Демоны носят маски Марди Гра

      Майское солнце приятно грело, предвещая будущую летнюю жарю. Конец весны в Новом Орлеане радовал мягким теплом, редкими дождями и умеренной влажностью, давая подготовиться к будущим летним потопам. И пока небо не прохудилось, я могла позволить себе большую часть дня проводить на улице. Крыша непритязательной «Устричной будки» вполне подходила моим скромным запросам.       «Устричная будка» была бюджетным кафе на углу Джексон-сквер, и таким названием вполне логично притягивала работяг и прохожих отведать морепродуктов. Устрицы в начале двадцатого века, к моему удивлению, ещё не стали считаться едой элит, скорее напротив — были крайне распространены и доступны в цене, что даже мы с отцом могли позволить себе тарелку на двоих раз в неделю.       Но ассортимент «Будки» меня интересовал мало, а вот наличие синьоры Моретти в работающем персонале интересовало ещё как. Синьора Моретти была из нашего итальянского квартала, мигрировала из Сицилии в лучшие времена и, как и всякий счастливчик с юга Италии, обладала горячим нравом, скорым на расправу. Меня синьора любила особо — оставшаяся рано без матери с вынужденным много и долго работать отцом, я часто оставалась на попечение этой женщины с горячим и отходчивым нравом, но крайне тяжёлой рукой.       Родившая четырёх здоровых и шебутных пацанов, что все, как один, пошли в эмоциональную черноглазую мать, она поначалу с опаской и настороженностью отнеслась к тихой, бледной и светлоглазой поганке, которой я была. Но очень скоро я показала, что мне не чужда итальянская эмоциональность, а по части шалостей и изобретательности я могу дать фору всему её выводку и даже его возглавить (о чём синьоре знать было не обязательно). Узнав себя в том, как я капризно кривлю губы, от бессильного гнева топаю ногой и закатываю глаза, синьора Моретти вздохнула с облегчением и начала орать на меня с привычным для неё пылом. Разумеется, это уравновешивалось её вкусной стряпнёй, ласковыми квохтаниями и душевными объятиями, в которых лицо потерпевшего должно было смиренно пережить отсутствие кислорода, будучи крепко вдавленным в её пышную, выкормившую четырёх крепких лбов грудь.       Считавшая меня не иначе своим бледным гадким утёнком, что прибился к её загорелому и пышащему жаром и солнцем Италии выводку, синьора Моретти относилась ко мне с теплом и снисходительной жалостью и старалась по возможности покормить, пожалеть или дать какое-то напутственное пожелание-совет. Я в любой момент могла подойти к ней, чтобы получить свою порцию материнского раздражённого ворчания и домашней суеты, и быть уверенной, что меня не прогонят (хлестнут грязным полотенцем по попе, но все же не погонят вон).       Поэтому новость об обустройстве синьоры в кафе была воспринята мной как личная победа. Ранее вынужденная после школы шататься, как неприкаянная, в ожидании сопровождающего по улочкам французского квартала или торчать в библиотеке на другом его конце, я наконец-то могла получить свой сухой и безлюдный угол, а также миску супа или жаркого («Чтоб всё съела, diavolina. Mamma mia, ты же просвечиваешь на свету! Побирушки за углом выглядят крепче тебя, кости да кожа одна, кости да кожа!..»)       Разумеется, отнимать время у синьоры или путаться у неё под ногами я не могла, но вот предаваться безделию, чтению или заучиванию уроков на крыше в гордом одиночестве под незамысловатым навесом мне никто не мешал.       Кафе было двухэтажным и имело наипреятнейшую особенность — никто с соседской крыши не мог спрыгнуть ко мне, а забраться по стене было крайне затруднительно, если не знать пару секретов и фишек с выдвижными кирпичами. Это давало мне чувство безопасности, что в новой жизни было для меня редким гостем, и позволяло мне дремать, не опасаясь чужого присутствия.       Единственным моим компаньоном здесь помимо изредка навещающей меня на перерывах синьоры был тощий, побитый, но не утративший задора и наглости кот. Это создание меня вдохновляло — несмотря на отсутствие глаза и половины хвоста, кот не утрачивал идеи воровать с кухни, шипеть и нападать на существ больше него раз в пять. И главное — как бы после месяца прикормки (я щедро отдавала почти половину школьного ланч бокса), воркований, ласк и моих танцев с бубном он бы ко мне не тяготел, прежде чем уйти по своим важным кошачьим делам, кот непременно меня кусал и, мявкнув на прощание (вероятно, что-то вроде «До встречи, тупой кожаный мешок!»), он под мои шипения быстро испарялся.       За такое пренебрежение к себе я дала ему кличку «Бандит» и обиженно сопела при встрече, но всё же стабильно каждый раз подкармливала наглую морду и робко радовалась, когда эта неприступность тянулась за лаской.       Сегодня Бандит хрустел полузасохшей булкой у меня под рукой, в то время как я наконец отложила книгу, чтобы потянуться и довольно зажмуриться. — …С-сенсация! Загадочное ограбление банка! На первой странице вы узнаете о невероятном происшествии…       Громкий, запинающийся голосок нарушал привычный фоновой шум улиц уже второй час. Не сказать, что мне это мешало — в моём районе, названным за глаза за наплыв иммигрирующих итальянцев «Маленьким Палермо», ты либо получаешь суперспособность игнорировать любой раздражающий шум, либо получаешь суперудар по далеко не «супер» нервам.       По голосу можно было сказать, что это ребёнок, а ещё — раздатчик газет или же как их здесь называли «newsboy», «новостной мальчик». В первое десятилетие двадцатого века люди вполне себе представляли, что такое «запрет на эксплуатацию» и «детский труд», но вместе ставить эти понятия ещё не догадались, поэтому на улице с газетами и на фабриках дети были не редким явлением. Семьи победней не гнушались отправлять своё чадо отрабатывать своё место. — …Не упустите свой шанс! Т-только сегодня специальная цена на газету…       Надо же, такой маленький, а уже пытается в маркетинг… Душераздирающе зевнув, я с комфортом развалилась на пледе, получив в ответ недовольное мяуканье вынужденного потесниться кота.       Этот паренёк мешал мне читать уже вторую неделю. Я даже успела попривыкнуть к его голосу и с удивлением отметила для себя его отсутствие день назад, когда никто не оглашал на всю округу новостные сводки с тупыми клише «Только сегодня!», «Сенсация!» и прочее, и прочее… Если бы мне платили доллар каждый раз, как я слышала бы «Последний выпуск!» из этих запинающихся уст, мой отец давно бы вдоволь закупился своими папиросинами и перестал работать. — …Объявления о работе! Узнайте подробности! Требуются кондитеры, повара, — крайне старательно и терпеливо зачитывал звонкий голосок, — а также помощники на провод… прозвод… П-проводительных линиях!.. — Это было близко, малявка, — вздохнув, пробормотала я себе под нос. Кот под боком согласно зевнул и ткнулся мне в руку. — …Новые рецепты! — продолжал бодро оглашать округу голосок. — Миссис Брук снова делится своими к-кули… ку-ли-нар-ны-ми секретами в рубрике «Крендель и булочка: домашние секреты»!.. — «Крендель и пендель»… — захихикала под нос я над своим высокоинтеллектуальным юмором, а потом всё же зевнула и перевернулась на бок.       Бандит почувствовал редкий приступ сентиментальности и свернулся у меня под рукой. Редкий приступ сентиментальности вдруг настиг и меня — чёрт подери, я здорова, сыта, одета, у меня не болит голова, и у меня даже есть люди, которым я как минимум симпатична! Разве не чудесна эта новая, прекрасная жизнь?..       Эта новая, прекрасная жизнь часто заставляла нервно дёргаться глаз, но по крайней мере сейчас можно было сыто зажмуриться, проваливаясь в дрёму под мерное мурлыканье кота и звонкие выкрики продавца газет. — … В-внимание! Только в нашем выпуске —интервью с капитаном парохода «Магнолия» о таинственном пассажире, сошедшем в Новом Орлеане! — почти без запинки упорно тараторил голосок. — Что он скрывал? Куда направился? Узнайте только сегодня!..       Это было почти колыбельной — закрыв глаза, можно было представить, что я не девятилетняя сопля, а студентка университета, что слушает доклад запинающегося одногруппника. Ощущения были те же — неуверенность и смутная подготовка оратора, редкое внимание аудитории и тотальное, поглощающая дремота зрителей с последнего ряда.       И когда сон почти полностью поглотил меня, ощущение присутствия на лекции на последней парте резко пропало, заставив вздрогнуть, когда звонкий голосок перебил хриплый громкий смех. Проведя рукой по лицу, я не сразу пришла в себя — видно, успела слегка задремать. — …крыса из сточной канавы снова выбралась, чтобы попищать? — Перестань, хватит!.. — Это отребье с первого раза так и не смогло понять. Неудивительно, что у такого тупицы не хватило для этого мозгов. Эй, Жан, лови! — Ха-ха, нам определённо надо преподать ему урок… Что думаешь, плакса, сможешь ли усвоить его на второй раз? — Х-хватит, верни! — А то что? Затопишь меня своими слезами? Боюсь-боюсь…       Раздавшийся громогласный ржач окончательно стёр пелену сна, и я с крайним недовольством подняла нос над ограждением крыши. Представшая картина была ничуть не нова — типичный «гоп-стоп», знакомый каждому, кто не вырос в районе с идеально выбеленными домами и идеально выстриженными газонами. Схема «отжать добро и лучшее место» пользовалась популярностью во всём мире, и хотя я в силу привилегированности женского пола (не по понятиям бабу бить) избегала подобных случаев, новый мир показал, что во взрослом мире Нового Орлеана понятия улетают в сторону, когда речь идёт о собственной драгоценной шкуре.       Осталось только решить, стоит ли этой шкурой рисковать. Гопоте на вид лет десять и двенадцать соответственно, а со стороны мелкого обиженного ждать подмоги не придётся — щуплый даже с верхнего ракурса, тот мог разве что деморализовать противника звонкостью и громкостью своего писка.       Внешне я выгляжу старше девяти, да и штаны на подтяжках и неровная стрижка под мальчика делают из меня миловидного пацана. Если не шаркать ножкой и не хлопать длинными ресницами, то вполне прокатит сойти за своего. Но стоит ли напрягаться и рисковать здоровьем ради какого-то чужого мне малька? Не убьют же они его, ради всего святого…       Чувство самосохранение не сдавало позиции, пока мальчишки перекидывали друг другу свёрнутую стопку газет, насмешничая над ребёнком. Молчало, когда его затащили в проулок и легко сбили с ног, стоило ему попытаться дать отпор. Но когда задиры ударили звонкоголосого малявку по лицу, совесть окончательно признала меня беспринципной, тупой и эгоистичной сукой. Со вздохом смирения я решила действовать. — Э-э, вы, лягушатники! Чё толпой на одного пошли? Зассали найти себе добычу посильней? Или мамка не разрешает, чтоб не обмочили штанишки?       Мальчишки ошалело подняли на меня взгляд. Я поспешила принять достойный вид — вздёрнула нос, положила руки на пояс. Не хватало только развевающегося плаща, но вместо него достойно развевался флаг Америки на шпиле кафе. Прям вылитый капитан Америка со шмыгающим носом и стёртыми коленками. — Проблем ищешь, пацан? — вызывающе крикнул один из задир, в то время как второй не спешил выпускать воротник звонкоголосого зазывалы. — Vaffancúlo, idiota, — протянула я на итальянском, прекрасно зная, что меня не поймут, но определят, что я не с французского квартала. — Это ты их найдёшь, если сейчас же не вернёшь то, что тебе не принадлежит. — А то что? — повторил с вызовом тот, что повыше, пока второй напряжённо следил за мной. — Проверь и узнаешь, — растянула я в усмешке рот, сделав свой голос как можно более низким и хриплым. — Не знал, что у этого есть дружки, — после пары мгновений тишины, во время которой каждый оценивал противника, протянул наконец длинный.       Выдавив смешок, я наконец поняла, что без встречи лицом к лицу ничего не слепишь. Соскочила я с крыши как можно более эффектно (потом выслушаю пару ласковых от сеньоры за такой паркур, мешающий посетителям), для благодарной публики не пожалев даже кувырка в конце. — Дружки найдутся, поверь, — отряхнувшись, провозгласила я, оглядывая представшее зрелище. Вблизи оказалось, что с десятилетним я одного роста, а вот второй выше меня на полголовы. — Тронешь его или меня пальцем, и в следующий раз будешь иметь дело с моими братками. А они не будут столь же любезными, как я, поверь. — Чё-то слабо вериться, — ухмыльнулся длинный. — Чё, водишь дружбу с этим черножопым?       Скосив взгляд, я увидела, что мелкий реально имеет загорелую кожу. Черты лица выдавали скорее полукровку, но особенно вглядываться я не могла — надо было вести высокоинтеллектуальный диалог, да и паренёк сидел на земле и упорно не поднимал взгляда. — А ты чё, собрался диктовать, с кем мне дружбу водить? — вздёрнула я брови, насмешливо ухмыльнувшись. — Не бери на себя слишком много, пацан. — Ты с какого района? Я тебя раньше здесь не видел! — переглянувшись, наконец подал голос второй, не собираясь отходить от малявки. — Тебя чё, ебёт? — скривилась я. — Хожу, где хочу, и никакой сучёныш мне не указ, понял? — Понял, понял, — вдруг примирительно поднял руки длинный, расслабленно ухмыляясь. — Чё напрягся-то так сразу? Чё тебе надо? Чтоб мы этого не трогали? Да без проблем! Я ж не ищу неприятностей и ссориться не хочу. Да я самый мирный кореш в Новом Орлеане! Хочешь доказательств, так выйди на улицу, спроси любого — Мрак его лучший друг! «И вправду полный мрак…» — Не тронем мы твоего нюнчика, — фыркнул Мрак, которому бы больше подошла кликуха Шпала. — Будь спокоен. И газеты эти его… Слышь, раз тебе надо, ты и собирай. Вон за тобой стопка валяется. — По тебе и видно, что тебе мамка ничего тяжелее ложки не даёт, — закатила глаза я, но всё же обернулась, чтобы собрать упавшие стопки.       Как оказалось, поворачиваться спиной к компании подростков, использующих вместо имён кликухи, не самая здравая идея. Шестое чувство пробежалось мурашками по спине, и я в последний момент отскочила в сторону, вновь роняя едва поднятые газеты. Кулак прошёл по скуле, мазнул, но синяка оставить не успел. После такого «привета» надеяться на переговоры было бы глупо, и я с воинственным «Faccia di merda!» вдарила в ответ.       После пары мгновений потасовки Мрак взвыл, когда я, не жалея сил, заломила ему руку, но его шестёрка тут же поспешила выбить мне дух из-за спины. Любят же они бить в спину!       Пацан крепко меня сдавил, выбивая воздух из лёгких, и я едва не забыла все отцовские приёмы, но всё же ударила головой, разбив мальчишке нос. Едва ли обратив внимание на хныканье, я перешла к с трудом поднявшемуся, но ещё больше озверевшему Мраку, что с ходу сбил меня с ног, покатив по брусчатке.       Драку это животная возня напоминала мало, всё тело прошили инстинкты, и слабый голосок рациональности возопил, только когда Мрак уселся мне на живот и начал душить. Не сразу я поняла, что хрипы выходят из моего рта, а когда поняла, стало до того страшно, что было непонятно, как этот день мог начинаться так хорошо.       С трудом заставив себя отцепить руки от чужих ладоней (я всё равно не смогла бы расцепить его железную хватку), я вцепилась пальцами в чужие глаза, даже сейчас продумав хват так, чтобы не навредить зрению. Мрак заревел, и я тут же сбросила его с себя.       Вытащив из кармана нож, я приставила его к чужому горлу и, встретив чужой слезящийся взгляд, зашипела хриплым и сорванным от удушения голосом: — Последнее предупреждение, жалкая шваль, — протянула я медленно и страшно улыбнулась. — Если я ещё раз увижу тебя здесь, пристающим к нему, ко мне или к кому-либо ещё, я сниму скальп с твоего черепа и сделаю из него веревку, на которой ты, сучий потрох, будешь болтаться, пока твоя мамка тебя с неё не собьёт. Подумай, стоит ли твоя жизнь новой попытки. А теперь… Теперь… Пошёл… Вон.       Мрак медленно, будто не веря, встал, держась за горло, и, не оборачиваясь ко мне спиной, побежал из переулка, спотыкаясь, но не отрывая от меня перепуганных огромных глаз. Обернувшись, когда Мрак пропал из виду, и удостоверившись, что его шестёрка испарилась, я закашлялась, спешно спрятала нож и с недовольством ощупала лицо. На скуле расцветал синяк, а из носа шла кровь — класс, теперь рассказывать отцу сказочки о том, как я споткнулась и налетела на чей-то кулак.       Причина моей драки вела себя до того смирно, что я даже успела про него забыть. Мальчишка всё также сидел на земле и, кажется, даже не сдвинулся с места. А его глаза были полны такой смиренной тоски, что даже мне стало не по себе.       Внешность его и правда будто была создана для того, чтобы притягивать неприятности — мало того, что он был креолом (полукровка, у кого в предках затесались представители Африки и Европы), которых, мягко говоря, не очень любили в Америке в начале двадцатого века, так ещё и выглядел он как мечта хулигана: щуплое, кукольное тельце, большие и наивные оленьи глаза и некая зажатость, забитость, что читалась во всём его теле. Впрочем, возможно, я была предвзята — сложно не напрячься, когда против тебя встают два амбала.       Подойдя ближе, я испуганно вздрогнула, обернувшись, когда пацан неожиданно сильнее сжался. Поняв, что напугало его не возвращение тех придурков, а моё присутствие, я закатила глаза — да, героем мне, видно, не стать. Обратив внимание на то, как мальчишка щурится, я молча прошлась по округе и нашла закатившиеся за мусорные баки очки. Очки-велосипедки на пол-лица. Да, пацан, тяжело же тебе придётся в жизни…       Вытащив из кармана платочек и протерев заляпанные линзы, я вновь подошла к прижавшемуся к стене и воинственно поджавшему губы ребёнку, что ощущалось не страшнее писка комара. Опустившись на колени, я протянула руки к зажмурившемуся в ожидании удара мальчишке и молча водрузила на него очки. Приложив палец к губе и издав задумчивое «хм», я утёрла грязные щёки вздрогнувшего ребёнка тем же платком и молча положила потемневшую ткань ему на колени.       Ошалевший чужой взгляд ощущался буквально кожей, когда я собирала разбросанные по округе выпуски. Не знаю, почему он не убежал, раз не чувствовал себя в безопасности, но в любом случае малявка показалась мне крайне забавной. Перевязав бечёвкой газеты, я подошла к удивлённо смотрящему на меня пацану.       Удивление на его лице дрогнуло, сменившись страхом, когда я взяла его за шиворот, чтобы поставить на ноги. Отряхнув его от грязи (он издал какой-то невнятный писк), я буквально всунула ему в руки газеты и задумчиво застыла, с интересом встречая чужой распахнутый взгляд. По-моему, рыцарям в любом романе была положена награда. Так что бы мне попросить сейчас?.. — Ты тут каждый день торгуешь? — А? Д-да… — Как продажи? Хорошие? — Н-неплохие, всё хорошо… — Тогда торгуй только здесь, мне понравилось слушать твои новости, — кивнула довольно я, улыбнувшись. И вправду, под них было крайне приятно засыпать.       Вместо ответа он медленно моргнул. — Не хочешь? — протянула с тоскливой ноткой я. — Ты не парься, эти двое больше к тебе не подойдут. А если и попробуют, я их мигом на место поставлю… А чё, эти козлы часто лезут? — Нет, это был второй раз… — прошелестел растерянно мальчишка в ответ. — Ну, видно, и последний, — не без самодовольства вздёрнула нос я. Из него как по команде снова потекла кровь. — Porco cane… — В-вы в порядке? — дрожащим голосом протянул малец, и я, с вздёрнутой бровью бросив на него взгляд, поняла, что если и был среди нас кто-то не в порядке, то это была явно не я. Мальчишка почти затрясся, его губы подрагивали, и складывалось стойкое впечатление, что он был на грани слёз. Больше, чем поножовщины и удушения, я боялась только плачущих детей. — Спокойно, — задержав дыхание, подняла я раскрытую ладонь, будто мальчишка был бешеным животным. — Всё в порядке, всё хорошо… Э-э-э… Ты голодный? — Ч-что? — почти прошептал он с повлажневшими глазами. — Конечно, голодный! — испуганно воскликнула я, совершенно не представляя, что делать. Положить ему руку на плечо? Сказать, что всё будет хорошо? Рассказать анекдот, чтобы поднять настроение? — Хочешь, я тебя накормлю? Отказ не принимается! Иди, э-э-э, за мной. Ты же можешь идти?..       Он вдруг тихо захныкал, крепко прижимая к груди газеты и приводя меня в совершеннейший ужас. — Ну чего ты… Ну, это же!.. Как бы… Э-э-э?.. — окончательно закоротило моё словесно-логическое мышление. — Ч-чёрт!       Вместо объяснений я осторожно взяла его за руку, которую тот вяло попытался вырвать, и повела в кафе. Это было не самой лучшей идеей, но видит Бог, с этим справиться в одиночку я не могла и в своей самой лучшей форме.