Поникший цветок тоскует от любви, бессердечный ручей течет дальше.

Вэнь Юнь сам выбрал себе одежду. Густой, ядовито-алый, цвет как вспоротые вены. Шёлк был тяжёл, почти зловеще блестящ, и падал строгими, резкими складками, подчёркивая не женскую мягкость, а угловатость его плеч, хрупкость ключиц. Он велел сделать сложную причёску, вплести в розоватые волосы серебряные нити и шпильки с рубинами словно капли запёкшейся крови. Попросил лёгкий макияж, но с акцентом на глаза. Красная подводка, точная и острая, как лезвие, обвела разрез его серых глаз, превратив взгляд в вызов, в предупреждение, в тихую истерику. Час прихода Императора, обозначенный безликим голосом евнуха, неумолимо приближался, отмеряемый тягучими ударами сердца. Кроме этого маленького, немого бунта — выбора своего цвета, своей броской, почти кощунственной эстетики — у него не было плана. Логика его была хрупкой, отчаянной и чудовищно простой. Если Император всё же видит в нём лишь объект похоти, живую игрушку для снятия напряжения, — этот вызывающий наряд разозлит его. Вызовет раздражение, презрение, желание сломать, стереть эту дерзкую краску, доказать, кто здесь хозяин. И тогда последняя, глупая надежда в душе Юаня — надежда на хоть какое-то человеческое отношение, на признание в нём личности окончательно потухнет. Он смирится. Это будет больно, но опустит его на землю. Если же реакция Императора будет иной… если в его взгляде промелькнёт не просто гнев, а что-то ещё — удивление, расчётливый интерес, даже, возможно, восхищение этой попыткой самоопределения… Тогда значит, он всё же видит в нём человека. Пусть по-своему, уродливо, сквозь призму власти и одержимости, но — человека. Вэнь Юань даже не знал, что из обоих вариантов было бы лучше. Он и сам с собой был не до конца честен в своих желаниях. Чтобы занять дрожащие руки, он в сотый раз брал гребенку и расчёсывал одну и ту же прядь волос, что была выпущена из-под сложной конструкции причёски. Движение было монотонным, почти невротическим. В зеркале на него смотрело бледное, отрешённое лицо с яркими глазами. Он почти не узнавал себя. Это был не Вэнь Юань в привычном понимании. И не Вэнь Лань. Это был кто-то третий — знакомство с которым было тяжёлым испытанием для Юаня. В ушах стоял гул. Он ловил каждый звук из-за двери: шёпот служанок, шаги стражи, далёкий гонг, отмечающий смену караула. Каждая минута тянулась как час. Он думал о том, что ждёт его. О грубых пальцах, впивающихся в кожу. О золотых глазах, холодных и насмешливых. «Глупо, — шептал ему внутренний голос, полный язвительной усмешки. — На что ты вообще надеешься, Вэнь Юань? Ещё бы начал мечтать о великой любви, дурак». Но другая часть, та самая, что выбрала красное, молчала и просто ждала. Наконец, за дверью послышались другие звуки. Приглушённые, но чёткие — тяжёлые, мерные шаги, сдержанный голос старшего евнуха. Потом — тишина. её разорвал нечёткий, но громкий голос. — Его Величество Император прибыл в покои Супруга Вэнь, — донеслось из-за двери. Сердце Вэнь Юаня замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, ударяя в рёбра, в виски, в горло. Он медленно, словно через сопротивление толстой воды, поднялся. Выпрямил спину. Сделал глубокий, беззвучный вдох, стараясь заглушить дрожь в коленях. Дверь отворилась. В проёме, залитый светом коридорных фонарей, стоял Чжэ Чжэнь. Он был в парадном халате тёмного, почти чёрного индиго, расшитом золотыми драконами. Его каштановые волосы были убраны в тугой узел, открывая высокий лоб и резкие черты лица. Золотые глаза, как всегда, были непроницаемы. Он переступил порог. Дверь закрылась за его спиной, отсекая внешний мир. Император остановился в нескольких шагах, его взгляд скользнул по комнате, а затем упал на Вэнь Юаня. Он не говорил ничего. Просто смотрел. Его взгляд прошёлся по алым складкам шелка, остановился на серебряных нитях в волосах, на рубинах, мерцающих при свете ламп. Скользнул по бледному лицу, по подведённым глазам, по губам. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, как ртуть. Вэнь Юань стоял, не опуская глаз, встречая этот взгляд. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Он морально готовился. Ждал гримасы раздражения, холодной усмешки, резкого слова. Но Император молчал. Дольше, чем обычно. Его лицо не выражало ничего из того, что воображал себе Юань — ни гнева, ни одобрения. Юань мысленно проклинал свой инфантильный порыв. И тогда, не сводя с него глаз, Император Чжэ Чжэнь медленно, почти незаметно, приподнял уголок губы. Это была не улыбка. Скорее… тень реакции. Что-то в его взгляде изменилось — ушла привычная холодная скука, появилась искра чего-то вроде искреннего интереса и даже удивления. — Красный, — произнёс он наконец. Голос был низким, ровным, без особой интонации. Но в этом одном слове Вэнь Юань уловил не раздражение, а тень заинтригованности. — Интересный выбор, Вэнь Юань. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его золотые глаза блеснули в темноте. — Устал от пастельных тонов, подобающих скромной наложнице? Вэнь Юань не знал, что ответить. Голос застрял у него в горле. Но в груди, под рёбрами, где до этого была лишь тревога, что-то дрогнуло. Слабо, едва заметно. Это не было торжеством. Это было… облегчением. Он опустил взгляд, теребя края длинных рукавов. Император подошёл ещё ближе. Теперь он был на расстоянии вытянутой руки. Его пальцы медленно поднялись, но не чтобы ударить или схватить. Он кончиком указательного пальца почти неуловимо провёл по линии красной подводки у внешнего уголка глаза Юаня. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него по всему телу побежали мурашки. — Не прячь глаза, — тихо сказал Император, и в его голосе впервые прозвучала не угроза, а… повеление иного рода. Повеление быть. — Если уж решился на такую дерзость, смотри прямо. И Вэнь Юань, забыв о дрожи, забыв о страхе, поднял взгляд и встретился с золотыми глазами Императора. Впервые не как жертва с мучителем, не как вещь с хозяином, а как два человека. Этот взгляд длился вечность. Каждый мускул его тела напряжён до дрожи. Вопрос, который он задал, прозвучал тихо, но в гробовой тишине покоев он отозвался, как камень, брошенный в гладкую поверхность тёмного пруда. — Ваше Величество не гневается, что я… отказался от выбора одежды, угодной вам? Император не ответил сразу. Его золотые глаза, всё ещё прикованные к красной подводке, медленно опустились, чтобы рассмотреть выбор Юаня ближе, детальнее изучив предмет спора. И тогда на его губах появилась странная, нечитаемая улыбка — не злая, не снисходительная, а какая-то… усталая. — Ты уже посмел выразить своё мнение, — произнёс он, и голос его был низким, почти задумчивым. — Сначала на чаепитии в Южном Саду, когда заявил, что отказываешься от статуса. Теперь — вот этими вызывающими тряпками. — Он сделал ленивый жест рукой, указывая на его наряд. — Очевидно, ты вступил в период открытого непослушания. Решил проверить границы? Юань молчал, сердце колотилось где-то в горле. Он всё ещё ждал вспышки. — У меня, — продолжил Император, всё с той же странной интонацией, — есть масса способов вернуть тебя в состояние покорности. Боль. Унижение. Лишение простейших удобств. Угрозы тем, кто тебе дорог. Я могу доходчиво объяснить тебе, почему тебе стоит меня слушать. — Он сделал шаг ближе, и его тень накрыла Юаня. — Но есть небольшая проблема… сейчас мне не хочется к этому прибегать. Эти слова повисли в воздухе, ещё более непонятные, чем гнев. Вэнь Юань не успел их осмыслить, как Император сократил дистанцию до нуля. Он не схватил его, не повалил. Он просто… притянул к себе, обхватив одной рукой за спину, а другую запустив в его сложную, украшенную причёску. Его ладонь легла на под затылок, пальцы впутались в пряди, и он прижал Юаня к своему плечу, глубоко, почти болезненно вдыхая запах его волос. Это была поза поразительной, сокрушительной интимности. Более непристойная, чем все те унизительные положения, в которые он ставил его раньше. Потому что в ней не было животной страсти — было что-то вязкое, глубокое, личное. Вэнь Юань замер, парализованный. Его лицо уткнулось в дорогой, пахнущий сандалом и металлом шелк императорского халата. Он боялся пошевелиться, боялся дышать. — Знаешь, я наконец вспомнил, на что похож твой запах. — Тихо, словно размышляя вслух, произнёс Император, его губы почти касались его кожи на макушке. Затем, слегка отстраняясь, он сжал пальцами заднюю часть шеи Юаня — не больно, но властно — и заставил его оторваться от плеча, чтобы смотреть ему в глаза. Золото его глаз обожгло лицо Юаня. — Восемь лет назад, в марте, в день похорон прошлого Императора, — начал он, и голос его стал ровным, повествовательным, — цвели азалии. Всю дорогу от Запретного города до усыпальницы. Их медовый, тошнотворно-сладкий запах висел в воздухе, как туман. Шёл ливень. Холодный, пронизывающий. Земля превратилась в грязь, и каждый шаг погребальной процессии был тяжёлым, хлюпающим. Этот запах — сладкий цветочно-медовый, смешанный с запахом промокшей насквозь, живой земли — въелся мне в память. Как первый запах, который я по-настоящему ощутил. С годами умудрился позабыть, но твоё появление воскресило тёплые воспоминания. Он замолчал, его взгляд, казалось, смотрел сквозь Юаня, в тот далёкий, промозглый день. Вэнь Юань слушал, ошеломлённый. Он никогда не слышал, чтобы Император говорил о личном. О своих воспоминаниях. И это воспоминание — о смерти отца, о котором он знал, что тот был жестоким тираном, и чью кончину нынешний Император, должно быть, принял с холодным облегчением — было пронзительным. Оно делало его… человеком. Не символом власти, не источником страха, не объектом ненависти. А живым существом, у которого была своя, отдельная, возможно, полная боли и сложностей жизнь. И тут же, с обжигающим стыдом, Вэнь Юань осознал ужасный парадокс. Всё это время он отчаянно хотел, чтобы с ним считались как с человеком. Чтобы видели его боль, его страх, его личность. Но сам он видел в Императоре лишь воплощение власти, непроницаемую стену, источник своих страданий. Он даже не пытался — да ему и не позволялось — увидеть что-то за этой стеной. Суть. Историю. Человека, который тоже мог чувствовать, помнить, ненавидеть и… любить. Император, будто прочитав его мысли на его открытом, потрясённом лице, снова улыбнулся. На этот раз в улыбке была капля горькой иронии, но не злобы. Он понял, о чём тот думал. Но эта минута уязвимости длилась лишь мгновение. Прежде чем Юань успел что-либо сказать или даже до конца осознать этот прорыв, Император действовал. Резко, без предупреждения, он наклонился, обхватил Юаня под бедра и мощным движением поднял его на руки, заставляя инстинктивно обхватить его талию ногами. Алая ткань взметнулась, обнажив бледную кожу бедра. Юань ахнул от неожиданности, его руки вцепились в плечи Императора. — Ваше Величество! Опустите! — вырвался у него сдавленный, полный паники возглас. Он дернулся, пытаясь высвободиться, но железная хватка была неумолима. Эта поза — ребенок на руках у взрослого, но с неприличной, вынужденной близостью — была одновременно и властной, и унизительной, и странно… интимной. Император же, держа его так, словно он весил не больше кошки, лишь прижал его крепче к себе. Его золотые глаза, снова ставшие пронзительными и полностью присутствующими, смотрели прямо на него снизу вверх. — Тише, — сказал он, и в его голосе не было угрозы, но была непоколебимая воля. — Ты хотел, чтобы я увидел в тебе человека. Я показал тебе человека во мне в ответ. Но не забывай, Вэнь Юань, — он слегка встряхнул его, добавляя позе устойчивости, — границы между нами устанавливаю я. Он повернулся и с его ношей на руках сделал несколько шагов к ложу. Вэнь Юань, прижатый к его груди, чувствовал каждый мускул, каждое движение могучего тела, чувствовал ровный, спокойный ритм его сердца. И этот контраст — между только что услышанной человеческой историей и этой демонстрацией абсолютного физического доминирования — сводил его с ума. Страх смешивался с недоумением, стыд — с каким-то новым, пугающим любопытством. Опустив его на край ложа, Император не отпустил сразу. Он навис над ним, все ещё держа его бёдра, его взгляд скользнул с его испуганных глаз на алый шелк, сползший с плеча. — К слову, — медленно произнёс он, — твой милый бунт мне нравится. Дрожишь от страха, но всё равно делаешь то, что на ум пришло. Очаровательно, Вэнь Юань. И, сказав это, он отпустил его, выпрямился и отошёл на шаг, оставляя Вэнь Юаня сидеть на краю ложа в его великолепном, беспомощном, алом убранстве. Император отвернулся и подошёл к окну, спиной к комнате, его силуэт чётко вырисовывался на фоне сгущающихся сумерек за слюдяной ширмой. Он был неподвижен, будто вслушивался в далёкие звуки дворца. В этой позе было что-то ожидающее, почти напряжённое. Вэнь Юань, сидя на краю ложа, чувствовал, как стыд и смятение раскалённой волной накатывают изнутри. Жар пылал на его щеках, в ушах, под тонкой кожей век. Он накрыл лицо ладонями, как будто мог спрятаться в темноте собственных рук, заглушить голос, который нашептывал ему, что делать дальше. Прошло время — минута, пять, они длились вечность. Когда он, наконец, опустил руки и поднял взгляд, Император уже смотрел на него, скрестив руки на груди, и его золотые глаза, лишённые прежней рассеянности, вопрошающе и с лёгкой насмешкой взирали на него. Молчание между ними стало густым, тягучим, полным невысказанного. «Конечно, — пронеслось в голове Юаня, горячей и постыдной догадкой. — Зачем ещё он здесь? Все эти слова… про запах, про похороны… это же не отменяет главного. Это даже не милость. Это… прелюдия. Иная, чем раньше, но прелюдия». Мысли путались. С одной стороны — только что мелькнувший призрак человечности. С другой — холодная реальность его положения. И в этой реальности был негласный договор, долг, цена. Император снизошёл до откровения. Значит, нужно отплатить. Но чем? У него ничего нет. Император явно ожидал взаимности. «Лучше сделать первый шаг самому, — убеждал он себя, чувствуя, как от этой идеи желудок сжимается в комок. — Пока его терпение не лопнуло, и он не вернулся к тому, от чего отказался ранее — к грубой силе. Проявить добровольную покорность». Он открыл рот. Воздух вошёл в лёгкие, но голосовые связки, казалось, окаменели. Язык, готовый произнести учтивые, пустые фразы при дворе, отказался формировать такие постыдные, такие личные слова. Вместо этого его тело, будто движимое собственной предательской волей, слегка откинулось назад. Опираясь на руки, он позволил ткани скользить, и тяжёлый алый шелк халата сполз с одного плеча, обнажив бледную, гладкую кожу и изящную ключицу. Это было немое приглашение. Жест одновременно и подчинённый, и исполненный какой-то отчаянной, хрупкой грации. Он не смотрел на Императора. Он смотрел в сторону, на резную спинку ложа, его ресницы отбрасывали тени на щёки. Император усмехнулся. — Что же, — произнёс он, медленно приближаясь. — У тебя, значит, язык отнимается, как только нужно произнести хоть одно похабное слово? Как же ты тогда собираешься… участвовать? Он подошёл вплотную. Тень от его фигуры полностью накрыла Юаня. Прежде чем тот успел что-либо понять или отреагировать, Император положил ладонь ему на грудь и резко, но безболезненно толкнул. Юань опрокинулся на спину, алое одеяние взметнулось вокруг него облаком. Император навис сверху, упёршись руками по обе стороны от его головы, заключив его в клетку. — Ну же, — прошептал Император, и его дыхание, пахнущее дорогим чаем и чем-то глубинным коснулось губ Юаня. — Давай. Попробуй сказать: «Возьмите меня, Чжэнь». Он произнёс это своё имя — не титул, а именно имя — нарочито просто, почти похабно, превращая его в часть приказа. И в то же время это было страшно интимно. Никто, наверное, с детства не называл его так просто. Вэнь Юань лежал, застыв. Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Губы дрожали. В горле стоял ком. «Возьмите меня, Чжэнь». Эти слова означали не просто согласие на физический акт. Они означали не просто признание его власти, но и признание в симпатии. Они стирали последнюю грань, меняя динамику. Взгляд сверху не отпускал. В нём не было нетерпения. Он правда ждал. Он хотел услышать, как этот хитрый, непокорный ум сам произнесёт слова своим голосом. Вэнь Юань закрыл глаза, не в силах выдержать этот взгляд. Он сделал короткий, прерывистый вдох, пытаясь собрать в кулак всё своё мужество, всю свою отчаянную решимость. И на выдохе, тихо, срывающимся, едва слышным шёпотом, который был больше похож на стон, он выдавил из себя: — Воз… возьми… те... Но закончить не смог. Слово «меня» застряло, а имя… имя он произнести так и не осмелился бы. Стыд и сопротивление сдавили горло сильнее любых рук. Он зажмурился ещё сильнее. Над ним раздался другой звук — не усмешка, а негромкий, почти беззвучный выдох. Что-то вроде... разочарования? — Не способен, — констатировал Император, и его голос прозвучал прямо над его ухом. — Что ж. Значит, мне снова придётся взять то, что не дают добровольно. Но на этот раз, Вэнь Юань, — его губы коснулись мочки уха, — ты будешь помнить, что у тебя был шанс сказать это самому. И ты не смог. И это осознание — что он сам, своей немотой, своей неспособностью даже на словесную капитуляцию, дал Императору повод и оправдание для того, что последует, — стало для Вэнь Юаня самым точным наказанием из всех возможных.