Демоны носят маски Марди Гра

      На моё счастье синьора Моретти имела чрезвычайно развитый материнский инстинкт — слезоточивость и невинный вид креольского мальчишки сыграли ему на руку, и у синьоры не возникло ни единой мысли выпнуть его из кафе, дабы тот не мешал работе. Но на моё горе синьора прекрасно представляла, на что способна я, и, составив в голове поспешный «логичный» вывод, хлестнула меня по попе полотенцем так, что своим визгом я привлекла к этой сцене всех, кто ещё не отвлёкся от своей тарелки. — Гадкая stronza! — взвилась синьора, встав надо мной грозной тучей, многозначительно сворачивающей засаленное полотенце в жгут. — Ты опять забыла о maniere? Будешь лупить всех мальчишек, как подзаборная псина, и никогда не выйдешь в alta società! — Какой alta società?! — возмущалась громко я, испуганно поглядывая на свёрнутое «оружие». — Какая псина? Я не тронула его и пальцем! Ради всего святого, зачем мне тогда приводить его сюда!       Признав последний довод логичным, но не перестав скашивать на меня суженных в неодобрительном подозрении глаз, синьора решила смиловаться надо мной и перестать устраивать шоу, из-за которого обедающие рабочие, как последние сплетницы, весело комментировали происходящее. Получив в спину насмешливое «Грозный воробей!», я с возмущением обернулась на компанию заухмылявшихся мужчин, но синьора Моретти на корню пресекла мои попытки вернуть достоинство и, схватив за шкварник, повела меня к свободному столу.       Через пару минут «бедная сиротка, какой худенький!..», глотая последние всхлипы, медленно поглощала гамбо, в то время как я, получив строгий наказ следить за своим «другом», цедила горьковатый чай и прижимала к носу синьорин кружевной платок. Проследив, как слеза, скатившись с острого подбородка мальчишки, капнула в тарелку, я тоскливо прокомментировала: — Ну ладно тебе, хватит, ты так суп пересолишь…       «Бедная сиротка», вздрогнув, насупила брови и подняла на меня затравленный взгляд, будто я сейчас должна по-злодейски расхохотаться и дать ему промеж глаз. Я вопросительно вздёрнула бровь. — Ты чего?       Он неопределённо мотнул головой и уставился на суп, задумчиво нахмурившись. Примерно такой печально-глубокомысленный вид, должно быть, имел Хокинг, когда объединял уравнения Эйнштейна с уравнениями квантовой механики. — Значит… — начал хрипло мальчишка и тут же прокашлялся, возвращая голосу прежнюю звонкость. — Вы хотите, чтобы я работал у кафе?       Недоуменно моргнув, — он чё, реально над этим с таким видом размышлял — я заинтересованно кивнула. — И ты… Вы… Какую долю хотите иметь?       Поймав настороженный взгляд, что у такой мелкой сопли смотрелся как минимум странно, я не сразу осознала, о какой доли он говорит. Конечно, мне была знакома концепция, в которой определённая группировка предоставляет «в аренду» хорошее место и обязуется не трогать (в моём итальянском квартале это делом было обычным), но то касалось мира «взрослого». В моём представлении дети до двенадцати лет занимались детскими делами — дёргали девочек за косички, ходили в школу, лепили куличики, били друг друга совочками или чем там они обычно занимались… В общем, точно не делёжкой территории и не «отжимом» денег. — А ты чё, из богатой семьи? — подумав, скептично поинтересовалась я, поглядывая на его аккуратно заштопанные штаны. Получив закономерный ответ, я резюмировала: — Обойдёмся тогда без доли. — То есть… Ты, Вы, — тут же исправился он, — не будете меня… защищать?       «А ему палец в рот не клади,» — уважительно подумала я, прикрыв растянувшиеся в улыбке губы рукой. — Ты же понимаешь, что я не буду делать это безвозмездно? Бесплатно, в смысле, не имея выгоды, — уточнила я на его непонимание и, отметив поджатые губы и поникший вид мальчишки, резюмировала: — Впрочем, есть кое-что, что ты можешь мне предложить.       Дождавшись полного внимания, я осторожно спросила: — Ты ходишь сейчас в школу? — Какое это имеет отношение к делу, — обиженно пробормотал он. И я отметила для себя, как забавно звучит сложная «взрослая» конструкция из уст ребёнка. — Так ходишь или нет? — Хожу, — помедлив, всё-таки ответил он с настороженностью и вызовом. — И как у тебя обстоят дела с чтением? — Хорошо у меня обстоят, — сжавшись, ответил мальчишка. — Что-то не видно, — безжалостно опровергла я, получив в ответ обиженный, олений взгляд. — Значит так, мне не нравится, как ты коверкаешь слова, когда рекламируешь свои газеты. Это режет мой тонкий литературный слух. Если хочешь и дальше продавать газеты на этой точке под моей, м-м-м, защитой, то приходи минут на двадцать пораньше. Разберём с тобой новый выпуск, дабы ты не отпугивал людей своими кривыми лозунгами и не заставлял вянуть мои уши. — Это всё? — М? — Это всё, что Вы хотите? — уточнил мальчишка, и я задумчиво подняла глаза. — Пожалуй, ещё одно. Не обращайся ко мне на «Вы», у нас не такая уж и большая разница в возрасте, — попросила недовольно я. — Вот и всё. Ну, что думаешь?       Мальчишка, насупив брови, пристально смотрел на суп, едва заметно кивнул, будто решившись, и поднял на меня взгляд серьёзных глаз, будто на кону стояла по меньшей мере судьба мира. — Я согласен, — выпалил он и протянул мне руку, тут же напряжённо выпрямившись, будто палку проглотив.       Осмотрев грязную, с содранной кожей ладонь, я с интересом посмотрела на мальчишку, по лицу которого можно было сказать, что он уже пожалел об этом порыве. Решив не мучить его слишком долго, я осторожно, стараясь не причинить боли, пожала ему руку. Контраст тёмной и белой кожи казался интересным, и я добродушно улыбнулась, разъединяя руки. — Ешь свой суп, а то остынет.       Мальчишка, почему-то более воодушевлённый, вернулся к гамбо и теперь смотрел на меня больше с робким интересом, чем с опаской. — А как… — вдруг сипло начал он, тут же прокашлявшись, когда я, заскучав, начала смотреть в окно на спешащих прохожих. — А как В-вас… В смысле, тебя!.. Зовут?       Получилось неуверенно и путано, и мальчишка, вероятно, сам осознавший градус неловкости, сконфуженно уткнулся в тарелку. Попытавшись замаскировать смешок за кашлем, я потерпела поражение, что мальчишка и показал мне обиженным взглядом. Я решила не отказывать себе в добродушном смехе. — Прости, прости, это я не над тобой, — всё ещё хихикая, замахала я рукой, решив не трогать больше нужного чужую тонкую душевную организацию. — Ты просто так сказал… Это было забавно. И мило. Ничего плохого, видишь!       Кашлянув, я продолжила: — А зовут меня… Ну, знаешь, я сама с итальянского квартала, и имя у меня длинное, так сразу не выговоришь. Так что зови меня Алекс, это сокращённый вариант. — А полный? — заинтересовался вдруг он. — Может, когда-нибудь тебе скажу… Когда перестанешь путать в словах слоги и гласные, — не замедлила, хихикнув, вставить шпильку я. Мальчишка закономерно насупился. Он был довольно ранимым и обидчивым как для ребёнка. — А как зовут тебя? — У меня тоже имя длинное, — сказал он так, будто этот факт давал ему особый повод для гордости. — Не знаю, выговоришь ли его ты. — Я попробую, — с улыбкой пообещала я, и мальчишка настороженно посмотрел на меня, оценивая, достойна ли я его тайны. — Раз ты мне не говоришь своего, — начал важно он, крепче нужного сжимая ложку. — То и ты меня зови по сокращению… Ал. — Ал? — недоумённо моргнула я, подперев подбородок рукой. — Ал, Ал, Ал… Полным именем будет Альфред? — Что? Нет! — Альберт, Алан, Алекси? — Нет, и хватит… — Тогда что на счёт Альфонсо? Чёрт, оно же, кажется, испанское… — Нет, и прекрати! — возмутился ребёнок. — Моё имя редкое, ты всё равно не сможешь угадать! — Звучит как вызов… Ал, — улыбнулась во весь рот я. — Завтра скажу тебе ещё пару вариантов.       Мальчишка пробормотал себе что-то под нос и с преувеличенным вниманием отнёсся к остаткам своего супа, я едва удержала смешок.

***

      Возле квартала с покосившейся вывеской «Marché de légumes» вопреки обыкновенному не было повозки. Обычно, когда я приходила к шести, то за километр могла услышать звучные ругательства синьора Верди, что вечно был недоволен то закупщиками, что непременно не доплачивали лишний цент, то работниками, двигающимися, «словно неповоротливые обезьяны», то «соплячкой» (я до сих пор не знала, помнит он моё имя или нет), которую он, «честный и добросердечный человек», был вынужден подвозить.       Сейчас без его звучного рыка, топота уставшей клячи и шума переставляемых ящиков площадь перед рынком казалась странно пустой. Но не успела я заволноваться, что случилось что-то из ряда вон, и я не смогу попасть домой, как мне на голову упала чья-то ладонь, заставив вздрогнуть. — Спокойно, принцесса, не надо рычать и кусаться, — захохотал знакомый бас на итальянском, и я, с силой вцепившаяся в ладонь, с недовольством откинула чужую руку и обернулась.       Федерико Инганнаморте за месяц разлуки ничуть не изменился — всё тот же хитрый прищур тёмных глаз, лёгкие кудри, обрамляющие лицо, и лучики у самых век придавали ему вид лукавый и лисий. А золотой зуб, дорогие часы и расчётливый блеск в глазах напоминали, что лисы — животные хищные. — Дядя, — недовольно констатировала я. — Не хмурься, кабачок, тебе не идёт, — щёлкнул Федерико меня по носу и невозмутимо пошёл вдоль квартала, мне ничего не оставалось, кроме как со вздохом пойти за ним. — Сегодня старик не в форме, так что на площади его можешь не ждать. Твой папка похлопотал и попросил забрать своё ненаглядное сокровище… Как тут я мог отказать? — Синьор Верди не форме? — недоверчиво переспросила я, припоминая кипучую энергию старика. При желании тот мог весь день не только развозить товар на несколько точек, но и в процессе бежать с лошадью наравне. — Что-то слабо верится. — Отчего ж? Старость, обострение болячек, вечная усталость… Возраст уже не тот, тебе, кабачок, не понять, — нарочито вздохнув, хмыкнул дядя, оттащив меня за руку от вышедших из-за поворота мужчин, переносивших мебель. — Любопытно, — отозвалась я, не выпуская чужую ладонь из своей. — Связана ли форма синьора с твоими таинственными делами?       Почувствовав на себе взгляд Федерико, я невозмутимо продолжила рассматривать пёстрые улочки Нового Орлеана. Раскрашенные во всевозможные цвета вывески баров, клубов и подпольных казино, играющие на каждом углу музыканты и собирающиеся вокруг них прохожие, порой кружащиеся в танце прямо здесь, на всеобщем виду в будний день. Вечный шум джаза, топота лошадей и переговаривающихся в полный голос жителей легко заглушал наш разговор, и мы легко сливались с этим затянувшимся праздником жизни. — Не стоит влезать в дела взрослых, кабачок, — вдруг доверительно сообщил мне Федерико после непродолжительной тишины. — А то придётся рано повзрослеть.             Я подняла на него печальный взгляд, и он молча растрепал мне волосы рукой. — Не стоит волноваться более нужного о старом прощелыге, — уже более бодро посоветовал он мне. — Этот пройдоха проживёт ещё больше нашего, вот увидишь. Отлежится недельку и снова будет орать, как бешеный. Таким всё нипочём. — Пожалуй, — задумчиво хмыкнула я. — А что насчёт тебя? — Меня? — Ты тоже всех переживёшь?       Дядя вздохнул и ничего не ответил — да это и был сам ответ. — Скажу так, карамелька, я буду отбиваться до последнего. Кому как не мне стоит победить? Неужто ты забыла о наших особых семейных отношений со смертью?       Я смерила скептическим взглядом его хитрый прищур, но выбрала всё же промолчать. Как бы меня не смешили семейные легенды, учитывая моё тут появление, что-то всё же в них было. Байки о предках, что смогли победить смерть, передавались в нашем роду (весьма оскудневшем) с упорством, достойным восхищения. Имена героев, мелькавших в рассказах, я помнила с малых лет и могла назвать их в любое время дня и ночи. Не то чтобы я всерьёз персонифицировала смерть и верила в сказки, но было сложно оставаться верным себе скептиком, живя вторую по счёту жизнь. — Просто… Береги себя, хорошо? — выдавила я неловко. Федерико столь же неловко похлопал меня по плечу.       Оставшийся путь прошёл в ненавязчивых разговорах двух родственников, что не так часто встречаются за беседой. Федерико рассказывал о себе мало, но с удовольствием слушал рассказы обо мне — как дела идут в школе, почему я не люблю здешний учителей, и как ловко на днях я выдрала клок волос у местной выскочки из «элиты», и как потом грамотно соскочила с наказания (про десять розг я мудро предпочла умолчать).       Когда дядя в очередной раз начал советовать мне приёмы для самообороны (порцию шуточек и осторожных расспросов о синяке я успела получить), мы добрались до нашего квартала.       Маленький Палермо не изменял себе с его прижатыми друг к другу многоквартирными домами, полулегальными мастерскими и улочками, вдоль которых выстроились ряды нагруженных товаром тележек мелких торговцев. Прижатые друг к другу коробки, преимущественно деревянные, составляли причудливый лабиринт, в котором легко было заплутать.       Итальянский квартал, находящийся в нижней части Французского, кардинально отличался от последнего. Шум, гвалт, теснота и обилие полулегальных предприятий, начиная мастерскими по починке одежды и обуви, заканчивая улицей со стоящими на посту проститутками. Копы редко совались в наш район, щедро задариваемые взятками, как я поняла по оговоркам дяди, потому не стоило и говорить, что для многих мигрирующих сицилийцев слово «налоги» было словом ругательным и могло вызвать подозрительный косой взгляд.       Местечко, конечно, было ещё тем, но мне было не привыкать — в конце концов, тут я провела большую часть своей новой жизни. Это воспитало во мне бдительного внутреннего бойца: ничто не могло развить во мне внимательность больше, чем вероятность приземления на голову содержимого чьего-то горшка (не во всех домах был проведён водопровод); внутреннюю меланхолию ничто не могло воспитать лучше, чем звуки стрельбы поздней ночью («Козлы, люди вообще-то пытаются спать!»); а потасовки на улице перестали вызывать страх, взамен подарив непреодолимое желание устроиться поудобней и узнать, чем дело кончится.       В общем, Маленький Палермо был не самым дружелюбным местом в Новом Орлеане, для «залётных» уж точно. Но мигранты старались облегчать жизнь хотя бы друг другу. Безусловно, вспыльчивый итальянский нрав и горячая кровь часто мешали этой благой цели, но всё же осознание того, что Америка не благоволит не только креолам и чернокожим, но и загорелым, «диким» сицилийцам, быстро позволяло определиться с союзниками. — Федерико, una stronza sfacciata! Прошёл уже месяц, а ты, подлец, даже не почесался! — Ох, bella Готти, разве мог я забыть о вас! Сегодня же вечером верну долг и, разумеется, добавлю презент за ваши тревоги… — Уж будь добр, Инганнаморте! Я не обратилась к Вито только из уважения к памяти вашего деда, уж он-то всегда своё слово держал. — Не смейте сомневаться, синьора, его кровь в нас всё ещё сильна. Как идут ваши продажи? Нужна ли помощь в чём?..       Едва ли не закатив глаза, я остановилась, уткнувшись в руку дяди, на которой после бесстыдно и повисла, когда стало очевидно, что диалог затянется. В такие моменты я ощущала себя на все свои девять — взрослые говорят о своём взрослом, не обращая внимание на детей, что готовы из кожи вон извернуться из-за вынужденного безделья. — …ох уж эта противная девица, на днях купила у меня три килограмма пшена, заплатив мне рваной бумажкой, которая не разломилась разве что милостивыми молитвами девы Марии! Эта её картавая речь, никчёмные манеры и щербатый рот… Не понимаю, что Густаво в ней нашёл! Вы, мужчины, совершенно не разбираетесь в любви! А что уж далеко ходить, разве Вито не мог найти более подходящую партию?.. — Синьора Готти, — с нажимом и предупреждением сказал Федерико, я тут же постаралась опустить глаза и сохранить безучастный вид. — Уж двадцать лет как я синьора, — фыркнула она, ничуть не смутившись. — А эта русская бледная моль, упокой Господь её душу, и вовсе не чета импозантному синьору. Что вышло толку с той любви? Гадкий утёнок, гроб да звон разбитых сердец. — Хватит! — неожиданно рявкнул дядя и, крепче сжав мою ладонь, потащил меня дальше по проулку, не слушая возмущений и оправданий синьоры Готти.       Какое-то время мы шли молча. — Да ладно, дядь, я не скажу отцу, — осторожно разбила я тишину между нами. Федерико что-то неопределённо промычал. — Я же знаю, что она это не со зла. Выпалила, не подумав, с кем не бывает? С этой клушой, вот, постоянно… Не думает она большую часть жизни, стоит же посочувствовать ей, верно? — Ох, принцесса… — с сокрушительной усмешкой покачал головой Федерико, и я крепче прижалась к его руке.       Всё-таки дядька у меня был клёвый.