Поникший цветок тоскует от любви, бессердечный ручей течет дальше.

Неделя заточения в павильоне Цзяоян показалась Вэнь Юаню тихим раем. В то время как весь Запретный город бурлил праздничными хлопотами, визитами, интригами и обязательным весельем, он был погружен в безмолвие. Он наблюдал, как весна окончательно вступала в свои права: почки на сливах лопнулись, осыпая ветви розоватой дымкой цветов, в саду зазеленела первая трава, а в пруду завелась какая-то новая, шустрая живность. Он дышал полной грудью, читал, дописывал начатые рисунки, и ничто не нарушало его покоя, кроме одной навязчивой мысли: эта неделя конечна. И, к большому сожалению, пролетела она столь стремительно, что словно и вовсе показалась сном. На седьмой день служанка Чунь вошла с утра с тем же бесстрастным лицом, но в глазах ее читалась непроизвольная суета. — Супруге Вэнь надлежит явиться на вечерний пир. Холодное, тяжелое волнение, словно комок промерзшей земли, сдавило его внутренности. Как теперь поведет себя Император? Забудет ли о «хитрой лисице», посчитав инцидент исчерпанным? Или, напротив, наказание лишь разожгло его интерес? Вэнь Юань ловил себя на том, что мысленно выстраивает шкалу возможных «милостей»: полное игнорирование было бы идеалом, редкие, безразличные взгляды — приемлемо, любое прямое внимание — катастрофа. Он хотел лишь одного: стать снова невидимым, вернуть тот хрупкий статус-кво, что был разрушен одним неудачным подарком. С этими тяжкими мыслями он вошел в зал для пиршеств. На сей раз он был меньше, камернее, но оттого не менее роскошным. Здесь собирался узкий круг: Вдовствующая Императрица, Император, Четыре Почтенные Супруги и восемь Супруг. Места Императрицы и Супруги Императора по-прежнему пустовали, напоминая о самой главной, неразыгранной пока партии в дворцовой игре. Воздух здесь был иным — не шумным весельем толпы, а напряженным, почти осязаемым гулом тихих разговоров, скрытых подтекстов и пристального наблюдения. Каждый здесь был на виду у каждого. Вэнь Юань, опустив взгляд, совершил положенные поклоны и двинулся к тому месту, куда его направлял старший евнух. Оно оказалось… почти тем же самым. Снова по правую руку от императорского трона. Снова вблизи Второй Почтенной Супруги Цзя, которая на этот раз встретила его чуть более пристальным, оценивающим взглядом, и Четвертой Почтенной Супруги Луо, чье раздражение, казалось, лишь усилилось за неделю. Он сел, стараясь дышать ровно и глубоко, вбирая в себя запах дорогих кушаний, цветов и — сильнее всего — сдержанной, властной ауры, исходившей с пустующего пока трона. Императора еще не было. Но его отсутствие ощущалось так же сильно, как и присутствие. Это было ожидание грома перед бурей. Вэнь Юань сложил руки на коленях, стараясь не смотреть на пустой трон, но слух ловил каждый шелест, каждый шаг у входа. Его спокойствие, обретенное за неделю уединения, теперь висело на нем, как чужой, не по размеру наряд, готовый сползти в любой момент. Особенностью седьмого вечера, как объявил старший евнух, было оглашение графика «посещений покоев» Его Величеством на период после праздника Фонарей. Голос евнуха, монотонный и бесстрастный, разрезал праздничную атмосферу, накладывая на нее жесткий каркас долга и привилегий. — Первая ночь по завершении Юаньсяоцзе отводится Императрице, — провозгласил он, и в зале повисла почти ироничная тишина. Трон Императрицы пустовал. — Ввиду отсутствия оной, Его Величество изволит отдыхать в одиночестве. — Вторая ночь отводится Супруге Императора. — Та же пустота. Та же «милость» одиночества для монарха. Затем правила менялись. Евнух вынес вперед изящный лаковый ларец с узким горлышком. — Третья ночь, — голос зазвучал весомее, — будет проведена с Первой или Второй Почтенной Супругой. Право определит жребий и удача. В ларце находилось две бамбуковые палочки. Одна, с позолоченным кончиком, скрытым от глаз, означала избранницу. Цзя (Шуа) слегка выпрямилась, в ее рубиновых глазах вспыхнул азарт, тут же спрятанный под полуопущенными веками. Лян (Хуацэ) лишь чуть повернула голову, ее отрешенное спокойствие, казалось, не было поколеблено. — Четвертая ночь — для Третьей или Четвертой Почтенной Супруги. Решение — также по жребию из двух. Тан (Миньюй) не повела бровью, а вот Луо (Гуцзэ) слегка поджала губы, будто сам ритуал был ей в тягость. А затем голос евнуха достиг той части повестки, от которой у Вэнь Юаня похолодела кровь. — Пятая ночь. Честь разделить ложе с Сыном Неба выпадет… одной из первых четырех Супруг Императора. Его взгляд, бесстрастный, скользнул по их ряду. Вэнь Юань сидел среди этих четырех. Шанс — один к четырем. Не такой уж и большой. Но он был. И это был не шанс на милость, а шанс на медленную, позорную смерть. — Решение определит жребий, — закончил евнух, и в его руках появился еще один ларец, поменьше, предназначавшийся для них. Вэнь Юань почувствовал, как под шелком одежды по спине проступает холодный пот. Его пальцы судорожно впились в колени. «Нет. Только не это. Не сейчас. Не после всего.» Он мысленно видел себя, вытягивающего злосчастную палочку, видел как в его покои входит Император, видел неизбежное разоблачение… и эшафот, на котором будут казнены весь род Вэней. Взгляд его, против воли, потянулся к трону. Вэнь Юань пропустил момент, когда на троне уже восседал его Хозяин. Император полулежал, откинувшись на спинку, один палец покоился на виске, а локоть упирался в перила, ладонью подпирая голову. Он наблюдал за процедурой со скучающим, чуть отстраненным видом, но его золотые зрачки медленно двигались по залу, отмечая реакцию каждой. Когда его взгляд скользнул по бледному, как смерть, лицу Вэнь Юаня, в его глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, а скорее любопытство. Он видел не надежду или радость, которые должны были бы светиться на лицах женщин, а немой ужас, тщательно скрываемый под маской покорности. Это снова выбивалось из общего ряда. Это снова было… интересно. Объявление продолжалось, перечисляя ночи для остальных Супруг, но Вэнь Юань уже не слышал. В ушах у него стоял гул. Он сидел, застыв, в то время как вокруг него другие Супруги украдкой переглядывались, некоторые уже строя планы, как увеличить свои шансы. Для него же сама мысль о жеребьевке превратилась в пытку. Его райское уединение кончилось, и теперь судьба столкнула его в жестокую реальность, что была помечена золотом на кончике бамбуковой палочки. Процедура началась. Воздух в зале, и без того насыщенный ароматами яств и благовоний, сгустился, пропитанный человеческими страхами и надеждами. Когда евнух с ларцом приближался к той или иной женщине, можно было услышать почти неслышный шорох шелка — это сжимались в молитве или от волнения пальцы. Одни зажмуривались, другие шептали что-то под нос, третьи пытались улыбаться, но улыбки выходили натянутыми, как струны. Вэнь Юань сидел, словно вырубленный изо льда. Он смотрел, как Вторая Почтенная Супруга Цзя с кошачьей грацией вытянула свою палочку, и на ее лице расцвела победоносная, хитрая улыбка — удача была на ее стороне. Третья ночь принадлежала ей. Четвертая Почтенная Супруга Луо выдернула свою резко, почти с вызовом, и при виде простого бамбука ее лицо исказила гримаса досады — ее соперница, Третья Почтенная Супруга Тан, осталась невозмутима, как и всегда. А затем настал черед их, первых четырех Супруг. Сердце Вэнь Юаня билось так громко, что, казалось, его услышат все. Когда ларец оказался перед ним, он на мгновение замер, глядя на узкое темное отверстие, словно в змеиную нору. Он протянул руку. Пальцы, обычно такие послушные в работе с кистью, дрожали. Он нащупал прохладные, гладкие поверхности бамбуковых палочек, провел по ним подушечками пальцев, будто пытаясь прочесть судьбу на ощупь. Он желал вытащить любую. Только не позолоту. Затаив дыхание, он вытащил свою палочку. Сжал ее в кулаке, не глядя. Сделал тяжелый, шумный выдох, который прозвучал слишком громко в наступившей тишине. Потом, медленно, неохотно, разжал ладонь. Свет фонарей и свечей упал на бамбук. И на его верхнем, скрытом ранее кончике, мягко поблескивало тонкое, изящное покрытие из сусального золота. Мир вокруг Вэнь Юаня накренился, поплыл. Звуки — шепот, музыка, звон посуды — слились в отдаленный, бессмысленный гул, как шум прибоя из-за толстой стены. Он видел, как евнух склонился, чтобы рассмотреть палочку, видел, как его безразличное лицо изменилось, приняв выражение почтительного удовлетворения, но не слышал его слов. И тогда громкий, церемониальный голос евнуха пробился сквозь вату в его ушах: — Право провести пятую ночь после праздника Фонарей с Сыном Неба выпадает… Супруге Вэнь! Слова упали в зал, и последовала секунда гробовой тишины, прежде чем ее заполнил прилипчивый, сладкий гул поздравлений и — куда более отчетливый — шепот зависти. На него устремились десятки взглядов: колючие, ревнивые, оценивающие. Вторая Почтенная Супруга Цзя приподняла бровь, ее рубиновый взгляд стал острым, как скальпель, изучающим реакцию Супруги Вэнь. Четвертая Супруга Луо откровенно скривила губы. Но самое страшное Вэнь Юань почувствовал на себе позже. Он медленно, на ватных ногах, поднялся, чтобы формально принять «милость», и его взгляд, помимо его воли, метнулся к трону. Император Чжэ Чжэнь смотрел прямо на него. И на его лице играла ухмылка. Его Величество видел. Видел не радость, не торжество, а бледность, граничащую с синевой, широкие от ужаса зрачки, едва уловимую дрожь в кончиках пальцев, спрятанных в рукавах. И это несоответствие — высочайшая честь, но дрожь от страха — снова, как тогда в галерее, зацепило его. Загадка усложнялась. Вэнь Юань, почти на автомате, склонился в благодарственном поклоне, чувствуя, как земля уходит из-под ног в самом прямом смысле. Ему стало дурно. Горло сжал спазм, заставляя сглотнуть подступившую тошноту, сжимая челюсти. Но упасть здесь, сейчас — значило подписать смертный приговор. Он впился ногтями в ладони, до боли, до крови, и этим острым, ясным ощущением заставил себя удержаться. Прямота спины, опущенные ресницы, легкий кивок — все было безупречно. Только он сам знал, что внутри все рухнуло и обратилось в пепел. Его тайна, его жизнь и жизни всех, кто ему дорог, теперь висели на волоске. И отсчет до пятой ночи, до неминуемой развязки, начался.

***

Вэнь Юань не помнил, как закончился пир, не помнил и пути назад. Очнулся он от пронизывающего ночного ветра, который хлестал его по лицу, как пощечина. Он сидел в той самой беседке над прудом, в темноте, без плаща, без накидки, в одиночестве. Шелк праздничного платья промок от ночной сырости и прилип к телу ледяной пленкой. Он смотрел в черную, неподвижную воду, в которой тускло отражались осколки звезд и контур его собственного бледного лица. И тогда нахлынуло. Сначала просто жгучее давление за переносицей, потом предательская теплота на щеках. Он плакал. Тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом, но не издавая ни звука. Слезы текли градом, смешиваясь с холодным ветром, капали с подбородка на сложенные в бессильном кулаке руки. Это были первые слезы с тех пор, как он переступил порог Запретного города. Они текли не от страха разоблачения, не от ужаса перед казнью. От горькой, всепоглощающей жалости к самому себе. Все его тщательно выстроенные самоутешения рассыпались, как песчаный замок перед приливом. «Я несу благо», «Я спасаю их», «Это жертва во имя любви» — теперь эти слова казались пустыми, детскими сказками. Его нутро, его самая суть, содрогалась от простой, невыносимой правды: ему было невыносимо горько, одиноко и страшно. «Какой стыд! — рыдало что-то внутри него. — Какое унижение! Когда все раскроется, будут говорить не о благородном брате, спасшем сестру. Нет. Они будут плеваться: «Распутный мужчина-омега! Пробрался в священный гарем, чтобы соблазнить Сына Неба своим тошнотворным запахом! Какая низость! Какая извращенная похоть!» А он… он просто хотел, чтобы Лань была счастлива. Он просто не мог смотреть, как отец продает ее, как безделушку. «Почему? — он с силой сжал виски пальцами, будто пытаясь выдавить из головы невыносимую боль. — Почему Небеса так жестоки? Почему ни капли благодати? Ни искры милосердия?» И он… этот Император… Мысль о нем вызывала новый приступ тошноты. От его взгляда все нутро скручивалось в тугой, болезненный узел. Да, лицо его было прекрасно, как работа гениального, но безжалостного мастера. От него веяло таким ледяным высокомерием, такой язвительной жестокостью! Он не был милостивым правителем, не был благородным мужем. Вэнь Юань представлял себе его лицо в тот миг, когда истина откроется. Не гнев. Не ярость. Отвращение. Холодное, брезгливое, бездонное отвращение, как к чему-то слизкому и недостойному, что осмелилось прикоснуться к его священной особе. И это отвращение… оно было знакомо. Он узнавал его. Потому что Вэнь Юань смотрел на себя точно так же. Он ненавидел свою природу. Ненавидел этот «тошнотворный», сладковатый аромат ванили и земли, что выдавал в нем омегу — существо второго сорта, предназначенное для рождения детей и услады альф. Ненавидел свое тело, эту обманчивую хрупкость. Ненавидел свою «жертвенность», которая сейчас казалась ему не благородством, а глупостью, слабостью, трусостью, загнанной в ловушку. Он сидел и плакал в темноте, а ветер вытирал его слезы, оставляя на щеках только ледяную, соленую полосу. Он плакал за мальчика Вэнь Юаня, который должен был навсегда исчезнуть. Плакал за юношу, который так и не научился принимать себя. И плакал от бессильной ярости перед жестокой шуткой Небес, которые, подарив ему шанс спасти других, обрекли его на самое страшное — на встречу с собственным отражением в глазах того, кого он боялся и презирал. В глазах Императора, и — что было страшнее — в глубине собственной души. В голове, не слушаясь воли, начал кружиться вихрь мрачных, отчаянных мыслей. Заболеть. Сказаться при смерти. Выпить чего-нибудь, что вызовет жар. Или… или сбежать. Ночью, через стену, подкупить стражу… Каждая идея была безумнее и неосуществимее предыдущей. А потом, самая темная, самая тихая мысль, прокралась, как ядовитая змея: «Убить себя. Просто и чисто. До пятой ночи. Тогда не будет позора, не будет мучительного разоблачения… Я не увижу этого отвращения на лицах.» Тяжесть на плечах была невыносимой. Его тянуло в сон, в небытие, в единственное место, где не было бы этой боли. «Убить себя было бы славно», — прошептало что-то внутри, поддавшись минутному, сладкому порыву к окончательному покою. И тогда его рука, будто принадлежащая другому, резко взметнулась и со всей силы ударила его по лицу. Звонкий, влажный звук шлепка оглушительно грянул в ночной тишине сада. Боль, острая и ясная, впилась в щеку, разогнав туман отчаяния. Он зашипел от боли, а затем заговорил сквозь стиснутые зубы, голос его был хриплым, полным презрения к самому себе. — Приди в себя, ничтожество! — прошипел он, впиваясь пальцами волосы. — Какое самоубийство? Ты САМ выбрал этот путь. Добровольно. А если бы Лань узнала, как ты закончил? Она бы винила себя до конца своих дней. Пэнсу… Пэнсу сгорал бы от стыда и горя, зная, что обрек тебя на такую кончину. Ты думаешь только о своем страхе? О своем «стыде»? Он поднялся, шатаясь, и уперся руками о холодные перила беседки. Его отражение в темной воде было искажено рябью и тенью. — Ничтожество ни на что негодное, — продолжил он, давясь словами. — Развесил сопли, как продажная девка, которая спит с первым встречным конюхом за еду! Как малый ребенок, которого отняли от материнской груди! Ты мне отвратителен, Вэнь Юань. Отвратителен. Слова, вырываясь наружу, причиняли почти физическую боль, но они же и выжигали внутреннюю гниль паники. Он сложился пополам, судорожно сжавшись, чувствуя, как спазмы тошноты подкатывают к горлу. Его рвало — не пищей, а этим комком страха, ненависти и жалости к себе. Он стоял, сгорбленный, дрожа всем телом от холода, от стыда, от этого насильственного, но необходимого очищения. Когда спазм прошел, он с усилием выпрямился. Щека горела, по телу все еще пробегала мелкая дрожь, но в глазах, красных от слез, уже не было прежней растерянности. Было смирение. Самоубийство — это побег. Побег — это предательство по отношению к Лань и Пэнсу. Предательство — это не в его природе. Даже если природа его была «отвратительна». Он медленно, как очень старый человек, побрел обратно в павильон. Его шаги были тяжелыми, но уже не такими беспомощными. Он не нашел выхода. Он не обрел покоя. Он просто принял неизбежность, как принимают смертный приговор. Пятая ночь придет. Что будет — то будет. Он встретит ее не как плачущий ребенок, а смиренно, как и было уготован Небесами. Но он встретит ее, не сбежав. Он вошел в темные покои, не зажигая света, и рухнул на ложе. Тело его все еще слегка тряслось, но разум, наконец, погрузился в тяжелое, беспросветное оцепенение. Он был пуст. И в этой пустоте, как ни парадоксально, было теперь больше спасения, чем в слезах. Появятся силы терпеть, силы дожить до своего конца, каким бы он ни был.