Орбита

      Мои родители воспринимают мою историю тяжело. Даже очень. Они понимают, что не защитили меня и теперь ничего не могут сделать. И им от этого невыносимо. Поэтому в панике выбирают обвинить в этом меня.       — Зачем ты вообще поперлась туда?! — срывается мама.       — Я же не знала! — кричу я в ответ. — Дина была моей подругой!       — Как можно было не распознать, ты что, вообще в людях не разбираешься? — сокрушается папа.       Он хватается за сигареты и идет на балкон. Мама включает телевизор и прибавляет громкость, чтобы заглушить наши крики. Телеканал Культура иронично объявляет, что через двадцать минут начнется опера «Тристан и Изольда».       Я бегу в свою комнату и залезаю на кровать, обнимаю себя за колени и закрываю голову. Мне не хочется их слушать. Следом за мной заходит мама, хватает меня за руку и тихо шипит:       — И надо было при отце такое говорить, а?! Ты же знаешь, какой он, он не сможет пережить, если окажется плохим альфой. Тебе надо было только мне сказать.       У нее искаженное, с обвиняющим взглядом лицо. Я не выдерживаю и заливаюсь слезами.       — Кто еще знает, вдруг ты сейчас врешь нам, — продолжает она и хватает меня за волосы. — Сама небось легла под альфу, получила метку, а теперь разыгрываешь жертву.       — М-мама, это неправда, — реву я, чувствуя, как задыхаюсь. — Этт-то н-неправда, м-м-ама.       Мама меня не слушает. Она упирается руками в бока и качает головой. Цокает.       — Чего ты пришла и решила нам об этом рассказать? Хевел отказывается от тебя?       — Нет, — всхлипываю я. — Я не хочу с ней. Буду делать операцию.       Мама прыскает.       — Она стоит как квартира. Ты потом за нее двадцать лет будешь расплачиваться?       Я киваю.       — Не дури, дочь. Кому ты потом будешь нужна? Кому вообще нужна омега с долгами без возможности пометить ее второй раз? Да тебя шалавой сразу сделают. Будут тобой пользоваться до конца жизни.       — Я ни с кем после этого не буду.       — Кто тебя будет спрашивать. Послушай мать. Был у нас один способ, не буду говорить какой, чтобы ты не запомнила, — она понижает голос. — Омеги, которые или не нагулялись, или альфа бьет, избавлялись так от меток. И знаешь, что потом? Никто за тебя отвечать не будет. Никто не защитит. Ты думаешь, что между альфой и омегой всегда должна быть любовь? У многих это только феромоны, Валя.       От ее слов мне становится невыносимо больно. Я падаю лицом в колени и плачу с новой силой.       — Так что иди и извинись перед отцом, Валя, — заканчивает она.       Я качаю головой и отказываюсь вставать. Упрекнуть меня мама не успевает, потому что в дверь неожиданно звонят. Она удивляется и бежит в коридор, но папа успевает открыть первым.       — Здравствуйте, Виктор Григорьевич и Елена Акулиновна, — от этого голоса у меня все внутри сжимается. — Я за Валей пришла.       В коридоре слышится шум, и я очень надеюсь, что между ними не завязывается потасовка. Папа сильно ругается.       — Я тебя сейчас с лестницы спущу, — грозится он. — И ты еще являешься сюда после того, что сделала с моей дочерью?       — Витя, ради бога, — пугается мама. — Она теперь часть нашей семьи, как бы ты ни хотел. Пошли на кухню, давайте все вместе сядем и нормально поговорим.       Я слышу, как мама усаживает отца за стол. И глухой стук шагов, направляющийся в мою сторону. Метка на шее резко и болезненно вспыхивает. Я поднимаю на нее свои воспаленные, опухшие от слез глаза.       Хевел стоит в дверном проеме моей комнаты. Не разувшись. В ботинках на мощной подошве. В длинных широких джинсах. На ней ее пальто с острыми лацканами. И ниспадающие вдоль плеч каштановые волосы.       У Хевел серьезный, не терпящий возражений взгляд. Горящие глаза альфы, которая пришла отстоять права на свою омегу. Я сижу на кровати, сгорбившись, реву и сморкаюсь в салфетку. Смотрю на нее затравленным взглядом.       И вдруг между нами возникает он.       Фа.       Си.       Ре-диез.       Соль-диез.       Тристан-аккорд.       Недосказанность висит в воздухе, ожидая разрешения, но она не происходит. Гармония не наступает.       В зале по телевизору начинается та самая, ранее объявленная опера «Тристан и Изольда» с ее знаменитым вагнеровским четырехзвучием.       Феромоны Хевел бушуют, и только моя мама не может осознать их силу. Она прибегает за нами, касается плеча Хевел и просит нас тоже пройти на кухню, чтобы спокойно поговорить.       — Валя, пойдем, — она машет мне рукой. — Сядем нормально за стол, я налью всем чай.       Хевел не спускает с меня глаз и молча ждет, когда я встану. Я поднимаюсь на негнущихся ногах, но боюсь шагнуть в ее сторону. Мне страшно к ней приближаться, пройти мимо нее. Под ее холодным, осуждающим взглядом.       — Иди сюда давай, Валя, — низко произносит Хевел, и от ее голоса у меня внутри все холодеет.       — Ты первая, — дрожу я. — Я зайду в ванную и сначала умоюсь.       Резко схватив меня за руку, Хевел чуть ли не волочит меня на кухню. Я семеню за ней, едва не спотыкаясь. Сажусь у стены, а Хевел располагается ближе к входу. Должно быть, чтобы поймать меня, если я захочу убежать.       — Я ее не отдам, — ставит ультиматум Хевел. — Никаких операций. Никаких нейтрализаторов феромонов. Никаких долгосрочных подавителей. Четырнадцатого мая ровно в десять утра вы приходите в ЦРПС вместе с моей семьей. И становитесь свидетелями юридического закрепления нашей с Валей пары. После этого ваша дочь полностью перейдет под мою опеку.       — Что ты себе позволяешь, мелкая дрянь?! — взрывается отец. — Ты поставила метку моей дочери, а теперь ты врываешься в наш дом и ставишь нам условия? Ты должна стоять здесь на коленях и доказывать, что ты достойна.       Его слова приводят меня в ужас. Мне кажется, что они сейчас затеют драку.       — Вить, она же тоже альфа, в ней сейчас действуют инстинкты, ты знаешь, как это бывает, — успокаивает его мама. — Вспомни себя в молодости. А девочки просто на взводе сейчас.       Мама поглаживает кулак и аккуратно разжимает его.       — Это правда, что ты поставила метку Вале против ее воли? — жестко спрашивает папа.       Хевел выдерживает его прямой взгляд и ровно отвечает:       — Да.       Я жду, что она начнет оправдываться, добавит, что у нее не было выбора. Но Хевел не продолжает. От ее наглости мой отец снова сжимает кулаки, и мама опять принимается его успокаивать. С Хевел что-то не так. Я смотрю на ее бесстрашную позу, на ее вызывающий взгляд и цепляюсь за мысль, что это феромоны. Что она просто не отдает себе отчет. И почти сама в это верю. Потому что если нет — значит, Хевел делает это сознательно. И если это не остановить, она может спровоцировать моего отца, который намного сильнее ее физически.       — Хевел, — говорит мама мягко. — Регистрация пары — это волнительный и страшный этап в жизни любой омеги. Я просто хочу, чтобы ты тоже вошла в положение Вали и посмотрела на ситуацию ее глазами. Валеньке сейчас нужна поддержка, забота. Ты же любишь нашу дочку?       Я молчу, приковав взгляд к чашке с чаем. Сейчас мои родители узнают, насколько я унижена. Я буду омегой альфы, которая меня не любит. Которая пометила меня, не имея никаких чувств. И которая прямым текстом говорила мне, как она от меня устает и что она меня ненавидит.       — Люблю я ее, — уверенно отвечает Хевел.       Шум мыслей в моей голове внезапно прекращается. Я поднимаю на нее полный недоверия взгляд.       — Ты же врешь, Хевел, правда?       — С чего ты решила? — у нее вопросительно поднимается бровь. — Какие ты думала у меня чувства к тебе, а?       — Не знаю, — я пожимаю плечами. — Никакие. Просто притяжение от метки.       — Просто притяжение? — выпрямившись на стуле, оскорбляется Хевел. — После того, как я выбросила твой бес плюс… Я не касалась тебя. Выбрала уколы в эструс. Потому что тебе было опасно. Реально опасно. Йога, спортзал — я поддержала. Ты ведь так радовалась, что у тебя теперь есть чем заняться. Валя, ты правда думаешь, что все это только из-за метки?       Я не могу ничего ответить, потому что ничего не понимаю.       Хевел меня любит. У меня это не укладывается в голове.       — Валюш, — говорит мне мама. — Видишь, Хевел очень тебя ценит. Вы еще притираетесь друг к другу, это нормально. Вам нужно помириться.       — Нет, — тихо говорю я, и сама не сразу понимаю, что это вслух.       Все замолкают.       — Я не хочу, — повторяю уже громче, поднимая голову. — Я не хочу с ней. Вы не слышите меня?       Голос срывается, но я заставляю себя продолжать:       — Я не хочу так. Не против своей воли.       Я смотрю на маму, потом на папу. Цепляюсь за них, как за последнюю возможность.       — Пожалуйста… просто скажите, что я могу отказаться.       Мне кажется, что я окончательно проиграла. Все в этом мире против меня. Никому не важно мое мнение. Мои слезы на щеках — просто надоедливый дождь за окном. Я еще раз смотрю на папу. Он сильно хмурится и вздыхает.       — Обещай, что ты больше не обидишь Валю. Если она еще раз придет домой и пожалуется на тебя, то я за себя не отвечаю.       Я смотрю на нетронутый чай в чашке.       Никто. Я здесь одна.       Хевел обещает отцу и переводит взгляд на меня.       — Домой поехали, Валя.       Я одеваюсь молча, выхожу на улицу как на плаху и сажусь в машину. Мне кажется, что Хевел сейчас обязательно что-нибудь скажет. Схватит меня за воротник и пригрозит больше так не делать. Не устраивать истерики, не сбегать, не провоцировать ее. Я почти чувствую, как ее пальцы сжимаются у меня на одежде. Но, сев на водительское, Хевел неожиданно говорит:       — На самом деле, я не хочу домой. Есть хочу, поехали в какое-нибудь кафе или ресторан.       Я моргаю. Это не то, что я ожидала услышать. Я не понимаю, как мы вообще можем сейчас есть.       — Что? — не понимает она.       Я мотаю головой.       — Ничего. Куда хочешь поехать?       — Да найдем по пути. Сладкого хочу. И мяса тоже.       Кивая, я оглядываю сначала себя, потом ее: у Хевел под пальто джинсы и мятая футболка, а я вообще в домашних штанах и худи. И в таком виде мы собрались в публичное место.       Мы останавливаемся в дорогом итальянском ресторане и садимся на летнике. Меня вдруг тоже пробивает, и я заказываю пасту, соглашаюсь на пиццу с грушей и горгонзолой, на десерт еще выбираю мороженое. Хевел берет лазанью, делит со мной пиццу, но от мороженого отказывается — ее выбор падает на канноли. Предлагает мне взять бокал вина, и я соглашаюсь. Сама она заказывает домашний лимонад со льдом.       Мы обсуждаем еду и пробуем блюда друг у друга, совсем не обсуждая тот факт, что еще час назад в доме родителей я отказывалась быть с Хевел. И что я хотела сделать операцию по удалению метки.       — Те слова. Которые ты сказала моей маме… — неловко начинаю я.       — Я тебя люблю, — повторяет Хевел. — И ничего в ответ не жду, ты не обязана. Я знаю, ты меня не любишь. Но отпустить тебя я не могу. Не могу так. Извини.       Я долго молчу, переваривая эту новость. Поднимаю бокал и пробую вино.       — Очень вкусно… — говорю я. — Жалко, что ты за рулем.       Хевел закрывает лицо стаканом с лимонадом, но когда ставит обратно на стол, то немного, всего лишь на мгновение мне кажется, что ее глаза слезятся. Как будто она сейчас скажет что-то еще. Но она просто делает новый глоток. Заметив меня, Хевел будто бы каменеет и возвращает себе привычное выражение. Я делаю вид, что ничего не поняла, и продолжаю хвалить вино.       Когда мы возвращаемся домой, я понимаю, почему Хевел предложила сначала где-то остановиться. Меня встречает бардак: разбросанные вещи, разбитые тарелки на кухне. В зале лежит разбитый горшок с рассыпанной землей.       — Иди спать, — говорит мне Хевел и криво улыбается. — Я тут все уберу.       Значит, у Хевел тоже был срыв. Я не понимаю, как на это реагировать. Мне кажется, что сегодня я прошлась по краю. И как же мне повезло, что в тот момент меня не было рядом.              С тяжестью я понимаю, что мне придется с этим жить. Выбора у меня нет.