Aşikar Ama İnkar

Месяц спустя / 15.03.2026 Мардин Каменные стены Мардина еще хранили на себе ночную прохладу, когда первые лучи света, появившиеся на линии горизонта, начали медленно пробуждать город. Уникальная тишина Мардина вместе с золотистыми тонами рассвета просачивалась в окна отеля; узкие улочки под звуки азана, доносившиеся издалека, готовились к новому дню. Несмотря на то что в этом безмятежном утре всё казалось мирным, в комнате Озана о подобном спокойствии говорить не приходилось. Здесь царила совсем иная, напряжённая атмосфера. Время приближалось к шести часам утра. Озан и Синем уже давно собрались и, прежде чем спуститься вниз, присели в кресла у окна, чтобы выкурить по последней сигарете. Пока дым смешивался с прохладным утренним воздухом, мысли обоих были далеко отсюда. Около получаса назад раздался звонок менеджера Озана, Айчи. Её голос, деловой и безапелляционный, сообщил ту самую неизбежную, но от того не менее тяжёлую новость: всё подтвердилось, она тоже едет в Каппадокию. Эта новость, словно холодный душ, мгновенно испортила обоим то лёгкое, умиротворённое настроение, которое они с таким трудом обрели здесь, в Мардине. Это известие означало лишь одно: теперь всё изменится. Их беззаботное, почти интимное существование здесь, где можно было позволить себе быть собой, закончилось. Впереди их ждала постоянная игра, необходимость взвешивать каждый свой шаг, каждое слово, каждый взгляд ещё тщательнее, чем в Стамбуле. Даже если бы они вернулись из Мардина вместе, сама мысль о совместной поездке из Стамбула в Каппадокию казалась абсурдной и невозможной. Но самым тяжёлым, самым невыносимым было осознание того, что они не смогут быть рядом даже по ночам — единственное время, когда они могли позволить себе забыть о запретах. Погружённые в тяжёлое, гнетущее молчание под грузом всех этих мрачных вероятностей, они словно на ощупь искали выход, которого, как они оба понимали, просто не существовало. Тяжёлые думы, плотным коконом окутавшие их, уже давно вытеснили остатки утреннего покоя. Истина была проста, горька и неизменна: Айча будет неотлучно находиться рядом с Озаном в Каппадокии, присутствуя почти в каждый момент съёмок для «Go Türkiye», став невидимой, но от того ещё более ощутимой стеной между ними. Озан затушил сигарету в пепельнице, с глухим хрустом раздавив окурок, и, взяв в свои руки ладонь Синем, безвольно лежавшую у неё на колене, тихо, почти шёпотом, произнёс: — Единственная моя... — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я знаю, нам будет очень трудно. Но поверь, мы ничего не можем с этим поделать. Пожалуйста, не позволяй этой ситуации, которая от нас не зависит, так сильно тебя расстраивать. — Что же мне делать, если я не могу иначе? — с горечью ответила Синем, и в её голосе послышались металлические нотки. — У меня нервы закипают, стоит мне только услышать имя этой женщины. — Ты права, ты абсолютно права, — мягко согласился Озан, сжимая её руку. — Но давай, умоляю тебя, не будем портить себе настроение из-за людей, которые того не стоят. Давай поедем и, как всегда, просто сделаем свою работу. Мы ведь уже привыкли к такому положению дел, не так ли? Мы справлялись и раньше, справимся и сейчас. — Но здесь, — Синем обвела рукой комнату, — никто не караулит нашу дверь по ночам. Ты ведь понимаешь, что там, в Каппадокии, мы даже спать вместе не сможем? Это будет пытка — знать, что ты за стеной, но не иметь возможности прикоснуться. Озан глубоко, прерывисто вздохнул, словно глотнул ледяной воды. Одной мысли об этом было достаточно, чтобы сердце болезненно сжалось, а в груди разлилась тягучая тоска. — Знаю, любимая моя, к сожалению, знаю. — Он провёл рукой по её волосам. — Но я постараюсь придумать какое-нибудь решение. Я не знаю, как мы это вынесем иначе. — Ох... — выдохнула Синем, и в этом коротком звуке смешались и усталость, и раздражение, и безысходность. — Ну правда, сколько можно? Когда это уже закончится? Озан опустил голову, закрыв глаза, словно пытаясь спрятаться от реальности. Каждый раз, когда эта гнетущая ситуация с «секретностью» давила на них с новой силой, он остро чувствовал свою ответственность, и его сердце наполнялось горьким чувством неловкости перед Синем. Он словно подводил её, не в силах подарить ей ту свободу, которую она заслуживала. Синем, которая уже не раз видела Озана в таком состоянии, понимала, что это значит. Тяжесть на его плечах — не просто груз, она время от времени так подкашивала их обоих. Заметив это, Синем взяла себя в руки и обхватила щеки Озана ладонями. Когда Озан медленно поднял голову и с грустью посмотрел ей в глаза, она спросила: — Хочешь, я скажу тебе кое-что? Озан слегка кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Я люблю тебя... — сказала она, и голос её звучал твёрдо и в то же время удивительно нежно. — С детской, чистой невинностью, сильнее всего на свете. Поэтому, пока ты рядом со мной, пока я чувствую твоё тепло, ничье присутствие, даже Айчи, даже целой толпы, не сможет меня сломить. Ты — моя сила. На лице Озана медленно, словно солнце из-за туч, появилась невинная, немного печальная, но искренняя улыбка. Он тоже поднял руки и бережно взял лицо Синем в свои ладони, чувствуя под пальцами тепло её кожи. — И я люблю тебя сильнее всего на свете, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Моя прекрасная, как весь мир, возлюбленная... Ты — моё единственное спасение. Улыбка Синем стала шире, расцвела, разогнав остатки тревоги с её лица. Не в силах больше ждать, Озан накрыл её губы долгим, глубоким поцелуем. Это был не просто поцелуй — это было обещание, клятва и попытка передать все те слова, которые невозможно высказать. Когда он на мгновение отстранился, чтобы перевести дыхание, он тут же снова припал к её губам, словно боясь потерять эту связь. Потом ещё раз. И ещё. Каждый поцелуй был как глоток воды в пустыне — жадный, спасительный и полный отчаяния. Они одновременно рассмеялись, когда наконец оторвались друг от друга — тихим, понимающим смехом, который принадлежал только им двоим. — Давай не будем опаздывать, — прошептала Синем, всё ещё чувствуя вкус его губ. — Хорошо, — так же тихо ответил Озан, оставляя напоследок самый лёгкий, почти невесомый поцелуй на её губах, словно ставя точку в этом разговоре. Вместе они вышли из номера, чтобы отправиться в аэропорт, а оттуда — в Стамбул, в реальность, которая уже ждала их. По прилёте в шумный, суетливый Стамбул их пути, как это часто бывало, вынужденно разошлись. Озан, чувствуя непривычную пустоту, поехал в свой дом, где теперь жил один, в тишине, которая лишь подчёркивала его одиночество. Синем же первым делом отправилась на свои обычные еженедельные процедуры по уходу за кожей и собой — это был её маленький ритуал, помогавший собраться с мыслями и восстановить силы перед новыми испытаниями. В эту поездку должен был отправиться и менеджер Синем, но, к сожалению, из-за неотложных дел он не смог поехать. В итоге, из всего руководящего состава, с ними должен был быть только менеджер Озана, Айча, что делало ситуацию ещё более напряжённой. Закончив с несколькими мелкими, но неотложными делами по дому, Озан наконец принял освежающий, контрастный душ, пытаясь смыть с себя накопившуюся усталость и тревогу, и начал собираться в дорогу. Он уже знал, что менеджер приехала и ждёт его внизу, у двери. Ему нужно было спускаться, вступая в эту новую, полную условностей игру. Самолёт Озана вылетал раньше, чем у Синем. Его рейс был в 15:25, в то время как у Синем — в 16:30. Поскольку прямых рейсов до Каппадокии не существовало, им обоим предстояло сначала лететь до Кайсери, а уже оттуда добираться до конечной точки на автомобиле. Это означало, что до самого прибытия в отель они не увидятся, и это расстояние, такое короткое на карте, казалось сейчас бесконечно долгим. Когда Озан и его менеджер уже прибыли в аэропорт, прошли регистрацию и ждали вылета, Синем только-только смогла выехать из дома в сторону аэропорта. В это время, хотя они и не могли говорить по телефону из-за окружающих людей, у них была возможность переписываться, и Озан с лихорадочной поспешностью пользовался этой возможностью. Заметив, что Озан, ожидая времени вылета в зале ожидания, постоянно и с каким-то нервным упорством пишет сообщения, Айча, к несчастью, не смогла удержаться от колкого, пропитанного ядом замечания: — В другое время ты целыми днями ходишь в режиме «не беспокоить», ни на чьи сообщения не отвечаешь, — начала она с притворной небрежностью. — Что это за внезапный, прямо-таки болезненный интерес к телефону сейчас? Ближе к концу её фразы, чувствуя её прожигающий взгляд, Озан быстро выключил экран телефона и убрал его в карман. — Мне просто сейчас так захотелось, — ответил он ледяным тоном. — Есть какие-то возражения? — Послушай меня, Озан, — продолжила Айча, понижая голос, но придавая ему стальную твёрдость. — Твоё поведение и твои поступки в последнее время вызывают у меня слишком много подозрений. Я часто говорила тебе об этом и повторю снова. Похоже, ты что-то скрываешь, и... Прежде чем она успела закончить фразу и выложить все свои обвинения, Озан резко оборвал её, чувствуя, как закипает внутри от злости и бессилия: — Да хватит уже! — прошипел он, стараясь не привлекать внимания окружающих, но в его голосе слышалось неприкрытое раздражение. — Я сыт по горло тем, что постоянно слышу одно и то же. Ты обязана так сильно, так бесцеремонно вмешиваться в мою частную жизнь? Айча на мгновение испуганно огляделась по сторонам, проверяя, не слышал ли их кто. — Не говори глупостей, — прошептала она резко. — Кто-нибудь услышит. — Мне абсолютно всё равно, кто и что услышит! — бросил Озан, но его голос всё же стал тише. Айча хорошо знала Озана в таком гневе — холодном, сжатом, как пружина. Было совершенно очевидно, что он что-то скрывает, но она пока не имела ни малейшего представления, что именно. Самая вероятная, самая пугающая версия, пришедшая ей в голову — что у него кто-то есть, — была настолько неудобной, что она предпочла пока её игнорировать, делая вид, что ничего не замечает. Она решила взять Озана под ещё более плотное, незаметное наблюдение и попытаться разузнать всё самой, не подавая виду. Если, конечно, у неё это получится сделать достаточно ловко... Когда Озан и Айча, утомлённые дорогой и взаимным раздражением, наконец добрались до отеля в Каппадокии и заселились, Синем только приземлилась в Кайсери. Сев в присланный за ней просторный автомобиль «Вито», она по пути в Каппадокию сразу же отправила Озану короткое сообщение, чтобы дать о себе знать и немного успокоить его. Оказавшись в своем номере и наконец оставшись в столь желанном одиночестве, Озан, как только увидел сообщение, немедленно, не в силах ждать ни секунды, позвонил ей. — Единственная моя? — спросил он, и в его голосе слышалось облегчение. — Дорогой... — ответила Синем, и её усталый голос тёплой волной прокатился по его сердцу. — Я в машине, приеду где-то через час. — Знаю, я видел твоё сообщение, — сказал Озан, расхаживая по номеру. — Я только что зашёл в номер, только сейчас смог остаться один и выдохнуть... — Всё именно так, как мы и предполагали, — горько усмехнулась Синем, понимая, что он имеет в виду Айчу. — Ну, по крайней мере, её комната не на нашем этаже, — сообщил он хорошую новость. — Правда? — в голосе Синем мелькнула искорка надежды. — Ну и слава богу, хоть какое-то облегчение. — Да-да, — подтвердил Озан. — На нашем этаже только учительница Хиляль. Остальные все на нижнем этаже. — Хорошо, я очень рада, — мягко сказала Синем. — Ладно, я отключаюсь, у меня почти не осталось зарядки на телефоне. Как приеду в отель — сразу же тебе сообщу. — Хорошо, малышка, — нежно произнёс Озан. — Увидимся, целую тебя крепко-крепко. — И я тебя целую, — ответила Синем, и в её голосе слышалась улыбка. Примерно через час, когда сумерки уже начали сгущаться над сказочными пейзажами Каппадокии, Синем наконец приехала в отель. Вежливые и предупредительные сотрудники отеля проводили её до номера, предлагая помощь с багажом. Быстро, но вежливо поблагодарив их, она зашла внутрь, с наслаждением закрыв за собой дверь и отгораживаясь от всего мира. Учительница Хиляль, узнав о приезде Синем, тут же позвонила им обоим и сказала, что хочет поужинать вместе вечером, по-дружески, втроём. Разумеется, они оба не могли отклонить такое тёплое предложение от уважаемой Хиляль-ходжи, да и не хотели. Синем сразу же после этого разговора позвонила Озану. — Ты уже здесь, наверное? — спросила она, хотя знала ответ. — Пришёл, пришёл, — отозвался Озан. — Хиляль-ходжа позвонила мне, как только я зашёл в номер... — А, да, — кивнула Синем, хотя он не мог этого видеть. — Мне она тоже только что звонила. Сказала: «давайте поужинаем втроём». Зная, что ты не откажешься, я тоже согласилась. — Да, всё верно, ты правильно сделала, — подтвердил Озан. — Мне зайти к тебе? — Сейчас? — удивилась Синем, но в её голосе не было отказа. — Да, есть какие-то возражения? — с лёгкой улыбкой спросил он. — Нет, ну... в общем, ладно, заходи тогда, — сдалась она, чувствуя, как внутри разливается тепло от предвкушения. — Я уже пришёл, — объявил Озан. — Открывай дверь. Когда Синем открыла дверь, она увидела перед собой Озана, стоящего на пороге с лёгкой, чуть виноватой улыбкой. Он действительно уже был там. — Ваша скорость прямо-таки до слез меня тронула, господин Озан, — с притворной серьёзностью произнесла она. Они оба тихо рассмеялись — тот самый смех, который был только для них. Озан, быстро и внимательно оглядевшись по сторонам в коридоре, убедившись, что никого нет, скользнул внутрь. Затем он бесшумно, но плотно закрыл за собой дверь и, не медля ни секунды, крепко, до хруста в костях, обнял Синем, прижимая её к себе так, словно боялся, что она исчезнет. Он склонился к её шее и начал жадно целовать, вдыхая её родной, пьянящий аромат, смешанный с запахом дороги и духов. — Добро пожаловать... — прошептала она, прикрывая глаза от удовольствия. — Рад быть здесь, — выдохнул он ей в кожу, и его дыхание обожгло её. Запечатлев ещё один долгий, сладкий поцелуй на её шее, он медленно, с неохотой отстранился, но его руки всё ещё крепко обхватывали её талию, не желая отпускать. Её руки, тем временем, сами собой сомкнулись у него на затылке, пальцы перебирали короткие волосы на затылке. — Как прошла поездка? — спросил он, глядя ей в глаза. — Ну так... Как всегда, — пожала она плечами и слегка хихикнула. — Долго, утомительно. Тебя я даже не спрашиваю, как всё прошло, — добавила она с намёком, намекая на общество Айчи. — Ничего не спрашивай, забудь, — попросил он, проведя большим пальцем по её щеке. — Просто знай, что я по тебе безумно скучал, этого достаточно, — прошептал он и, не дожидаясь ответа, оставил мягкий, но в то же время требовательный поцелуй на её губах. После этого поцелуя Синем, слегка отстранив свои губы, но не разрывая объятий, с игривым вызовом спросила: — А как же твоя Айча? Вдруг её настроение сейчас испортится, если она узнает, что мы одни? — С какой это стати? — искренне удивился Озан. — Ну, я не знаю, — протянула Синем, — мы же будем только втроём на ужине, ну, понимаешь... А вдруг она почувствует что-то? — Ой, — отмахнулся Озан, — мне абсолютно всё равно на это. — С этими словами он снова, более страстно, прильнул к её губам, заставляя забыть обо всех сомнениях. На этот раз первым отстранился Озан, тяжело дыша. — Давай не будем о ней упоминать, если это возможно, пожалуйста, — попросил он, глядя ей прямо в глаза. — К тому же я... — он прервался на ещё один короткий, но сладкий поцелуй. — Я очень, невыносимо соскучился по тебе. — Затем последовал ещё один поцелуй, более долгий. — У нас есть всего десять минут, — напомнил он, хотя это его совсем не останавливало. — Ну и пусть... — прошептал он между поцелуями. — Что мы будем делать... Как будто это нас когда-то останавливало... — Оз... Озан... — засмеялась Синем, пытаясь увернуться от его губ. — Веди себя прилично, пожалуйста, а то потом тебе же будет хуже, не мне, предупреждаю. — Ты сейчас это выдумала, — возразил он, но в его глазах плясали чёртики. Синем рассмеялась ещё сильнее, её смех звенел, как колокольчик. — Что? Я выдумала? — притворно возмутилась она. — Совершенно точно выдумала, — настаивал он. — Ой, будто мы тебя не знаем, господин Озан, — поддразнила его Синем. — Если тебя ещё немного поцеловать, ты до небес взлетишь от счастья. — Ничего подобного, — запротестовал он, но его уши уже начали розоветь. — Ничего подобного? — переспросила она с вызовом. — Ну ладно, как скажешь. Сам увидишь. Синем только хотела мягко высвободиться из его объятий, но Озан, не желая её отпускать, ещё сильнее прижал её к себе. — Куда это ты собралась? — спросил он. — Никуда, — улыбнулась она. — Просто присяду. С этими словами она ловко, но нежно выбралась из его рук, села на край кровати и, откинувшись на высокое изголовье, вытянулась на постели. Она положила ноги одну на другую, демонстрируя свою расслабленность, и с вызовом скрестила руки на груди, ожидая его реакции. Озан на мгновение замер, любуясь ею. Он сжал губы, чувствуя, как его дыхание участилось, и медленно, словно хищник, приближающийся к добыче, подсел к Синем на край кровати. Он осторожно положил руку ей на бедро, чувствуя под пальцами тепло её тела через тонкую ткань брюк, и начал медленно, ритмично поглаживать его большим пальцем, вырисовывая круги. — С чего это вдруг «сам увидишь» и всё такое? — спросил он хрипловатым голосом. — Вот увидишь — и всё, — загадочно ответила она, сверкнув глазами. Озан удивлённо приподнял брови, его лицо выражало смесь любопытства и предвкушения. — Надеюсь, ты не собираешься делать то, о чём я подумал? — спросил он, хотя в его голосе слышалось, что он надеется на обратное. — Вот уж не знаю, честное слово, — ответила она с невинным видом, который был совершенно несовместим с её горящим взглядом. Пока Озан всё ещё переваривал её слова, его рука, словно живущая своей жизнью, медленно начала подниматься выше по её ноге, пальцы скользили по ткани, исследуя каждый изгиб. Её взгляд скользнул вниз, к его руке, а затем снова поднялся к его глазам. Она слегка качнула головой, безмолвно спрашивая одними глазами: «Ну и что это ты делаешь?». Озан только открыл рот, чтобы что-то ответить, как в тишине комнаты резко и громко зазвонил его телефон. Не разрывая зрительного контакта с Синем, чувствуя, как напряжение нарастает, он медленно вытащил телефон из заднего кармана джинсов. На экране высветилось имя: «Учительница Хиляль». — Да, госпожа Хиляль? — ответил он, стараясь придать голосу обычное, спокойное звучание. — Дорогой мой, я уже скоро спускаюсь вниз, в ресторан, — раздался в трубке её приятный голос. — Передай, пожалуйста, и Синем, чтобы не задерживалась. — Хорошо, — ответил Озан. — Мы вас поняли, увидимся внизу. — До встречи, дорогой, — попрощалась учительница и отключилась. Озан убрал телефон обратно в карман и, вздохнув, словно сбрасывая наваждение, сказал: — Говорит, что спускается в ресторан, просит нас не задерживаться. — Хорошо, — легко поднялась с кровати Синем. — Давай и мы пойдём, не будем заставлять её ждать. Озан тут же встал, уступая ей дорогу, и с лёгким поклоном, в котором смешались шутка и искреннее восхищение, произнёс: — Ну что ж, госпожа Синем. Прошу, вы первая. Когда они спустились в уютный, полупустой ресторан отеля, Хиляль-ходжа уже устроилась за столиком в самом дальнем, тихом углу, откуда открывался красивый вид на тёмное небо. Синем шла впереди, гордо неся себя, а Озан следовал за ней на шаг позади, стараясь держаться естественно. Учительница сидела к ним спиной и не видела их приближения, пока они почти не поравнялись со столом. — А вот и мы! — негромко, но очень тепло и искренне воскликнула Синем. Хиляль-ходжа тут же, с радостной улыбкой, поднялась из-за стола. — Добро пожаловать, мои любимчики... — сказала она, раскрывая объятия. Первым делом она крепко и по-матерински обняла Синем. — Дорогая моя... Клянусь, я так скучала по тебе. — Ой, учительница, — искренне ответила Синем, обнимая её в ответ. — И я по вам очень, очень соскучилась. Отстранившись от Синем, Хиляль-ходжа тут же повернулась к Озану и так же тепло обняла его. — Озан... — с улыбкой произнесла она. — Учитель... — ответил он, чувствуя себя немного неловко, но приятно. После того как она поприветствовала обоих, Хиляль-ходжа, указывая на стулья, добавила: — Ну же, садитесь скорее, а то я сейчас просто упаду в обморок от голода, — и они все трое рассмеялись. Синем села на удобный мягкий диванчик у стены, Озан, естественно, сел рядом с ней, их бёдра почти соприкоснулись. Хиляль-ходжа устроилась напротив Синем. Началась неторопливая, приятная беседа, они делились новостями, вспоминали Мардин. Вскоре официант принёс заказанные блюда — парящие, ароматные. Сначала всё шло спокойно и размеренно, но тут Синем, незаметно для Хиляль-ходжи, опустила свою руку под стол и мягко, но уверенно положила раскрытую ладонь на ногу Озана, прямо на колено. Озан, который в этот момент внимательно и с кажущимся интересом слушал Хиляль-ходжу, рассказывавшую какую-то историю, вздрогнул от этого внезапного, обжигающего прикосновения Синем. Он украдкой, краем глаза, взглянул на неё и судорожно сглотнул, почувствовав, как кровь прилила к лицу. Этот жест был совершенно неожиданным. Он хотел было что-то ответить на слова учительницы, но в тот самый момент, когда он открыл рот, Синем слегка, едва заметно сжала его бедро своими тонкими пальцами. Озан немного растерялся, слова путались, он на секунду замолк. Выпустив из рук нож, который держал, он опустил свою ладонь под стол, пытаясь накрыть шаловливую руку Синем. Но как только он подумал, что почти поймал её, Синем, словно играя, ускользнула от его пальцев и начала медленно, дразняще вести свои пальцы выше по его бедру, почти дюйм за дюймом, чувствуя напряжение его мышц под тканью брюк. Пульс Озана бешено участился, в висках застучала кровь, а Синем была абсолютно, полностью довольна собой; её вид так и говорил, насмехаясь: «Я же тебя предупреждала, разве не так?». Озан, опасаясь разоблачения, испугавшись, что Хиляль-ходжа заметит его состояние, незаметно пододвинул свой стул ещё ближе к столу, почти вплотную. В это время пальцы Синем, неспешные и уверенные, продолжали свои ласки, поднимаясь всё выше и выше. Озан из последних сил, собирая всю свою волю в кулак, старался сосредоточить всё своё внимание на Хиляль-ходже, пытаясь изо всех сил игнорировать происходящее у него под столом, но это было абсолютно невозможно. Его пылающие, словно в огне, уши выдавали его с головой, как бы он ни старался сохранять спокойное выражение лица. Синем, разумеется, это заметила и мысленно торжествовала. Тонкая, едва заметная улыбка, заигравшая в уголках её губ, была безмолвным, но неоспоримым признанием того, насколько эффективна и сладка её маленькая месть. Пока за столом текла общая, ни к чему не обязывающая беседа, внутренний мир Озана уже давно переключился на совершенно иной, лихорадочный ритм. Он на мгновение глубоко, почти судорожно вздохнул, пытаясь взять себя в руки, но когда пальцы Синем снова пришли в движение, его внимание окончательно рассеялось, и он понял, что проигрывает эту битву. Её прикосновения становились всё медленнее, осознаннее и глубже. Казалось, она двигалась, чувствуя каждый миллиметр его кожи через ткань, и с упоением оценивала каждую его реакцию, каждую дрожь. Рука Озана всё ещё лежала под столом, сжатая в кулак. После минуты невыносимого колебания он, наконец, собрался с духом и снова попытался поймать её руку, на этот раз более решительно. В тот момент, когда кончики их пальцев наконец соприкоснулись, словно прошёл электрический разряд, волна внезапного, обжигающего жара заставила его сердце биться ещё быстрее, словно бешеное. Но Синем, усмехнувшись про себя, снова легко ускользнула. Это была игра... опасная, сладкая игра... и контроль в ней сейчас, безоговорочно и всецело, принадлежал ей. Озан слегка наклонил голову, словно вслушиваясь в слова учительницы, и прикрыл глаза, делая вид, что очень внимателен. На самом же деле он изо всех сил пытался подавить настоящую бурю, бушующую у него внутри, и не дать своему телу выдать его. Когда пальцы Синем коснулись его снова, на этот раз она зашла гораздо дальше, скользнув к самому чувствительному месту, которое уже начало предательски напрягаться. У Озана на мгновение перехватило дыхание, и он едва сдержал стон, закашлявшись. Синем слегка, почти незаметно наклонилась к нему, делая вид, что смотрит на уведомление, пришедшее на телефон Хиляль-ходжи, стоявшей на столе. Затем, почти не шевеля губами, она прошептала так тихо, чтобы учительница не могла услышать: — Тебе бы лучше сосредоточиться... — Её голос, тихий и вкрадчивый, намекал на нечто прямо противоположное сказанному. Она как будто провоцировала его. Озан бросил на неё быстрый, испепеляющий взгляд искоса. В этом взгляде смешалось всё: и немое предупреждение, и мольба о пощаде, и полная капитуляция перед её властью. Синем увидела это и на мгновение замерла, наслаждаясь моментом. Она выдержала небольшую, томительную паузу. Это короткое затишье было даже более напряжённым, чем само прикосновение. Затем её рука снова мягко, но осознанно пришла в движение, оставляя глубокий, неизгладимый след в его сознании. Озан был окончательно раздвоен: одна его часть из последних сил пыталась удержаться в реальности, поддержать беседу, кивать и улыбаться, в то время как другая, более сильная, полностью соскальзывала в эту сладкую бездну невидимых провокаций, которые создавала Синем. Он не хотел убегать от этого, он просто боялся быть пойманным. И нет, не Хиляль-ходжой; он боялся проиграть Синем в их личной, тихой войне, которая началась ещё в комнате после их шутливого спора. Синем же была настолько уверена в неизбежном, финальном результате, что абсолютно никуда не торопилась. Для неё важен был сам процесс, каждая бесконечно долгая секунда: видеть каждую, даже самую мелкую реакцию Озана, чувствовать, как его дыхание сбивается, как напрягаются мышцы, чувствовать это сладкое, электризующее напряжение... медленно, со знанием дела усиливать его... и, конечно же, предвкушать ту сладкую, неминуемую победу, которая ждала её позже, в номере. Минуты шли, напряжение росло, и когда ужин наконец подошёл к своему логическому завершению, Хиляль-ходжа, сытая и довольная, попросила разрешения уйти. — Дорогие мои, — сказала она, вставая. — Мне уже пора. Вы тоже сегодня проделали долгий путь, идите отдыхать. Завтра у нас будет очень насыщенный и утомительный день, нужно набраться сил. — Доброй ночи вам, учительница, — вежливо ответила Синем, чувствуя, как её сердце колотится. — Не волнуйтесь, мы тоже скоро пойдём, правда, Озан? Озан, с трудом выйдя из своего кратковременного, напряжённого оцепенения, ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Д-да, конечно. Мы тоже сейчас будем собираться. — Ну и прекрасно, — улыбнулась Хиляль-ходжа. — Доброй ночи вам тогда. — Доброй ночи, учитель, — кивнул Озан. — Доброй ночи, — ещё раз попрощалась Синем. Как только Хиляль-ходжа встала из-за стола, взяла свою сумочку и отвернулась, чтобы уйти, взгляд Озана намертво, с горящей смесью страсти и злости, приковался к Синем. Не дожидаясь, пока учительница отойдёт подальше, он под столом крепко, почти больно, сжал её руку. — Ты что, с ума меня свести пытаешься? — прошипел он сквозь зубы, его глаза метали молнии. — Ничуть, — с невинным видом ответила Синем, но в её глазах плясали бесенята. — А что такое? Я ведь всего лишь всё «выдумывала», разве нет? — Что выдумывала? — не понял он, чувствуя, что его обводят вокруг пальца. — Посмотрите-ка на него, — усмехнулась она. — Ещё и непонимающим прикидывается, будто мы не знаем... — Синем!.. — предупреждающе начал Озан, но его голос дрогнул. — Давай поднимемся в номер, я тебе там всё покажу и докажу. — Ну да, — сказала она с неприкрытым намёком, переводя многозначительный взгляд на его пах. — В таком состоянии тебе будет тяжеловато подняться... хотя, конечно, дело твоё, господин Озан. Озан тоже, следуя за её взглядом, с сомнением и ужасом посмотрел вниз. К сожалению, он проиграл. Синем, как всегда, оказалась права. Отчётливый бугорок, предательски и недвусмысленно проступающий сквозь тонкую ткань его брюк, буквально кричал о своём присутствии, сводя на нет все его попытки сохранить лицо. Озан зажмурился и шумно, со свистом выдохнул через нос, чувствуя, как кровь приливает к щекам от смущения и желания. — Что такое? — продолжала дразнить его Синем, её голос звучал мягко, но ядовито. — Ты как будто на взводе? — Я совсем не на взводе, — соврал он, не открывая глаз. — Но знай, я тебе за это обязательно, жестоко отомщу. — Конечно, отомстишь, — рассмеялась она. — Может, пойдём уже наверх? Хотя ты, судя по всему, уже давно... как бы это поделикатнее... «воспрял духом»... Озан резко оборвал её, не в силах больше слушать: — Синем!.. Послушай меня внимательно, не доводи меня до греха, будет плохо тебе же. Синем тихонько, довольная собой, хихикнула. Она наслаждалась его состоянием, как и всегда — это было её маленькое, тайное удовольствие. — Я помню, что твои соски уже давно зажили, — напомнила она с невинным видом. — К тому же в ближайшее время съёмок с открытым торсом вроде бы не предвидится, не так ли? — Ты только посмотри на неё! — возмутился Озан, но в его голосе уже слышались нотки восхищения её дерзостью. — Какая же ты мстительная! Интересно, твой восходящий знак, случайно, не Скорпион? — Не знаю, — пожала она плечами. — Может быть. Озан снова, крадучись, посмотрел на свою проблему. Возбуждение немного спало по сравнению с тем, что было буквально минуту назад, но всё ещё было слишком заметно. Он сделал последний глоток вина из бокала, надеясь, что алкоголь немного успокоит его, и потянулся к бутылке, чтобы налить ещё, но Синем мягко, но твёрдо остановила его, накрыв его руку своей. — Нет, давай лучше уходить, — сказала она. — Если так хочешь выпить, выпьешь потом, у меня в номере. — И как я, по-твоему, выйду отсюда в таком виде? — спросил он, чувствуя себя совершенно беспомощным. Синем только плотно сжала губы, изо всех сил сдерживая расползающуюся во весь рот победную улыбку. — Ничего страшного не случится, — сказала она, вставая. — Пойдёшь у меня за спиной, я тебя прикрою. — Ох, Синем, — простонал Озан, чувствуя, что это самый унизительный и одновременно самый волнующий момент в его жизни. — Клянусь, месть за это будет очень и очень горькой. Не забывай об этом. — Ну же, иди, — поторопила она его, поднимаясь и становясь так, чтобы загородить его собой. — Дай мне пройти первой. Они вышли из-за стола: Синем впереди, гордо подняв голову, а Озан следом за ней, чувствуя себя школьником, которого вызвали к доске. Когда они поднялись на их этаж, где находились их номера, Озан инстинктивно, с опаской, огляделся по сторонам, проверяя, нет ли кого в коридоре. — Ты идёшь? — спросила Синем, уже стоя у своей двери. Озан, не колеблясь ни секунды, ответил: — Конечно, иду. У нас с тобой есть незаконченное и очень важное дело. Синем из последних сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться в голос. Она быстро повернулась к двери, дрожащими от предвкушения руками вставила ключ и открыла замок. Озан, ещё раз лихорадочно проверив обстановку в коридоре, быстро, как тень, скользнул внутрь следом за ней. Как только они оказались в тишине и безопасности номера, он с силой захлопнул дверь, щёлкнув замком, схватил Синем за руку и рывком, не ожидая сопротивления, развернул её к себе лицом, так что их тела с силой, почти больно, столкнулись. Почувствовав его явное, недвусмысленное возбуждение своим животом, Синем невольно издала тихий, приглушённый стон, который скорее походил на вздох. — Я передумал, — произнёс Озан хриплым, низким голосом, глядя ей прямо в глаза. — Я не буду мстить тебе этой ночью. — Вот как? — еле слышно спросила она, чувствуя, как её дыхание сбивается. — И когда же ты собираешься это сделать? Озан почти полностью сократил разделявшее их расстояние, так что его губы почти касались её губ, и прошептал, обжигая её своим дыханием: — Око за око, кровь за кровь... Я сделаю это в точно такой же обстановке, прямо как сделала сейчас ты. При людях. Посмотрим, как тебе тогда понравится. Синем слегка отстранилась, насколько это было возможно в его железных объятиях, и посмотрела на него с притворно недовольным видом, хотя в глазах плясал огонь. — И это всё? — спросила она. — Твоя месть настолько проста и банальна? — Не волнуйся, — пообещал он, и в его улыбке мелькнуло что-то хищное. — Когда придёт тот день, ты не будешь так думать. Я сделаю это так, что ты запомнишь на всю жизнь. — Хм-м... — только и смогла вымолвить она, чувствуя, как внутри всё замирает от сладкого предвкушения. С этими словами Озан припал губами к её шее, одновременно опуская свои сильные руки на её бёдра, и одним лёгким, но уверенным движением подхватил её на руки, словно она ничего не весила. Дойдя до края широкой кровати, он не сразу отпустил её. Подняв голову, он заглянул Синем в глаза, в которых отражалось желание, и спросил: — Если хочешь, можем воспользоваться джакузи, оно здесь просто огромное. Синем прищурилась, как кошка на солнце, и игриво покачала головой. — Нет, дорогой, — прошептала она. — Я пасую. Я хочу чувствовать тебя, а не воду. Озан усмехнулся, довольный её ответом. На этот раз он прильнул к её губам в долгом, сладком поцелуе и, прижав одно колено к матрасу, осторожно, почти невесомо, опустил её на мягкую постель. Не прерывая поцелуя, который становился всё глубже и требовательнее, Озан вскоре отстранился, тяжело, прерывисто дыша, словно после долгого забега. — С-Синем... — выдохнул он, и в его голосе слышались хриплые, умоляющие нотки. — Что такое? — спросила она, едва ворочая языком. — Я... — он закрыл глаза на секунду, пытаясь справиться с собой. — Я уже на грани... Если ты продолжишь в том же духе, я просто взорвусь. — Ты серьёзно? — удивилась она, хотя прекрасно знала, какое действие оказывает на него. — Это всё из-за тебя, — прорычал он, открывая глаза, полные муки и желания. — Ты довела меня до ручки. Озан с трудом выпрямился на кровати, его руки дрожали от нетерпения. Он быстро, насколько это было возможно в его состоянии, расстегнул ремень, пуговицу и ширинку на брюках. Не снимая их полностью, он лишь немного спустил их вместе с бельём, высвобождая своё возбуждение, которое было уже предельно твёрдым, готовым. Синем, глядя на него в некотором, почти нежном шоке — она редко видела его таким потерянным от желания — быстро пришла в себя и, подвинувшись ближе, приблизилась к Озану, который лихорадочно, сдавленно пытался справиться с мешающей одеждой. — Оставь это мне, — мягко, но властно сказала она, убирая его руки. Она начала медленно, со знанием дела, ласкать его. Её пальцы, то сжимаясь, то скользя по напряжённой плоти, двигались в идеальном, дразнящем ритме. Под её умелыми движениями Озан издал низкий, гортанный стон, полный такого наслаждения и боли, что Синем почувствовала, как её собственное тело откликается на этот звук. Поскольку естественной смазки не хватало, и Синем стало труднее вести рукой, она прошептала: — Тебе нужно лечь. Так будет лучше. Она мягко, но настойчиво уложила Озана на спину на кровать, а сама, склонившись над ним, взяла его в рот, чувствуя его вкус и слыша, как он застонал ещё громче. По мере того как Синем ускоряла темп, её голова двигалась всё быстрее и быстрее, Озан в перерывах между глухими, рвущимися из груди стонами продолжал шептать её имя, словно молитву. Его рука сама собой, неконтролируемо, легла ей на голову, пальцы запутались в её волосах, не направляя, а лишь выражая всю глубину его отчаяния и наслаждения, чуть-чуть притягивая её ближе, заставляя брать его немного глубже. Синем была удивлена и приятно польщена — ведь до недавнего времени Озан даже не позволял ей делать этого, стесняясь, а теперь не просто позволял, но и сам, пусть и бессознательно, подталкивал её к этому. Разумеется, Синем это нравилось, и она получала от этого почти такое же удовольствие, как и он. Озан, зная о её желании доставлять ему радость, и решился на этот шаг, иначе он бы никогда не позволил себе такого рода давления. Вскоре ритмичные, глубокие движения Синем заставили тело Озана мелко, прерывисто задрожать. Он был на самом пике. Синем, чувствуя это, отстранила свои губы и продолжила ласкать его рукой, двигая пальцами настолько быстро и точно, насколько могла. Пик наступил очень скоро, и через мгновение Озан излился, громко, протяжно выдохнув и выгнувшись всем телом. Пытаясь прийти в себя и восстановить сбитое, рваное дыхание, он обессиленно, но счастливо посмотрел на Синем, которая внимательно, с лёгкой победной улыбкой наблюдала за ним. С трудом, словно поднимая непомерную тяжесть, он поднял руку и устало, но с угрозой погрозил ей пальцем. Чтобы скрыть своё смущение и не показывать, что его защита окончательно и бесповоротно пала, он пробормотал, едва ворочая языком: — Ты... Это всё из-за тебя... Ты ещё пожалеешь об этом... Ты у меня увидишь. Он медленно, чувствуя слабость во всём теле, выпрямился на кровати. В это время на лице Синем играла чистая, незамутнённая победная улыбка. Озан постепенно приходил в норму, его дыхание выравнивалось, и он придвинулся ближе к ней, чувствуя непреодолимую потребность снова прикоснуться к ней. Пока Синем продолжала улыбаться, её рука мягко коснулась края его одежды. — Ну, посмотрим... — тихо, но с вызовом сказала она, медленно, почти нежно, снимая с Озана его футболку с длинным рукавом, открывая его широкие плечи и сильную грудь. — ...что мы там такого увидим. Озан тыльной стороной ладони вытер капельки пота со лба, не отрывая от неё тяжёлого, полного обожания взгляда. Сразу после этого он сам приблизился к ней и, ловко потянув за край, снял с Синем её мягкий свитшот. Оказавшись с обнажённой грудью, Синем на мгновение смущённо, но гордо посмотрела на него и, оставаясь на коленях, медленно, с грацией кошки, зашла ему за спину. Озан, не понимая, что она задумала, но полностью доверяя ей, следил за её движениями взглядом, поворачивая голову. Синем мягко положила свои тёплые ладони ему на широкие плечи, слегка массируя, поглаживая напряжённые мышцы. Затем она придвинулась вплотную, так что её грудь коснулась его спины, и прошептала ему на ухо, почти касаясь губами мочки: — Давай я тебя немного успокою, хорошо? Она поцеловала его в затылок, в то самое место, где волосы переходят в шею, а затем медленно, скользящим движением, спустила ладони по обеим сторонам его торса, остановившись на его груди, и прижалась щекой к его широкой, сильной спине. Когда её обнажённая грудь плотно прижалась к коже Озана, по его телу пробежала невольная, отчётливая дрожь. — Похоже, — заметил он, и его голос снова сел от нахлынувших ощущений, — ты не столько успокаиваешь, сколько ещё больше провоцируешь меня, дорогая... Синем удивлённо приподняла голову от его спины, играя роль невинной овечки: — Да ну? — с притворным удивлением спросила она. — И что же я такого сделала на этот раз? — Ладно, ничего, — сдался он, не в силах больше спорить. — Оставайся так. Мне хорошо. Синем снова прислонилась головой к его спине, и какое-то время они пробыли в этой удивительно интимной, спокойной позе, чувствуя биение сердец друг друга. Спустя несколько минут блаженной тишины она подняла голову и положила подбородок ему на плечо, так что её лицо оказалось прямо напротив его лица. Она нежно коснулась кончиками пальцев его щеки, лаская короткую, колючую щетину. — Ты в порядке? — тихо спросила она, глядя ему в глаза. Озан закрыл глаза от удовольствия и слегка, умиротворённо улыбнулся. — Конечно, я в полном порядке, — ответил он, накрывая её руку своей. — Когда я в руках любимой женщины, я всегда в полном порядке. Когда он повернул голову вместе с плечом, Синем тоже выпрямилась. Встретившись взглядами, они одновременно, с одинаковым чувством, рассмеялись — тихим, понимающим смехом, который бывает только у двоих, прошедших через многое. Озан взял её за руку, мягко притянул к себе и, обвив её руки у себя за шеей, заставил её снова оказаться в его объятиях. Пока его ладони крепко и надёжно обнимали Синем за талию, их губы наконец снова встретились — в долгом, сладком, полном невысказанной нежности поцелуе. Синем, держась за его широкие плечи, слегка приподнялась на коленях, чтобы было удобнее. После этого она попыталась спустить свои спортивные штаны, извиваясь в его руках. Заметив это, Озан, не отрывая губ от её рта и не прерывая поцелуя, помог ей, стаскивая ткань вниз. Когда Синем приподняла бёдра, он полностью снял с неё штаны, отбросив их в сторону. Снова прижав её к себе, чувствуя жар её тела, он осторожно, но уверенно уложил её на подушки. Вслед за этим он сам полностью, одним движением, снял свои брюки и бельё, оставшись совершенно обнажённым. Он начал покрывать медленными, сладкими поцелуями её живот, спускаясь всё ниже, ниже, наслаждаясь вкусом её кожи. Отодвинув край тонкого, кружевного белья, которое было на ней, он начал ласкать её там пальцами, сначала нежно, потом всё настойчивее. Бедра Синем невольно, судорожно приподнялись навстречу его руке, пока пальцы Озана безжалостно, но сладко дразнили её, находя самые чувствительные места. Когда его язык и губы полностью, без остатка прильнули к её влажной, горячей плоти, из груди Синем вырвался долгий, сдавленный стон удовольствия. После долгой, томительной стимуляции языком, когда она уже была на грани, Озан прилёг рядом с ней на бок, но не убрал пальцев, продолжая свой ритм. Он снова припал к её губам, целуя её глубоко и страстно, продолжая при этом свои искусные ласки внизу. Свободной рукой он то сжимал, то отпускал её грудь, играя с сосками, пока Синем от переполнявшего её удовольствия уже была готова выгнуться дугой и закричать. Она медленно, сквозь пелену наслаждения, просунула руку под его руку, всё ещё сжимавшую её грудь, и, нащупав его снова твёрдую плоть, начала ритмично ласкать его в ответ. Из уст Озана вырвался низкий, гортанный стон. Он ускорил движения пальцев внутри неё, доводя её до исступления. Почувствовав, что Синем вот-вот достигнет разрядки, он, с хитрой улыбкой, резко остановился, выдернув руку, и одним ловким движением перевернул её на живот. Синем, тяжело дыша, встала на колени, опираясь головой на сложенные руки на кровати, её спина изогнулась. Озан, с невероятной нежностью, но твёрдо, снял с неё последний кусочек белья — трусики — и отбросил их прочь. Приблизившись к ней сзади, он сначала медленно, дразняще провёл головкой у самого её входа, собирая влагу, мучая её ожиданием. Затем, придвинувшись ещё ближе, он снова коснулся пальцами её влажного клитора, продолжая стимулировать самую чувствительную точку. И, наконец, медленно, уверенно, дюйм за дюймом, вошёл в неё, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него. Пока его правая рука продолжала ласкать её спереди, ритмично массируя клитор, левой он крепко придерживал её за бедро, контролируя глубину и угол проникновения. Движения Озана были идеально выверенными, контролируемыми; он не торопился, подстраиваясь под малейшие движения и стоны Синем, словно желая растянуть каждое мгновение этого сладкого единения. Дыхание Синем стало рваным, сбивчивым, а её пальцы крепко, до боли вцепились в простыню, комкая её. Её тело чутко, почти судорожно откликалось на каждое его малейшее движение, каждый толчок. Пальцы Синем то сжимали простыню, то разжимались, пока она пыталась удержаться в этом бешеном ритме. Расстояние между ними почти исчезло, они стали единым целым. Синем закрыла глаза, полностью, без остатка отдаваясь моменту, чувствуя, как внутри неё нарастает напряжение. Озан же, напротив, внимательно следил за её реакциями — за тем, как она дышит, как изгибается её спина, как дрожат её бёдра, — подстраивая каждое своё движение под неё, словно опытный музыкант, играющий на самом чувствительном инструменте. Теперь они понимали друг друга без слов, на каком-то первобытном, инстинктивном уровне. Время словно замедлилось, превратившись в тягучую, сладкую патоку. Озан почувствовал, как внутренние мышцы Синем начали ритмично сокращаться, предвещая скорый пик, и слегка изменил ритм, став чуть глубже и резче. Связь между ними превратилась в мощный, всепоглощающий поток чистых, невероятных ощущений. Дыхание Синем становилось всё тяжелее, переходя в короткие, прерывистые всхлипы. Ей стало трудно удерживаться на коленях, мышцы ног дрожали от напряжения, равновесие слегка пошатнулось. Издав тихий, скулящий звук, она дала это понять, а затем медленно, обессиленно опустилась на живот, вытянув ноги, но не размыкая их. Озан мгновенно, с невероятной чуткостью, подстроился под эту перемену. Не прерывая фрикций и не сбивая идеального ритма, он продолжил, действуя теперь ещё более плавно и глубоко. Пока грудь Синем соприкасалась с прохладной простынёй, каждый её вдох становился всё глубже и полнее, а выдох — громче. Озан наклонился вперёд, нависая над ней, и коснулся её спины и плеч своим горячим, прерывистым дыханием, покрывая её кожу поцелуями. Пальцы Синем на простыне наконец расслабились; недавнее судорожное напряжение медленно сменялось разливающимся по всему телу приятным, тягучим теплом. Темп между ними всё ещё оставался идеально контролируемым, но чувствовалось, что оба приближаются к финалу. Озан чувствовал, что Синем ещё не полностью отпустила себя, и специально удерживал её на этой грани, то ускоряясь, то снова замедляясь, не торопясь. Синем же, закрыв глаза, то и дело замирала от прерывистых, глубоких вздохов, полностью отдаваясь этим волнам нахлынувших ощущений. Пока правая рука Озана продолжала искусно ласкать её спереди, левую он просунул ей под голову, заменяя подушку, и крепко, переплетая пальцы, сжал её ладонь. Когда Синем, повинуясь его движению, слегка повернулась на бок, в этой новой, более открытой позе контакт стал ещё более интенсивным, почти невыносимо глубоким. Её тело, влажное и горячее, отчётливо реагировало на каждое, даже самое незначительное изменение, и Озан, замечая это, направлял свои движения соответствующим образом, словно читая её мысли. Ласки его пальцев участились; сохраняя внутренний ритм, он ускорил круговые движения пальцев на её клиторе и стал ещё внимательнее, почти гипнотически, наблюдать за её реакциями. Дыхание Синем внезапно стало прерывистым, почти паническим. Её тело напряглось, словно струна, словно контроль над ним медленно ускользал из рук, а затем снова расслаблялось, пульсируя в такт его толчкам. Озан с абсолютной точностью почувствовал, что она приближается к той самой критической точке. Он осознанно, с какой-то нежной жестокостью, удерживал её на самом пике: не отпуская полностью, но и не позволяя сорваться. Волна наслаждения, поднимавшаяся внутри Синем, становилась всё выше и выше, грозя поглотить её с головой. Её ногти невольно впивались в кожу Озана, оставляя красные полумесяцы, её плечи мелко, судорожно дрожали. Звуки, которые она пыталась сдержать — тихие, отчаянные стоны — всё равно вырывались наружу, смешиваясь с его прерывистым дыханием. Сейчас для неё существовала только эта нарастающая, неумолимая мощь, сосредоточенная в одной точке. И наконец, этот долгожданный момент настал. Тело Синем словно взорвалось изнутри, растворившись в ослепительной вспышке; её дыхание вырвалось наружу в долгом, глубоком, содрогающемся выдохе, и все мышцы, наконец, расслабились, отпустив напряжение. Озан не оставил её. Позволив ей полностью пройти сквозь эту первую, самую мощную волну, он сохранил свой ровный ритм, но сделал свои прикосновения более простыми, поддерживающими, давая ей время прийти в себя. Пока Синем, обессиленная и счастливая, пыталась отдышаться и вернуться в реальность, движения Озана становились всё более решительными и глубокими. Его дыхание тоже стало тяжёлым, хриплым. Хотя он изо всех сил пытался сохранить контроль, внутреннее напряжение, накопленное за всё это время, росло, требуя выхода. Пока Синем лежала в полном расслаблении, с закрытыми глазами, Озан ещё несколько мгновений сдерживал себя, наслаждаясь её состоянием. Затем, вместе с той невероятной интенсивностью, что накопилась за этот долгий, сладкий вечер, он начал наращивать свой собственный ритм, становясь жёстче и увереннее; теперь и он снова приблизился к своему пределу. Его дыхание становилось всё более неровным, прерывистым. Ему было всё труднее и труднее сдерживаться; ритм его движений стал резче, глубже, почти отчаянным. Сохраняющееся расслабление и тепло Синем, её полная отдача, только усиливало его внутреннее напряжение, разгоняя кровь. Он отчаянно попытался продержаться ещё хотя бы несколько мгновений, но его тело, натренированное и сильное, уже начало выходить из-под контроля разума. В конце концов, он на миг словно замер, достигнув той самой точки невозврата. Дыхание перехватило, мир сузился до одной точки, а затем последовала глубокая, мощная, всепоглощающая разрядка, прокатившаяся по всему его телу. Когда все его мышцы напряглись до предела, а затем с облегчением расслабились, он бессильно склонился над Синем, уткнувшись лицом в её волосы. В этот миг в комнате, наполненной ароматом страсти и пота, осталось только их тяжелое, сбивчивое дыхание. Озан медленно прекратил движения, оставаясь внутри неё ещё несколько сладких секунд, не желая отпускать. Затем он глубоко, удовлетворённо вздохнул и прижался головой к её спине; оба были полностью измотаны, но в этой тёплой, наполненной любовью тишине, под тяжестью пережитого момента, они просто пытались просто отдышаться, чувствуя, как их сердца постепенно замедляют свой бешеный ритм. --- Работа на съёмочной площадке, начавшаяся в ранние, ещё не проснувшиеся часы, продвигалась очень интенсивно, в бешеном темпе. Поскольку время было строго ограничено, а солнечный свет — переменчив, каждую сцену снимали тщательно, выверяя каждый кадр, но в то же время очень быстро, без лишних дублей. Вся команда, от осветителей до режиссёра, очень ценила свою работу и друг друга; в группе Хиляль-ходжи иного, более расслабленного отношения к делу, просто не могло быть. Царила атмосфера творческого, но напряжённого созидания. Пока съёмки продолжались, от внимательного взгляда Озана не укрылось то, что его менеджер Айча постоянно, буквально не выпуская из рук, говорит по телефону. Судя по её напряжённому лицу и тому, как она отходила в сторону, она явно отчитывалась кому-то о каждом моменте, о каждом шаге Озана. Видя её, лица обоих — и Озана, и Синем — на мгновение мрачнели, и они старались по возможности даже не смотреть в её сторону, делая вид, что поглощены работой. Она явно разговаривала с тем, с кем и предполагал Озан — с его женой, которая, казалось, не могла отпустить его. Но по какой причине? Ведь между ними уже не осталось никакой связи, что она могла рассказывать ей так долго и так подробно? Когда, наконец, был объявлен долгожданный перерыв, Айча положила трубку, что-то быстро записав в блокнот, и деловитой походкой направилась к Озану. Гнев Озана и так был на пределе, а её приближение — и тот факт, что из-за её постоянного присутствия он не мог даже подойти к Синем, перекинуться парой слов, — раздражало его ещё больше, вызывая глухую, кипящую ярость. — С кем это ты разговариваешь уже, наверное, три часа подряд? — спросил он с ледяным спокойствием, даже не глядя на неё. — Какое тебе, собственно, дело, с кем я разговариваю? — парировала Айча, чувствуя его враждебность. — Это мои личные звонки. — Прости, конечно, — Озан наконец повернулся к ней, сверля её холодным взглядом, — но если ты приехала сюда за казённый счёт как мой менеджер, то должна заниматься мной и работой. А не прятаться по углам и давать кому-то отчёты о каждом моём чихе. — Отчёты? — переспросила она, притворно удивляясь. — Какие ещё отчёты? Ты о чём вообще говоришь? Ты себя нормально чувствуешь? — Оф, ладно, — махнул рукой Озан, понимая, что этот разговор ни к чему не приведёт. — Можешь оставить меня одного хотя бы на десять минут? Я хочу немного отдохнуть и побыть в тишине. Не дожидаясь ответа, он быстро, почти бегом, ушёл в свой служебный караван, где можно было уединиться, и, закрыв дверь, тут же позвонил Синем. — Слушаю, единственный мой, — раздался в трубке её спокойный, но слегка усталый голос. — Малышка, прости, я не могу подойти к тебе, — сказал он, чувствуя себя загнанным в клетку. — По известной причине. Она ходит за мной по пятам. — Я уже догадалась, — ответила Синем, и в её голосе послышалась лёгкая грусть. — Ничего страшного, правда. Давай хотя бы просто отдохнём эти полчаса, наберёмся сил. — Хорошо, — согласился Озан, чувствуя, как усталость наваливается на него с новой силой. — Тогда до встречи, на площадке. — До встречи, красавчик, — мягко попрощалась Синем. — Держись. Оба отдыхали в своих караванах по отдельности, думая друг о друге. Когда они снова собрались для съёмок новой сцены, к ним постепенно вернулось хорошее, рабочее настроение; ведь того, что они были рядом, пусть и на расстоянии, им было мало — их также очень подпитывала та невероятная, живая энергия людей, с которыми они работали. Благодаря общей, тёплой атмосфере веселья и профессионализма они могли на время игнорировать ту самую особую, неприятную персону. Кроме того, само место съёмок — Каппадокия — наполняло их особым, ни с чем не сравнимым покоем и умиротворением. Хотя небо с раннего утра было плотно затянуто облаками, мягкий, рассеянный свет, пробивавшийся сквозь причудливые «сказочные дымоходы», окрашивал всё вокруг в невероятные, сказочные тона — от медового до бледно-лилового. Спокойствие бескрайних долин, лёгкая, освежающая прохлада, приносимая ветром, и этот уникальный, завораживающий пейзаж, казалось, ещё больше увеличивали внутреннюю энергию каждого. День, возможно, и не показал своего лица, спрятавшись за облаками, но то волнение, тот творческий огонь, что горел внутри них, был таким, будто взошло само солнце. Когда съёмки возобновились, менеджер Озана снова вцепилась в свой телефон, как в спасательный круг. Она буквально на глазах у всех, не стесняясь, докладывала о каждом моменте, каждую минуту. Так, тем или иным образом, сменяя напряжение на площадке редкими минутами отдыха, они закончили этот долгий съёмочный день. К сожалению, ужинать Озану пришлось наедине со своим менеджером, так как вчера она была крайне недовольна тем, что её не пригласили, и на этот раз сама, не объясняя причин, настоятельно предложила Озану поужинать вдвоём, сославшись на необходимость обсудить рабочие моменты. Озан, конечно, не сразу согласился, но из-за её настойчивости и боязни вызвать ещё больше подозрений у него просто не осталось выбора. Он думал, что после короткого, делового ужина сразу же уйдёт к Синем. Однако дела пошли совсем не так, как он предполагал; Айча, словно назло, продержала его в ресторане до позднего вечера, бесконечно обсуждая какие-то незначительные детали и явно оттягивая время. Только когда часы перевалили за полночь, и ресторан почти опустел, Озан с огромным трудом смог, наконец, вырваться из-за стола. Когда он, чувствуя себя ужасно виноватым, поднялся на этаж и тихо постучал в дверь к Синем, ответа не последовало. Он постучал ещё раз, громче, но тишина была ему ответом. Синем, уставшая за долгий, изматывающий день и, скорее всего, расстроенная его долгим отсутствием, уже давно и крепко уснула, даже не дождавшись его. Хотя сама мысль о том, чтобы спать в одиночестве, в другой кровати, не чувствуя её тепла, казалась ему невыносимой, он не решился её будить, понимая, как она нуждается в отдыхе, и был вынужден с тяжелым сердцем вернуться в свой номер. Он долго сидел на кровати, затем на балконе, выкуривая одну сигарету за другой, глядя на тёмное, звёздное небо Каппадокии, и медленно, под гнётом невысказанных слов, погрузился в беспокойный объятия сна. На следующее утро он проснулся ещё до рассвета, в тот странный час, когда небо имеет цвет бледных сине-чёрных чернил, а комната наполнена призрачным, неверным светом. Когда Озан открыл глаза, первым делом он почувствовал непривычную, давящую пустоту вокруг себя. Рефлекторно, по привычке, он протянул руку на другую сторону широкой кровати, но под его пальцами оказалась лишь холодная, нетронутая простыня. В тот самый миг реальность прошедшей ночи, полная разочарования и вины, вернулась в его сознание с удвоенной силой. Спустя долгое время они впервые спали порознь, в разных комнатах, и это было невыносимо. В тот же самый миг, в другой комнате, Синем пережила почти такое же, полное тоски пробуждение. Приоткрыв сонные глаза, она на мгновение растерялась, не понимая, где находится. Затем тишина — слишком полная, слишком пустая — привлекла её внимание. Не было слышно ровного, глубокого дыхания Озана, не чувствовалось его присутствия, его тепла за спиной. Она слегка повернулась на другой бок, надеясь, что ошиблась, но пустота там заявляла о себе ледяным, одиноким холодом. Оба — он и она — замерли на несколько долгих, тяжёлых секунд, переживая это одиночество. Это чувство было скорее странным, чем раздражающим. Словно не чего-то конкретного не хватало, а нечто абсолютно привычное, ставшее частью тебя, было вдруг, без предупреждения, изъято, оставив после себя зияющую пустоту. Но новый день уже ждал их, не спрашивая об их чувствах. Время неумолимо близилось к 04:00 утра. Снаружи, за окнами, густой, тёмно-синий цвет ночи начал медленно, неохотно рассеиваться, уступая место серому, предрассветному сумраку. Утро в Каппадокии на этот раз было совсем иным, непохожим на вчерашнее: небо обещало быть ясным, без единого облачка, воздух был кристально чистым и прозрачным. На самой линии горизонта уже теплился бледный, молочный свет, предвещающий скорое, величественное восхождение солнца над сказочными долинами. Им нужно было успеть к рассвету, к моменту, когда воздушные шары начинают своё плавное, волшебное восхождение. Вставая с кровати, Озан в последний раз обернулся и посмотрел на пустую, нетронутую подушку рядом с собой. Синем в тот же самый миг, в своей комнате, слегка сжала пальцами край простыни, словно пытаясь ухватиться за уходящее тепло, и затем разжала руку, отпуская. Затем оба, с одинаковой, почти синхронной решимостью, отбросили грустные мысли и обратились к новому дню. Тот удивительный, неземной пейзаж, что ждал их снаружи, был настолько завораживающим, величественным и прекрасным, что заставил забыть даже о той кратковременной, внутренней пустоте, что проснулась вместе с ними. Быстро, насколько это было возможно, собравшись и приведя себя в порядок, они сели в машины, чтобы отправиться в Долину Любви — одно из самых живописных мест Каппадокии. На рассвете там должна была состояться ключевая съёмка на фоне сотен взлетающих воздушных шаров, и им нужно было быть полностью готовыми за считанные минуты. В итоге всё прошло на удивление успешно, как по маслу. Съёмочная группа, как всегда, приехала раньше всех и завершила все приготовления. Они успели вовремя и провели уникальную, не имеющую аналогов, просто волшебную съёмку, которая, несомненно, станет украшением всего проекта. После того как эта великолепная, эмоциональная съёмка в спешке, но с душой была закончена, они сделали небольшой, заслуженный перерыв и отправились дальше, в сторону долины Зельве. Расстояние между локациями было небольшим, и они быстро добрались до нового, не менее красивого места съёмок. Пока ждали команду и настройку света, Озан, по предложению коллег, которые заметили лошадей неподалёку, решил немного развлечься и проехаться верхом. Вид Озана, выглядевшего в своём костюме — рубашка с жилетом, шляпа — как настоящий, лихой ковбой из вестерна, очень понравился Синем, заставив её на мгновение забыть о вчерашней обиде. Она сделала несколько фотографий на телефон, чтобы запечатлеть этот неожиданный, забавный момент. Хотя Озан, чувствуя её настроение, весело и задорно звал Синем к себе, предлагая прокатиться вместе, она не приняла его приглашения, так как её настроение, несмотря на внешнюю улыбку, всё ещё было слегка на спаде. Она просто наблюдала за ним со стороны, скрестив руки на груди, с лёгкой, грустной улыбкой. Да, настроение Синем было подпорчено, хоть она и старалась этого не показывать, надевая маску профессионализма. Озан оставил её одну прошлой ночью, даже не предупредив, и из-за того, что им до сих пор, за всей этой беготнёй и присутствием Айчи, не представилось возможности нормально поговорить наедине, они так и не обсудили эту неприятную ситуацию. Скорее всего, Озан, поглощённый работой и собственными переживаниями из-за менеджера, даже не заметил её лёгкой, но глубокой обиды. --- Съёмки закончились только около трёх часов ночи. Все, от режиссёра до последнего помощника, были в буквальном смысле слова изнурены до предела, так как работа началась ровно 24 часа назад, и это был нон-стоп. За весь этот бесконечно долгий, выматывающий «один день» Озан и Синем могли общаться только в кадре, произнося заученные фразы, или во время коротких, двухминутных технических перерывов, когда все были заняты своими делами. Несмотря на затаившуюся где-то глубоко внутри обиду и чувство одиночества, для Синем съёмки прошли технически успешно — она выложилась на все сто. Однако тот факт, что Озан за весь этот долгий, бесконечный день так и не заметил её огорчения, её отстранённости, к вечеру расстроил её ещё сильнее, превратив лёгкую грусть в глухую, тяжелую боль. Когда они, наконец, обессиленные, поднялись на их этаж, где находились их номера, Синем остановилась перед своей дверью. Она медленно, с каким-то внутренним усилием, обернулась к Озану и устало, тихо сказала: — Я хочу немного отдохнуть. Озан растерялся. Как это понимать? Что она имела в виду под этим «хочу отдохнуть»? Она не хочет, чтобы он был рядом? Она злится на него? Тем не менее, он решил сделать вид, что не заметил скрытого подтекста, и ответил как можно более спокойно и непринуждённо, хотя его сердце бешено колотилось: — Хорошо, мы и так слишком устали за сегодня, — сказал он, избегая её взгляда. — Я тоже думаю, что нужно сразу, без сил, ложиться спать. Слова вылетали из его уст с оттенком паники и неловкости. Он чувствовал, что возникла какая-то проблема, какая-то трещина между ними, но не имел ни малейшего представления, в чем именно дело, и боялся спрашивать. Синем на самом деле испытывала противоречивые чувства: она и хотела отдохнуть в одиночестве, побыть наедине со своей обидой, и в то же время безумно не хотела этого. Она сама не могла определиться. Она не могла долго обходиться без Озана, хотела видеть его рядом, чувствовать его тепло, но при этом желала, чтобы он наконец, сам, без подсказок, заметил её состояние, подошёл и спросил, что случилось. Она уже готова была открыть рот и сказать, что хочет спать одна, но внезапно осеклась, не в силах произнести эти слова. Она лишь устало покачала головой, словно отгоняя наваждение, снова отвернулась и, вставив ключ, открыла дверь номера. Озан, бросив быстрый, лихорадочный взгляд по сторонам, проверяя, нет ли кого в коридоре, быстро, почти виновато, вошёл следом за ней. Внутри него всё ещё боролись сомнения и страх; он лихорадочно соображал: «Интересно, что же я такого сделал? Когда я успел её обидеть?». Синем, не говоря ни слова, подошла к кровати и, устало раскинув руки в стороны, плашмя, словно подкошенная, рухнула на спину прямо посередине постели, не в силах больше держаться. Какое-то время она просто молча смотрела в потолок, в какую-то одну, невидимую точку. Озан стоял рядом, чувствуя себя неловко и виновато, потирая затылок и не зная, куда себя деть. Собравшись с духом, он попытался заговорить, но его голос прозвучал тише, чем ему хотелось, почти шёпотом: — Синем... Не дождавшись ответа, он осторожно, словно боясь спугнуть, присел на край кровати и, опершись на локоть, слегка, неуверенно наклонился к ней. Другую руку он робко положил Синем на живот и начал мягко, успокаивающе поглаживать. — Что-то случилось, единственная моя? — спросил он, заглядывая ей в лицо. Синем медленно, с трудом, перевела взгляд с потолка на Озана. Её глаза были пустыми и усталыми. — Нет, ничего, — ответила она безжизненным голосом. — Ты уверена, любимая? — не унимался он, чувствуя, что она говорит неправду. Вместо ответа Синем приподнялась на кровати, опираясь на локти, и устало заглянула ему в глаза. — Я очень устала, — сказала она, и в её голосе послышалась мольба. — Я просто хочу спать, вот и всё. Пожалуйста, давай не будем сейчас ничего выяснять. С этими словами она проползла к изголовью, отодвинулась от него. Озан тоже выпрямился, чувствуя, как между ними выросла невидимая стена. Синем откинула тонкое, прохладное одеяло, забралась под него с ногами и, демонстративно, отвернулась к нему спиной, свернувшись в позу эмбриона. Озан невольно приподнял брови в недоумении. Он совершенно не понимал, что происходит, что он сделал не так, но из-за того, что оба были смертельно, до чёртиков уставшими, он не хотел сейчас давить на неё и выяснять отношения, рискуя спровоцировать ссору. Конечно, это не означало, что он ляжет спать, не обняв её, — он не мог этого допустить. Он быстро, но бесшумно скинул обувь, стащил с себя джинсы и, оставшись в одной футболке, забрался под одеяло. Озан плотно, почти отчаянно прижался к Синем со спины, чувствуя тепло её тела. Он глубоко вдохнул родной аромат её волос и шеи, смешанный с усталостью, и запечатлел там лёгкий, почти невесомый поцелуй. Своей рукой он крепко, собственнически обнял её за талию, притягивая к себе, словно боясь, что она может исчезнуть. — Спокойной ночи, единственная моя, — прошептал он ей в затылок. Синем на мгновение замерла в его объятиях, чувствуя, как её обида борется с желанием растаять, прижаться к нему. Но, подумав, что продолжать молчать и делать вид, что всё в порядке, будет неправильно и нечестно по отношению к ним обоим, она глубоко, с надрывом вздохнула и ответила, и в её голосе всё же явственно, не скрыто, отразилась её обида: — Спокойной ночи. Это короткое «спокойной ночи» прозвучало как приговор. В обычной, нормальной ситуации Озан ни за что бы не позволил ей уснуть в таком состоянии, в таком напряжении. Он бы развернул её, заставил посмотреть ему в глаза и выяснил бы всё до конца. Но почти 24-часовые, изнурительные съёмки выжали из них все душевные и физические силы до последней капли. Он просто физически не мог сейчас мучить ни её, ни себя новым выяснением отношений. Пришлось с тяжёлым сердцем, чувствуя себя последним негодяем, отложить этот неизбежный и тяжёлый разговор до утра. Он лишь крепче прижал её к себе, надеясь, что тепло его объятий скажет больше, чем слова. Но Синем оставалась напряжённой и холодной в его руках.