Орбита

      На йоге мы фокусируемся на прогибах, раскрытии тазобедренных суставов и грудной клетки. У меня не все получается, и я начинаю злиться на свое тело. Где-то в середине я чувствую, что у меня до боли сжимается горло, мне становится трудно дышать, а глаза начинает жечь от подступающих слез. В уштрасане я еле держусь, а в шавасане мое тело трясет. Я чувствую в груди тревогу и поднимаюсь, сгибаю ноги в коленях. Мне становится не по себе.       Подходит тренер, спрашивает о моем самочувствии, затем приносит одеяло мне под голову и укладывает на бок. У меня дрожат ноги. Слеза стекает к переносице.       После окончания тренировки я бегу в туалет, закрываюсь и сгибаюсь, беззвучно плача. С трудом одеваюсь и вылетаю на улицу. Всю дорогу до дома еле сдерживаюсь, у меня спазмирует горло, и меня подташнивает. Закрыв дверь, я бросаю сумку и отдаюсь во власть своих чувств. Меня окончательно прорывает. Я долго реву, не успокаиваясь. Хожу по квартире, сморкаюсь в салфетки, пью сладкий лимонад из холодильника и продолжаю плакать. Долго, очень долго. Я реву два часа.       Хевел приходит с работы и застает меня в самом уязвимом положении. Она и раньше видела мои слезы, но сегодня они другие. Сегодня все другое, и я сижу на кухне за столом и плачу, не понимая саму себя. Не зная, как я себя чувствую. Мне просто хочется плакать.       Осторожно пройдя ко мне, Хевел останавливается в растерянности.       — Что случилось, Валя? — спрашивает она.       Мне кажется, она думает, что я снова плачу из-за нее и нашей связи. Но дело не в этом. Я сама не понимаю, что со мной.       Я пожимаю плечами и вытираю салфеткой глаза. Шмыгаю носом и говорю:       — Привет.       — Привет, — отвечает она. — Тебя кто-то обидел?       Я отрицательно мотаю головой.       — В универе что-то? — продолжает гадать Хевел.       — Нет. Просто была на йоге, а потом расплакалась. Наверное, это стресс выходит.       — Хорошо, — Хевел кивает, хотя по ее лицу видно, что она мне не верит.       И все же не выдерживает. Подходит ближе и гладит меня по волосам, а потом наклоняется и обнимает. Целует в висок и шепчет:       — Пойдем спать. Тебе надо отдохнуть, Валя.       Я впервые за долгое время крепко сплю и утром просыпаюсь отдохнувшей. На душе непривычно спокойно. Потягиваюсь, улыбаюсь и желаю Хевел доброго утра. Даже улыбка выходит какой-то естественной.       — Доброе утро, — говорит Хевел.       Она красивая. Сегодня я особенно отчетливо это понимаю. Мне хочется выпить кофе и помчаться в универ, а после учебы прогуляться по цветущим аллеям и забежать в кофейню, купить домашний лимонад.       — На улице сегодня обещают классную погоду, — я встаю с кровати и надеваю халат. — Хочу погулять, поэтому задержусь. Можешь за мной не приезжать.       — С кем ты пойдешь гулять? — тут же спрашивает Хевел.       Я пожимаю плечами и выхожу из спальни.       — А во сколько ты вернешься? Я тебя заберу, — она заходит за мной в ванную, когда я уже чищу зубы.       Я сплевываю и отвечаю:       — Не знаю, как пойдет. Да я сама приду домой, не парься.       — Валя, — настаивает Хевел. — Я заберу тебя.       Я только закатываю глаза и снова берусь за щетку. Нет желания портить себе настроение. Если хочет, то пусть забирает. Главное, что я отлично проведу день.       В универе Глеб ходит грустный. Мне кажется, что он поссорился со своим парнем, но он ничего мне об этом не говорит. Я решаю не спрашивать. Зову его с собой на прогулку, он отказывается, но я не расстраиваюсь.       На улице хорошо. Солнце светит приятно, и мне не хочется спрятаться где-нибудь под навесом. Теплый воздух обдувает мое лицо. Я делаю глубокий вдох и долгий выдох. Ощущаю, как воздух проходит вдоль всего моего тела, словно по трубе. Это очень необычное ощущение, которому я научилась на йоге. Некоторое время я слушаю шум улицы, а затем вдеваю наушники и прогуливаюсь по парку. Захожу в торговый центр и рассматриваю летнюю одежду, примеряю несколько платьев. Потом вместо лимонада решаю взять латте со льдом. Шкала активности на наручных часах стремительно заполняется.       Хевел звонит мне ровно в шесть, как только заканчивается ее работа. Смотрю на высветившееся имя у себя на экране и усмехаюсь от того, как она, должно быть, нервничала.       — Привет! — быстро говорит она в трубку. — Где ты сейчас?       — На Гончарова.       — Правда? Я же могу тебя забрать? — вдруг спрашивает она.       — Ага.       Она приезжает быстро, но долго ищет парковочное место. Ей хочется, чтобы я запрыгнула в машину на ходу, но я не встаю со скамейки. Выйдя, она быстро идет ко мне, у нее встревоженное лицо. Подходит и приветственно приобнимает, хотя я чувствую, что она пытается обнаружить на мне чужой запах. И не находит его.       — С кем гуляла? — спрашивает Хевел.       — Одна.       Она молчит. Не верит мне, но доказательств у нее нет.       — А Глеб не захотел с тобой?       — Неа. Мне кажется, что он поссорился с Андреем.       — Надеюсь, что они помирятся. Что делала?       От ее вопросов мне уже становится некомфортно.       — Просто гуляла, Хевел.       — Все три часа?       — Ну да. А разве это много?       Хевел пожимает плечами.       — Ну что, домой?       — Слушай, а купи мне платье, — говорю я.       Мы идем в нужный бутик, и я показываю ей самое дорогое платье из тех, что я примеряла. Надеваю его и выхожу из примерочной. Оно идеально сидит на моей фигуре перевернутого треугольника, давая объем в нижней части тела, отчего оно смотрится сбалансированным.       — Очень красиво, — соглашается Хевел.       Я специально говорю самым милым девчачьим голосом:       — Я хочу его, ты же мне купишь?       Хевел смотрит на ценник и кивает, но не от чистого сердца. Я знаю, что покупка платья не входит в рассчитанный ею бюджет на месяц. Но мне все равно. Мне хочется наказать Хевел за ее контроль. Она планирует взять меня под свою полную опеку, так пусть же и несет за меня полную ответственность.       Хевел не может мне отказать. Это ударит по ее гордости альфы. Альфа внутри нее всегда должна быть сильной. И идеальной.       Ночью я бегу в душ первой, а потом притворяюсь, что быстро засыпаю. Слышу, как Хевел возвращается, тяжело вздыхает и ложится рядом. По ее феромонам я понимаю, что она хотела бы завершить этот день близостью, но ей придется заснуть неудовлетворенной. Не знаю, стоит ли мне радоваться тому, что Хевел не тиран. Она не принуждает меня, не запирает дома, иногда кормит в ресторане и даже покупает мне дорогие вещи. Как будто это должно быть по умолчанию в каждой альфе.       Хевел любит меня. Эта мысль до сих пор не укладывается у меня в голове.       Хевел меня любит.       Я поворачиваюсь и разглядываю в темноте ее спину. Хевел предпочитает спать в короткой майке и шортах. У нее гладкая кожа, небольшая упругая грудь, плоский живот с выраженной полоской пресса. Подтянутая попа, рельефные ноги.       Я впервые думаю, что если бы на месте Хевел был мужчина, я бы не справилась. Хевел действительно мягче любого мужчины альфы.       Полюблю ли я когда-нибудь Хевел в ответ? Настанет ли этот день? И если да, то когда?       Если подумать, то я мало что знаю о ее жизни. Она ведь покончила с собой. Насколько же в тяжелой ситуации Хевел находилась, что она приняла такое страшное решение? Как она вообще жила до меня?       Утром Хевел просыпается с напряженными сосками и с отчетливо заметным под шортами стояком.       — А когда у тебя гон? — спрашиваю я.       Хевел хмурится, достает телефон и смотрит календарь в приложении.       — Судя по прогнозу в конце мая.       — У тебя бывало такое, что он наступал раньше? — уточняю я.       — Конечно, бывало, Валя. Это у всех бывает, то раньше, то позже.       — И что ты думаешь?       — Что я думаю? — не понимает Хевел и зевает.       — Гон будет раньше?       — Не хотелось бы. Но это от меня не зависит.       Он точно начнется раньше. Потому что я уже реагирую на тело Хевел. Когда она потягивается, и ее темный сосок выглядывает из-под майки, я задерживаю на нем взгляд. Я решаю в голове дилемму, но так и не понимаю, чего хочу. Выхожу из спальни с чувством разочарования.       Моя догадка оказывается верна, и в десятых числах Хевел начинает понемногу крыть. Она становится агрессивной и срывается на администраторе ресторана, когда заказывает нам праздничный ужин после регистрации пары. Я стараюсь не попадаться ей под руку, молча наливаю суп, крошу туда зелень, отрезаю кусок хлеба и ставлю перед раздраженной Хевел. Она молча ест, успокаивается и заговаривает сама.       — Я уже не знаю, что делать.       — Что случилось? — я присаживаюсь рядом.       — Гон раньше будет, Валя. А я больше не могу принимать подавители, у меня из-за них и так уровень феромонов взлетел.       — Сколько ты их уже принимаешь?       Она не отвечает.       — Хорошо. Ты предлагаешь перенести регистрацию? — спрашиваю я. — Зачем тогда ты договорилась о ресторане?       — Ничего переносить не буду, — твердо отвечает она. — Как-нибудь продержусь.       — И как же?       — Последний рывок на канифексе, а дальше хоть потоп.       — Хоть больница? — скептически уточняю я.       Хевел нерадостно улыбается.       — Хорошо, я тогда куплю ольфетран. Говорят, что он неплохо подавляет феромонную реакцию. И, кстати, у меня в эти дни будут месячные. Может, сходишь куда-нибудь и подцепишь другую омегу?       Ложка не доходит у Хевел до рта и падает в тарелку, расплескивая суп по столу. Я пугаюсь и быстро добавляю:       — Я серьезно, не шучу. Я не хочу, чтобы ты попала в больницу.       Хевел переводит на меня очень болезненный взгляд. Она злится, но сдерживает себя. Сжимает кулаки. Ее выдают раздувающиеся крылья носа.       — Какую же ты хуйню говоришь за три дня до регистрации пары, блять. Валя, какая омега? — она не доедает и встает. — Даже обсуждать это не хочу. Больше никогда о таком не заговаривай.       В день самой регистрации Хевел тяжело встает. Моется под холодным душем, но уже через полчаса снова обливается потом. У нее бледное, обескровленное лицо с опухшими веками. Она молча собирается, но как-то заторможенно. Еле натягивает на себя костюм. Я надеваю то самое платье и беру для нее бутылку воды.       — Такси? — предлагаю я.       Хевел кивает, и меня это настораживает. Я ждала, что она заупрямится и поедет на машине. В такси Хевел продолжает потеть и пьет воду.       — Едете на регистрацию? — догадывается таксист. — Живите хорошо, слушайте друг друга, а иначе будет тяжко. Метка — это дело такое.       Мои родители приезжают в ЦРПС первыми и ждут нас у входа. С букетом цветов. Выйдя из машины, я бегу их встречать и крепко обнимаю.       — Что с твоей альфой? — спрашивает папа.       — Упрямство, — отвечаю я.       — От упрямства еще никто так плохо не выглядел.       — А, ты про это, — я оглядываюсь в сторону подходящей Хевел. — Она просто отравилась вчера и просидела на унитазе всю ночь.       — Надо было матери тебя хотя бы готовить научить, — шутит папа и сам смеется над своей шуткой.       — Папа, блин!       Родственники Хевел приезжают через шесть минут в несколько машин. Заявляются все: родители с Диной, бабушки и дедушки с обеих сторон и даже семья сестры отца. Начинается настоящее столпотворение, и все они хотят меня обнять. Хевел, найдя в себе последние силы, закрывает меня собой и первая с ними здоровается. Не позволяет им меня обнять, поэтому каждый норовит хотя бы потрогать за руку. В этот момент я очень благодарна Хевел.       Регистрация проходит сухо и бюрократично. Нам зачитывают наши права и обязанности, а потом условия сосуществования нашей пары. Берут с нас формальное согласие сначала устно, а потом письменно. Я теперь официально Валентина Ишмуратова.       Хевел хреново. Не просто плохо, а вот прямо очень хреново. На выходе из центра к ней подходит мать и что-то говорит на чувашском. У Хевел меняется лицо. Ей явно не нравится услышанное.       — Мы садимся в машину к нашим родителям, потому что у них как раз есть два свободных места.       — Хевел, может тебе таблетки какие-нибудь купить или смекту? Заедем в аптеку?       — Что? — не понимает она.       — Нам Валя рассказала, что ты отравилась вчера. Как ты себя чувствуешь?       — А-а, — отвечает Хевел. — Я уже все таблетки выпила, мне скоро станет лучше.       Мы обе знаем, что лучше ей не станет. Взяв телефон, я начинаю искать, что помогает в таких ситуациях. Все статьи твердят одно и то же: надо немедленно прекратить прием подавителей и позволить организму выпустить феромоны. Желательно с омегой. Но мы едем в ресторан.       Хевел ничего не ест, и я прекрасно ее понимаю. Во время течки мне тоже ничего не хотелось. Мне становится ее жаль. Она так ждала этот день, чтобы сидеть в итоге здесь, ничего не попробовав. И даже не находя силы разговаривать.       Я сочувствую ей и стараюсь поглядывать за ее состоянием. Ее семья неплохо ладит с моей мамой, но она в принципе дружелюбная. А вот отец относится к ним настороженно. Я здесь полностью на его стороне. Мы встречаемся взглядами с Диной, она улыбается мне, и я вежливо улыбаюсь в ответ.       Бабушка-альфа Хевел встает со своего места, чтобы сказать тост.       — Ой, да я уж и не думала, что нашу Хевелку когда-нибудь оженим, — смеется бабушка. — Упрямая росла, страсть. Никого не слушала. Думаю: кому такая альфа вообще сгодится? А вон вы какие красивые сидите. Живите ладно, душа в душу. И чтоб детишек вам полный дом.       Все смеются и поднимают бокалы с вином. Хевел тоже поднимает свой, но ее рука вдруг замирает в воздухе, а затем бокал медленно опускается обратно на стол. Глядя на нее, я тоже отставляю вино. У Хевел на лице застывает улыбчивая маска, но глаза вдруг становятся колючими.       — А помните, как Хевелка из дому сбежала? — неожиданно подает голос другая бабушка. — Ой, батюшки, всем городом же искали!       — Да перестань ты, — резко одергивает ее дед.       — Ну все-все, молчу уже, — отмахивается бабушка и снова тянется разливать вино.       Я кожей чувствую напряжение Хевел. И вдруг догадываюсь, что у нее плохие отношения со своей семьей. Со всеми ними.       — Поехали домой, — шепчу я.       — Надо досидеть.       — В пизду. Тебе надо отдохнуть, канифекс все равно скоро перестанет действовать.       — Не могу я, Валя, — признается Хевел. — Мы не можем бросить гостей ведь.       Но сама она выглядит так, будто сейчас грохнется в обморок.       — Простите нас, пожалуйста. — Я поднимаюсь со своего места. — Но Хевел вчера отравилась, сегодня плохо себя чувствует, поэтому мы поедем домой. Не хочу мучить свою альфу, очень за нее беспокоюсь.       Хевел смотрит на меня шокированно. Я помогаю ей подняться, забираю букеты и подарки, вызываю такси. Мы увеличиваем размер депозита за стол и уезжаем.       Дома Хевел перестает держаться. Она валится на кровать, сжимается в клубок и тяжело дышит. Я аккуратно раздеваю ее. Действие подавителя понемногу заканчивается, и Хевел уже начинает одолевать жар. Ее мучительно накрывает возбуждением. Она корчится от боли и не может даже сесть. Я закидываюсь ольфетраном, чтобы не реагировать на ее растущие феромоны, наливаю в ведро холодную воду, беру полотенце и иду спасать Хевел от жара.       — Боже, как холодно, уйди! — воскликает она и хочет нырнуть под одеяло, но я не позволяю ей.       Ей чувствительно больно от любого моего прикосновения.       — Давай я тебе подрочу, — предлагаю я. — Я очень осторожно.       Она не соглашается.       — Не надо, просто оставь меня.       Я разворачиваю ее на спину и давлю ей на колени.       — Отсосу хотя бы. Раздвинь ноги.       Хевел пытается сопротивляться, и я выпускаю свои феромоны. Это туманит ей голову, и она громко стонет, когда я только касаюсь языком головки. У нее каменный член. Я прохожусь по всей длине, а затем задерживаюсь на уздечке.       Через несколько минут понимаю одну вещь. Хевел не может кончить. Ее член становится пугающе сине-красным, но он не изливается. Она стонет подо мной, и я даже не знаю, насколько ей вообще это нравится. Оторвавшись от члена, я лезу в тумбочку и достаю презервативы.       — Хевел, ты мне доверяешь?       — Нет. Не доверяю, — тут же отвечает она.       Я выпускаю больше феромонов, и глаза у нее закатываются.       — Тебе придется мне довериться.       Открыв один, я надеваю его себе на указательный и средний пальцы. Лью сверху лубрикантом и осторожно касаюсь Хевел снизу. Массажирую кольцо мышц и медленно ввожу пальцы внутрь. Хевел мгновенно приходит в себя, распахивает глаза и отодвигается.       — Что ты делаешь? Я не согласна, не хочу я. Убери свои пальцы!       — Успокойся, — тихо говорю я. — Ляг и расслабься, я не сделаю тебе больно.       — Я же сказала тебе — не трогай меня!       Я начинаю злиться.       — Ложись обратно и расставь свои ебаные ноги! Иначе сейчас поедешь в больницу, и там с твоим гоном уже будут разбираться врачи! Будешь ходить по коридорам со своей поджаренной сосиской, и все будут смеяться! И это в день регистрации нашей пары, как охуенно, да? — ругаюсь я.       Хевел смотрит на меня растерянно.       — Ляг, блять. — Я надавливаю ей на плечи. — Иначе поставлю тебя на четвереньки.       Я заставляю ее развести ноги шире и обхватить себя под коленями. Успокаиваюсь и снова ввожу пальцы. Хевел долго не может расслабиться, поэтому я почти душу ее своими феромонами. Она охает и закатывает голову, когда я наконец нахожу простату и надавливаю на нее.       — Я что-то хочу в туалет, — признается она.       — Это нормально, если хочешь, то не сдерживай себя.       Лицо Хевел теряется в волосах. Она мычит и ворочает головой. Я продолжаю массировать простату одной рукой, а второй не теряю надежды с членом.       — Давай, детка, — говорю я. — Кончи для меня. Ты же хочешь излиться мне в руку?       Хевел стонет мне в ответ.       — Хочешь, я слижу твою сперму? Все, до каждой последней капли. Хочешь?       Она начинает двигаться сама, насаживаясь на мои пальцы и толкаясь в ладонь членом.       — Сделай это для своей омеги, Хевел, — хрипло шепчу я, и она не выдерживает.       Член в моей руке сводит спазмом и в несколько толчков фонтанирует густой спермой. Как и обещала, я нагибаюсь и принимаюсь слизывать, целуя ее живот, грудь и шею.       Поднимаюсь, чтобы вымыть руки, и выхожу из комнаты. А когда возвращаюсь, то вижу Хевел, снова скрученной в позе эмбриона. Сердце у меня пропускает удар, когда я слышу ее тихие всхлипы.       — Хевел? — я подбегаю к ней ближе. — Что с тобой? Что случилось, тебе больно?       Хевел плачет.       — Я н-никчемная совсем… — сквозь слезы, запинаясь, шепчет она. — Никому не нужна. И тебе тоже. У м-меня нет никого, кт-то хотел бы просто быть со мною рядом. Я н-не достойна л-любви.       — Хевел, — я приседаю рядом и глажу ее по волосам. — Я всегда буду с тобой.       — Из-за м-метки. Т-ты не хочешь быть с-со мной, т-ты просто не можешь уйти. Если бы т-твои родители поддержали т-тебя, т-ты бы сделала операцию.       Это правда. Но я не говорю ей об этом. Я смотрю на Хевел — сжавшуюся, заплаканную, совершенно разбитую — и впервые понимаю, что она действительно одинока. Настолько, что даже после регистрации пары лежит здесь и плачет от страха, что ее никто не любит.       Я не могу оставить ее одну с этой болью. Глажу ее по плечу и целую в висок.       — Давай начнем все с начала, — вздыхаю и предлагаю я. — Я полюблю тебя.       Хевел мотает головой.       — Т-ты ведь ненавидишь меня, Валя. За т-то, что я от-тобрала т-твою свободу.       Я закрываю глаза. Я не знаю, люблю ли ее. Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но смотреть, как Хевел ломается у меня на глазах, оказывается почему-то очень страшно.       — Я обещаю, что полюблю.