свое произведение искусства. Я подсмотрела этот рецепт у американцев в интернете.       — Это очень вкусно, — поражается Хевел, пробуя. — Такое необычное сочетание. Я думала, бекон надо есть с чем-то соленым. А он… в десерте прямо идеален.       Я радуюсь и целую Хевел в губы, слизывая с уголков остатки мороженного. Хевел осторожно отвечает мне, должно быть, боясь спугнуть мое хорошее настроение.       — Сходи, пожалуйста, к врачу, попроси, чтобы выписали тебе уколы, — говорит она мне. — Я умею их ставить, если что.       — Зачем? — недоумеваю я. — Думаешь, не справишься со мной?       Аккуратно отодвинув ее руку, я сажусь к ней на колени и обнимаю за шею. Хевел немного отстраняет меня и говорит:       — Дело не в этом. С твоим запахом что-то не так… он становится слишком концентрированный. Я боюсь, что ты сама не выдержишь. Эструс — это очень большая нагрузка на организм.       — У тебя сейчас стоит? — улыбаясь, спрашиваю я. — Ты хочешь меня?       — Я на подавителях, — признается Хевел. — Поэтому нет... у меня сейчас не стоит.       Я ерзаю у нее на коленях.       — Но почему? Ты должна выполнить свой долг альфы и удовлетворить меня!       — Подождем до течки. Мне сейчас нельзя отвлекаться от работы.       — Ты перестанешь пить их в течку? — спрашиваю я и смотрю ей в глаза. Если она откажет мне, я устрою скандал.       — Перестану.       — Обещаешь?       Хевел молчит. Я наклоняю голову и показываю, что жду конкретный ответ.       — Обещаю.       Рано утром я иду к врачу. Гинеколог оценивает мои анализы и говорит:       — У вас ребаунд-эффект. В принципе, я этого и ожидала.       — Что? — переспрашиваю я, не понимая значения термина.       — Синдром отмены. Вы принимали неподходящие контрацептивы в высокой дозировке около месяца, а затем резко их отменили. Такие препараты лучше снижать постепенно. После отмены состояние может проявляться перепадами настроения и самочувствия, затем активизируется овуляция, и примерно через четыре недели наступает пик — как у вас сейчас. Дополнительно это, конечно, усиливается свежей меткой. Первый естественный цикл после отмены обычно самый нестабильный и интенсивный. Я пропишу вам уколы. Вы правильно сделали, что пришли.       Я молчу, не говоря, что сделать это мне посоветовала моя альфа.       — Есть кто дома, кто может вам их поставить? — спрашивает врач. — Или можем в стационар положить.       — Моя альфа может, — говорю я.       — Хорошо, тогда не кладем вас.       — А мне всю течку их колоть нужно? — осторожно спрашиваю я и стыжусь собственного вопроса.       — Вы планируете беременность?       — Нет.       — А альфа у вас женщина или мужчина?       — Женщина, — отвечаю я.       — Тогда можно не всю течку, а только когда уже чувствуете, что становится тяжело. Скажите альфе, чтобы следила за вами.       — А почему вы спросили про первичный пол? — интересуюсь я.       — У женщин-альф немного по-другому устроена связь феромонов с системой торможения. В отличие от мужчин, они легче сдерживают себя и могут остановиться в процессе. Вашему организму сейчас нужно пристальное внимание. Если уколы не подействуют, то вызывайте скорую. Но в целом препарат должен сработать, это стандартная схема.       Из кабинета я выхожу расстроенная. Оказавшись на улице, звоню Хевел и сообщаю ей, что сказала врач.       — Ты покупай эти уколы, я не хочу, — по-детски ною я. — Я расстроена, что мне нужно их колоть.       — Хорошо, я куплю их. Может, тогда проколем их тебе весь период? — предлагает Хевел.       — Нет! — выпаливаю я. — Ни за что, я не хочу!       Хевел в трубке тяжело вздыхает.       — Зачем так нам рисковать?       Я злюсь и кричу в трубку.       — Потому что я хочу секса! Я хочу трахаться! Я не могу это терпеть, ты понимаешь? Мне плохо без тебя.       Проходящие мимо люди на меня оборачиваются, но мне плевать.       — Не кричи, — спокойно отвечает она. — Я могу купить тебе секс-игрушки.       — Ты не понимаешь, что я говорю?! — не унимаюсь я. — Я хочу тебя, хочу твой член, твой язык. Хочешь поиграть с моей уретрой? Я даже описаюсь ради тебя.       Хевел по ту сторону давится и кашляет.       — Ты же на улице, да? — догадывается она. — Так громко не говори об этом, черт возьми.       — Я хочу, чтобы это была ты. Не кто-то и не что-то. Ты, — добавляю я уже тише.       — Поняла я, — отвечает Хевел.       — Где твои подавители? Я выдавлю их в раковину.       — В моей сумке со мной на работе.       — Я запрещаю тебе их пить.       — Ты даже не узнаешь, если я выпью.       — Я пойму это по твоему вялому члену. Который я буду сосать до тех пор, пока он наконец не очухается и не проснется. Я пробью твою защиту своими феромонами, вот увидишь.       Хевел в трубке вдруг громко смеется.       — Фу, как же ты звучишь отвратительно, Валя. Ты пойдешь в универ?       — Да, я и так много пропустила зимой.       — Я тебя заберу.       Хевел впервые предлагает забрать меня на машине. В универ я несусь чуть ли не вприпрыжку. Мне кажется, я растопила ее холод. Я еле высиживаю первые две пары, а к третьей понимаю, что больше не могу. Скрючиваюсь в коридоре, все тело начинает гореть. В этот момент я очень радуюсь, что на мне метка, и пол универа на меня не набросится. Глеб достает из сумки телефон, подводит мое лицо ближе, чтобы разблокировать его и звонит Хевел.       — Давай выйдем на улицу, она сейчас приедет, — говорит Глеб, хватает меня под руку, берет мою сумку, куртку и помогает выйти из здания.       Мы ждем минут двадцать, я сажусь на холодную скамейку и не разрешаю Глебу себя поднять.       — Я не могу встать, не трогай меня.       — Хорошо, сиди. Я понимаю тебя.       Мне становится очень плохо. У меня начинает кружиться голова. Краем глаза я замечаю подъезжающую машину, из который выбегает Хевел и направляется в мою сторону. На середине пути она вдруг останавливается и замирает, прикрывает ладонью часть лица, и снова двигается в мою сторону. Почти срывается на бег.       — Хевел! — радуюсь я и обнимаю ее за талию, прижимаюсь к ней щекой.       Ее запах кажется мне почти наркотическим, я куда-то проваливаюсь и перестаю воспринимать реальность адекватно.       — Сколько вам ехать до дома? — слышу я слова Глеба. — Может, имеет смысл поехать на такси?       Я чувствую на своей голове ее горячую руку.       — Немного. Я справлюсь.       — Ты уверена? У тебя лицо побледнело.       — Ага, спасибо, что позаботился о Вале. Дальше я сама.       В машине Хевел долго настраивается. Обхватывает руль, гладит его, но не может завести машину. Сопротивляется, когда я тяну ее к себе и влажно целую в губы. Сдавшись, Хевел достает телефон и вызывает такси.       — Если нас остановят в таком состоянии, меня лишат прав, — говорит она. — Так что потерпи немного, хорошо?       В такси Хевел крепко меня держит и не дает распускать руки. Водитель на нас косится, но ничего не говорит. Из машины я практически вылетаю и стремительно бегу к подъезду. У меня мокрые джинсы, я без куртки, и темное пятно особенно заметно.       — О боже, — говорит Хевел, смотря на меня.       Она догоняет, открывает дверь и пропускает внутрь. В лифте я снова прижимаюсь к ней и облизываю щеку. Когда мы заходим в квартиру, я раздеваюсь, скидывая одежду на пол, и мой запах становится еще концентрированнее. Хевел сползает по стене, зажимая себе нос. Вены на руках и шее у нее вздуваются.       — У твоей омеги началась течка, — выдыхаю я, присаживаясь на нее сверху. — Ты же не оставишь свою омегу тосковать?       Тянусь к себе, трогаю свою промежность, а затем демонстративно облизываю пальцы. Мне кажется, что Хевел сходит с ума. Она продолжает сидеть неподвижно и зажимать нос, но сильно потеет. Глаза у нее становятся почти безумными.       — Укол, — давит из себя она.       — Никаких уколов. Только ты.       — Мне страшно, Валя, — вдруг признается мне Хевел. — Это путь в никуда. Не хочу я больше поддаваться инстинктам.       Ее слова ударяют меня под дых. Я встаю, хочу сказать что-то убедительное, но срываюсь на крик.       — Нет! Ты не можешь так со мной поступить! У меня течка, а ты же моя альфа... ты не бросишь меня так!       — Я поставлю тебе укол! — кричит Хевел в ответ.       — Я не хочу укол! Я хочу тебя! Вспомни, что это ты поставила мне метку! Теперь никто другой не может мне помочь. Возьми на себя ответственность!       Бегу в ванную и закрываюсь там. Включаю прохладную воду и забираюсь под душ. У меня все внутри до боли скручивается узлом. Не выдерживаю и просто кричу, сильно топчу ногами и хватаю себя за волосы.       — Валя, открой дверь! — приглушенно слышу я.       Хевел стучит, но я не открываю. Знаю, что если открою, то все закончится. Делаю воду холоднее, чтобы немного прийти в себя. От этого мое тело только сильнее начинает ломить. Я сажусь вниз, обхватываю себя и начинаю плакать. Не знаю, сколько так сижу. Когда чувствую онемение в конечностях, с трудом поднимаюсь и выключаю воду. Хевел встречает меня у входа с шприцом в руке.       — Я не хочу уколы, — выплевываю я и уворачиваюсь от ее рук.       — Валя, надо.       — Нет! — я почти ору на нее и снова начинаю плакать.       Видя мои слезы, она подходит ближе и целует меня, убирая слезы большим пальцем. Но затем отстраняется и шепотом говорит:       — Валя... я сейчас на двойной дозе подавителей. Я не смогу тебе помочь.       — Но ты обещала бросить! — я почти задыхаюсь от обиды.       — Я же не знала, что это сегодня будет. Поэтому сейчас я укол тебе сделаю. А завтра мы уже проведем время вместе.       Меня это предложение не устраивает.       — Завтра? Я не хочу завтра.       — Я обещаю тебе, — болезненно говорит Хевел. — Иди ложись, пожалуйста, на кровать.       — Нет. Я тебе не верю.       — Валя, я клянусь тебе.       Помявшись, я ложусь на живот. Хевел мажет мою ягодицу спиртом, а затем вставляет иголку и пускает в меня подавители. Укол выходит безболезненным. Но внутри я чувствую невыносимую боль поражения. Затем она оборачивает меня в халат, приносит фен и сушит волосы. Мне становится легче, уже не колбасит, боль в теле проходит, и я успокаиваюсь. Но я знаю, что сегодня я проиграла Хевел.       — Ты поклялась, — говорю я. — Ты поклялась, что завтра мы будем вместе, Хевел.       — Отдохни немного. Я приготовлю тебе что-нибудь легкое на ужин.              Весь вечер я тщательно слежу за состоянием Хевел. Она болезненно подчиняется мне и действительно не пьет таблетки. Я вижу тяжелую усталость на ее лице, но ничего не говорю. Я слишком обижена на нее за тот укол. Она предала меня. Альфа предала свою омегу. Не выполнила свой долг. А сейчас строит из себя невинную овцу.       — Ты точно этого хочешь? — спрашивает меня Хевел в который раз.       — Да, — продолжаю упрямо отвечать я.       Ночью холод покидает Хевел вместе с концентрацией подавителей в крови, и она пододвигается ко мне ближе, гладит по руке, мягко продвигается дальше и сжимает ладонью мою грудь. Я чувствую, как возрастает уровень ее феромонов, от них мне становится практически душно. Обреченное принятие сменяется в ее глазах похотливым огоньком. Неохотно. Оставляя что-то грустное на дне. Хевел сознательно поддается инстинктам. И действие укола сходит.       Хевел целует меня сама и нависает сверху. Я хочу подняться, но она прижимает меня обратно к кровати. Ее феромоны вдруг прыгают вверх. Мое тело реагирует мгновенно.       — Скажешь еще раз? — шепчет мне Хевел прямо в губы. — Скажешь, что ты принадлежишь мне?       «Если я принадлежу тебе, то почему ты отказалась брать меня? Почему ты предложила пережить течку подавителями? Ты сама поставила мне метку, это все твоя вина. Это ведь все ты...» — думаю я, глядя на темный силуэт ее головы. Ее длинные волосы приятно ласкают мои плечи.       — Я принадлежу тебе, — говорю я на выдохе. — Я твоя и только твоя, Хевел.       Хевел гладит руками вдоль шеи, ставит их так, будто хочет меня придушить. Но не сдавливает пальцы. Поднимается выше, обхватывает лицо и приближается ко мне, шепча прямо в губы:       — Конечно, моя. Моя маленькая омега, которая так любит меня доводить. И я ей это позволяю… потому что она моя. Даже если в конце она меня уничтожит. Правда, Валенька?       — У тебя такие сладкие губы, — говорю я, растворяясь в ее запахе. — Поцелуй меня еще.       — Я тебя в последний раз спрашиваю, Валя. Ты меня не любишь, не забывай это. Метка держит нас на привязи, но это не любовь. Вуаль феромонов спадет через несколько дней… и с чем мы останемся?       — А ты любишь меня, Хевел? Любишь? — я тянусь к ее губам, но Хевел не дается.       Вместо этого она целует меня в подбородок и под ухом.       — Тогда просто возьми меня, — я рукой ловлю ее лицо и провожу большим пальцем по губе. Нажимаю и проникаю внутрь сквозь приоткрытые зубы. Хевел встречает меня обжигающе горячим языком. Облизывает подушечку моего пальца, а затем обхватывает всю фалангу мягкими губами. — Сведи меня с ума, Хевел.       Жар накрывает нас, и Хевел спускается ниже. Я догадываюсь, что мы обе проигравшие. Я капитулирую перед своей тягой к ней, а она — перед инстинктом альфы.       Между ног уже слишком влажно, и Хевел прижимается ко мне, вдыхает запах и замирает. А затем кусает где-то рядом и тихо рычит, совсем как дикий зверь. Ее феромоны бушуют, припечатывая меня к кровати так, что мне тяжело двигаться. Хевел поднимает мою ногу и кладет себе на плечо, а затем медленно входит, растягивая меня изнутри.       — Я забыла надеть презерватив, — вспоминает она и лезет в тумбочку.       Я возмущенно выдыхаю.       — Какой смысл, нам все равно не хватит.       — Ну, нет, ты же поставила мне ультиматум. Так что, пока не кончатся, будешь наслаждаться сексом через резинку.       — Тц, упрямая.       Мы продолжаем, и теперь Хевел переворачивает меня на живот, ставит на четвереньки и берет сзади. Темп нарастает, она наклоняется к моей спине, сильно кусает за шею, повторяя шрам от метки. Сминает мою грудь и зажимает между пальцами соски. Лижет мою шею. От этого мое тело покрывается дрожью.       Затем поза ей надоедает, и она ложится на спину, тянет меня за собой, укладывая сверху. Я раздвигаю ноги шире, мне хочется принять в себя еще больше. Всю Хевел полностью. Ее пальцы касаются моего клитора и начинают легко массировать. Я задыхаюсь и стону, присоединяюсь к ней, помогаю. Хевел ускоряется. Доводит меня до пика сверху и внутри.       — Хевел! — кричу я, сжимаюсь, замираю и жмурюсь от удовольствия.       Она снижает темп и выходит из меня. Я расслабляюсь и позволяю ей покрывать поцелуями мою шею. От каждого прикосновения кожа у меня чувствительно, почти болезненно вспыхивает. Я тяжело дышу. И в этом коротком спаде я вдруг вспоминаю, что ненавижу Хевел. А Хевел — меня.       После этого мой мозг плывет, почти ничего не фиксируя. Я помню боль от укусов и сладость от каждого оргазма. Наркотические феромоны Хевел и ее замутненный, деградировавший до животного состояния взгляд.       Под яркими лучами солнца я прихожу в себя, стоя на коленях и слизывая сперму с ее члена, который только что был во мне. Много раз был во мне.       — Старайся лучше, Валенька, — шепчет мне Хевел, крепко держа меня за голову и не разрешая отстраниться. — Мы не продолжим, пока ты все не вычистишь.       Она поит меня водой, когда у меня пересыхает во рту. Потом меня снова уносит куда-то далеко, и я запоминаю происходящее через ощущения — ее пальцы где-то внутри в другом месте, вибрацию в горле от собственных стонов. Дразнящий язык Хевел на своей уретре, который не успокаивается, пока я не мочусь. Хевел, чертовка, никогда не упустит свой шанс. Извращенка.       Она двигается плавно, словно кошка. Целует мои колени. Когда ее узел набухает во мне и растягивает, резкая боль пронзает тело. Я кричу и матерюсь, и Хевел закрывает мне рот, чтобы соседи не вызвали полицию. Меня накрывает сильное удовольствие, я теряю связь с реальностью. В ушах шумит, тело наполняется тяжестью, и я не понимаю что происходит.       — Ты можешь открыть окно? Мне душно, — шепчу я, чувствуя сильный жар во всем теле.       Хевел где-то внизу у моих ног, и я не знаю, что она делает. Я тяжело двигаю головой, и мне кажется, что я вся вспотела. Но это не помогает мне охладиться, тело продолжает перегреваться. Внизу живота появляется тянущая боль, я чувствую напряжение в бедрах и пояснице. Мне кажется, что меня скручивает изнутри. От нехватки воздуха я начинаю быстро и поверхностно дышать, комната перед глазами ходит кругом. Я пытаюсь подать голос, чтобы привлечь внимание Хевел, но чувствую резкий приступ тошноты.       К счастью, она, кажется, замечает мое состояние. Или изменение моих феромонов. Обеспокоенно всматривается в мое лицо, я вижу проступающий в ее глазах страх. Затем она исчезает и возвращается почти мгновенно, переворачивает меня на живот. И я чувствую, как она мажет меня чем-то холодным. Я улавливаю резкий запах спирта. Проходит какое-то время, я ощущаю холод на коже, слышу шум города за открытым окном. Ужасная усталость накатывает на меня. И голод. Я очень хочу есть.       Я немного двигаюсь, разлепляю глаза и смотрю вокруг. Наша спальня разворочена. Одеяло и подушка валяются где-то в углу, а я лежу на груди Хевел в ее мягком объятии. Она не спит. Она выглядит уставшей, осунувшейся и с синяками под глазами.       — Как ты чувствуешь себя... нормально? — спрашивает она.       — Ну... — я прислушиваюсь к себе. — Кушать хочу, спать хочу. И мне холодно.       — Когда у тебя судороги начались, я чуть с ума не сошла, — признается Хевел. — Мы два дня продержались. Теперь до конца течки ты будешь на уколах. Больше никаких экспериментов.       — А как другие пары справляются? — интересуюсь я. — Ты была раньше с другой омегой?       — Ты сейчас это хочешь узнать? — хмурится Хевел.       — Я хочу узнать, как проходит течка у других омег. Ты наверняка должна это знать.       Хевел задумывается. Должно быть, не знает, стоит ли говорить об этом.       — Мы с бывшим парнем много месяцев его течки боялись, но один раз все-таки решились. Провели в кровати целую неделю. А после этого он забеременел.       — Что? — я резко поднимаю голову. — У тебя где-то есть ребенок от другого омеги?       Хевел сглатывает.       — Нет. Он сделал аборт. Мы были слишком молоды.       Я ничего не понимаю.       — И что? После этого вы расстались?       — Я тогда глупостей наделала...       — Каких?       — Валя, ты точно сейчас это обсудить хочешь?       — А что, ты хочешь дальше трахаться? — спрашиваю я в ответ.       Хевел вздыхает.       — Я обвинила его в убийстве нашего ребенка. Я считала, что у меня тоже должно быть право выбора. Но на самом деле тогда я не понимала, что выбора вообще никакого не было. Мне пришлось бы выйти на работу, а тогда я училась только на втором курсе. А ему — сидеть с ребенком. Либо ему выходить на работу сразу после родов, а мне — сидеть с ребенком. Все равно кому-то пришлось бы сидеть с ребенком, а кому-то обеспечивать. Наши родители понимали это лучше нас. Я одна этого не понимала. Конечно, мы после этого расстались.       История кажется мне грустной. Тяжело возвращаться обратно в прошлое и переосмысливать события уже будучи взрослым. Особенно невыносимо смотреть на свою глупую и наивную молодую версию. Я на секунду замолкаю. В груди неприятно тянет.       — Получается, что он всю неделю тебя не отпускал, а моих сил хватило только на два дня? — обиженно дую губы я.       — Ты просто на все сто выкладываешься, — улыбается Хевел. — Ты спринтер. Не марафонец.       — Что за ужасный комплимент, — бурчу я, но все равно улыбаюсь в ответ.       — А сколько у тебя альф до меня было? — вдруг спрашивает Хевел.       — Так, а вот это уже некорректный вопрос.       Я с трудом поднимаюсь и ищу хоть какую-нибудь одежду. Но одежды нигде нет. Хевел вскакивает вслед за мной.       — А ну признавайся! Ты, что, была самой известной шлюшкой школы?       Я срываюсь на хохот и хватаюсь за живот.       — Мне приятно, что ты думаешь обо мне как о горячей и популярной девчонке!       — Валя, отвечай немедленно, — Хевел хватает подушку и бросает ее в меня.       Она сбивает меня с ног, но я удерживаю равновесие и все равно продолжаю смеяться. Валюсь обратно на постель, громко зеваю и, наконец, говорю:       — До тебя я встречалась только с одним парнем. И он был омегой.       — Чего-о-о?! — чуть ли не кричит Хевел. — Почему ты мне не говорила?       — А почему мы должны обсуждать бывших?       — Это очень... охренеть какая уникальная информация. Мне очень интересно, расскажи. Вы делали «ножницы»?       Она начинает изображать движения пальцами, я морщусь и хлопаю ее по руке.       — Он был рецессивным омегой, поэтому у него был член. Такие парни могут рожать только через кесарево.       — Маленький был член? — хитро щурится Хевел. — Как он вообще смог тебя удовлетворить?       Я закатываю глаза.       — По-разному. Иногда я его.       — Ты?! — удивляется Хевел.       — Есть же страпон, ты че.       От этой истории у Хевел резко поднимается настроение. Она с энтузиазмом продолжает расспрашивать детали, а потом заключает:       — Валя, от тебя вообще не ожидала. Ты полна сюрпризов.       Я хмыкаю.       — Ты плохо меня знаешь.       — Ты еще спать хочешь? У меня что-то разыгрался аппетит. Пойдем в душ, потом закажем еду.       — Давай, — соглашаюсь я.       После душа мы более-менее приходим в себя. Я сижу на кухне и жду доставку своего куриного супа с чебуреками, а Хевел пробивает на две порции мяса на мангале. И я осознаю, что Хевел оказалась той, кто меня предал, спас — и снова предал, чтобы спасти. Я снова на уколах в разгар своей течки, но теперь уже из-за того, что не могу справиться с собственным состоянием. Мне становится обидно.       «А если я и в следующий раз не выдержу?» — со страхом думаю я.       Меня очень сильно бьет по самолюбию, что бывший парень кувыркался с Хевел неделю. Получается, что я слабая омега. Плохая в постели. Не могу выдержать течку, не могу прожить без альфы. Не думаю о своем будущем. У меня нет хобби. Я не понимаю, как мне из этого вырваться. Такое ощущение, будто я вязну в болоте и не могу вытащить ноги.       Больше про течку мы не разговариваем. Хевел вдруг начинает меня немного сторониться, хотя я замечаю на себе ее периодические внимательные взгляды.       У меня выбивается прядь. Она тянется поправить волосы, но замирает на полпути. Опускает руку. Мне хочется, чтобы Хевел коснулась и погладила меня. Хочу вдохнуть запах ее ладони и успокоиться.       — Валя, — говорит Хевел, глядя куда-то в сторону. — Я не уверена, что в следующий раз смогу остановиться. Я тебя чуть не угробила.       — В смысле? — не понимаю я.       Хевел не успевает ответить. В домофон звонит курьер, и она уходит. Когда она приносит еду, мы садимся друг напротив друга. Я хочу продолжить разговор, но она говорит, что слишком голодна. И мы молча едим, изредка обмениваясь дежурными фразами.       Мне вдруг кажется, что мы все еще под влиянием течки и метки. Когда феромоны успокоятся, меня, скорее всего, накроет новая волна отчаяния.