Поникший цветок тоскует от любви, бессердечный ручей течет дальше.

Император не стал медлить. Его губы, обжигающие и требовательные, обрушились на Вэнь Юаня, словно желая поглотить не только его плоть, но и само его сопротивление. Он не целовал — он захватывал. Его рот скользил по дрожащим губам Юаня, прикусывая нижнюю губу до боли, затем спускался к шее, оставляя на бледной коже влажные, горячие следы, которые тут же сменялись острыми, но неглубокими укусами на плечах. Каждое прикосновение было помеченной территорией, актом присвоения. Его руки, сильные и ловкие, не спешили снимать алый шелк. Они скользили поверх ткани, выискивая, изучая, доводя до исступления через барьер. Ладони обжимали бока, скользили по животу, задерживались на внутренней стороне бедер, надавливая точно в те места, где уже пульсировала стыдливая, предательская волна тепла. Сопротивление Юаня, и без того хрупкое, таяло с каждым движением, с каждым выдохом Императора в его кожу. Его собственное тело, эта «проклятая природа», просыпалась, неумолимая и постыдная. Мысли спутывались, в глазах затягивалась странная, влажная дымка, сквозь которую золотой взгляд над ним казался единственной реальностью. Изрядно обласкав тело Юаня, одежда стала исчезать медленно, будто растворяясь под их телами. Шёлк скользил, развязывался, отбрасывался прочь небрежными толчками. Вскоре они оба были обнажены в холодном воздухе покоев, и контраст между мощным, слегка смуглым телом Императора и хрупкой, почти сияющей бледностью Юаня был разительным и унизительно прекрасным. И тогда, когда пальцы Императора, смазанные прохладным, скользким маслом с тонким ароматом, коснулись кожи в самом сокровенном, запретном месте, Вэнь Юань сжался. Непроизвольный спазм прошел по всему его телу. И из его груди, поверх учащённого дыхания, вырвался жалобный, тонкий звук, больше похожий на писк пойманного зверька: — Ваше Величество… мне… мне страшно… Он сказал это. Просто, без притворства. И это была чистейшая правда. Страх не перед болью — хотя и она была частью этого, — а перед тем, что вот-вот произойдёт. Перед потерей последней иллюзии о себе, перед необратимостью. Перед тем, как его тело откликнется на то, что ум отвергает. Император замер на мгновение, и его лицо озарилось странным, почти безумным восторгом. Не от жалости, а от власти. От того, что он видит этот голый, неприкрытый страх, смешанный со смущением. И в ответ, почти резко, его палец преодолел сопротивление и вошёл внутрь. Вэнь Юань вскрикнул. Воздух вырвался из лёгких, и новый вдох никак не мог состояться. Всё внутри сжалось, перекосилось от незнакомого, вторгающегося ощущения. Да, он пытался готовиться. По холодным, унизительным предписаниям лекаря, в полном одиночестве, ненавидя каждое прикосновение к себе. Но это… пальцы Императора отличались. Они были чужими, живыми, властными. Отличалось всё: его подавляющее присутствие сверху, золотой взгляд, пригвождающий к месту, атмосфера насильственной интимности, от которой не было спасения. Он вцепился в запястье Императора, бессильно сжимаясь вокруг него, не в силах оттолкнуть, а лишь цепляясь, как утопающий. И Император начал проникать глубже, а движения стали методичнее. Медленно, с чудовищной, исследовательской точностью. Боль отступала, сменяясь чем-то другим — странным, глубоким, смущающим давлением, которое заставляло слабеть руки и тяжелеть голову. Мысли уплывали, замещаемые простыми сигналами тела. Когда внутри появился второй палец, растягивая, наполняя, Вэнь Юань почувствовал, как где-то внизу живота завязывается тугой, горячий узел. Нарастало нечто, чего он не понимал и боялся. Он застонал, бессильно запрокинув голову. Император, внимательно наблюдавший за каждым его вздохом, каждым подрагиванием ресниц, уловил этот момент нарастания. Его глаза вспыхнули. Он добавил третий палец, и движение стало интенсивнее, целенаправленнее. Боль была теперь лишь далёким эхом, приглушённым волной новых, ошеломляющих ощущений. Это было невыносимо. Невыносимо оттого, что это не было просто болью. Это было… пробуждением. Вэнь Юань перестал дышать. Мир сузился до точки — до движения внутри, до взгляда сверху, до собственного тела, выгибающегося в немой мольбе. А затем всё оборвалось. Яркая, ослепляющая волна прокатилась изнутри наружу, вырывая у него короткий, сдавленный крик. Он сжался, выгнулся, чувствуя, как всё внутри него сокращается, пульсирует и разливается по животу стыдным, липким теплом. Он лежал, беспомощный, тяжело дыша, в глазах стояли слёзы от переизбытка чувств — стыда, страха, и того невыносимого, чужого удовольствия, которое он только что испытал. Император медленно извлёк пальцы. Он смотрел на Юаня сверху, и на его лице было выражение глубокого, безмолвного удовлетворения. Он не улыбался. Он просто созерцал. Созерцал своё творение — сломленное, откликнувшееся, принадлежащее ему теперь на ещё более глубоком уровне. — Видишь, — тихо произнёс он, наклоняясь и касаясь губами его влажного виска. — Твоё тело понимает, чего оно хочет. Осталось лишь договориться с твоей головой. И в этих словах не было угрозы. Император, всё ещё опьянённый видом дрожащего, пережившего оргазм тела под ним, сделал паузу. Его дыхание было тяжёлым, а возбуждённая плоть настойчиво пульсировала, прижимаясь к внутренней стороне бедра Юаня. — Если не хочешь, чтобы было больно, — его голос прозвучал хрипло, с влажной, тёмной ноткой, — смажь его сам. Своими пальчиками. Он взял флакон с маслом и вылил немного на плоский живот Юаня. Прозрачная, маслянистая лужица заблестела при свете ламп. Юань, почти не думая, движимый инстинктом избежать обещанной боли и унижения, протянул дрожащую руку. Его пальцы окунулись в прохладную жидкость. Он старался не смотреть туда, куда ему предстояло прикоснуться. Смотреть на своё собственное унижение было невыносимо и стыдно. — Смотри внимательно, — голос Императора прозвучал резко, как удар хлыста. — Если не будешь, — он наклонился ближе, и его слова прозвучали прямо в его ухо, горячие и недвусмысленные, — затолкаю его тебе в рот, чтобы ты почувствовал его на вкус. Угроза была настолько откровенной, настолько похабной, что заставила Юаня сглотнуть ком в горле. Медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки тела, он опустил взгляд. И ему стало ещё страшнее. Вид собственной руки, смазанной маслом, над тем, что казалось ему сейчас и причиной его собственной погибели, и объектом нечеловеческого желания Императора, вызвал новую волну паники. Он невольно выдохнул, и слова сорвались с губ, тихие и полные искреннего ужаса: — Ваше Величество… я не думаю… что смогу вместить… Этот шёпот, этот голый и наивный страх, смешанный с неприкрытой физиологической реальностью, стал последней каплей. Император прикрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. Он едва сдерживал дрожь, волну неконтролируемого возбуждения, которая угрожала смести всю его выдержку. Желание войти, захватить, заполнить его тут же немедленно, пожирало его изнутри. — Ты сводишь меня с ума, — прошипел он, и в голосе сквозила хрипотца. — Сводишь с ума. С этими словами он сдвинулся чуть вниз, выровнял положение. Его руки крепче обхватили бёдра Юаня, приподнимая его. Напряжённая, горячая плоть нащупала вход, прислонилась к нему, готовясь к решающему движению. Юань запаниковал. Инстинктивное, слепое желание отодвинуться, закрыться, исчезнуть перехлестнуло все остальные мысли. Его пальцы впились в простыни. — Ваше Величество… Ваше… — он задыхался, и в этом паническом, отчаянном лепете самонадеянность и страх смешались воедино, вырвавшись наружу тем самым, запретным словом: — Чжэнь! Всё. Тишина на долю секунды, звонкая и абсолютная. Затем — резкий, неконтролируемый толчок. Услышав своё имя, вырванное этим сдавленным, паническим голосом, Император дёрнулся, и его тело, уже на грани, проигнорировало все планы о медленном, осторожном вхождении. Острая, разрывающая боль вонзилась в Вэнь Юаня, вырвав у него беззвучный, захлёбывающийся крик. Он выгнулся, глаза широко распахнулись от шока. Император, почувствовав сопротивление и услышав этот звук, инстинктивно попытался замедлиться, отыграть назад. Но было поздно. Разрыв между его волей и телом оказался непреодолимым. Разум, захлёстнутый диким возбуждением от этого крика, от этого имени на его устах, был поглощён целиком. Контроль испарился. Он замер на миг, глубоко внутри, чувствуя, как горячая теснота обжимает его, а затем его тело, повинуясь древнему, неоспоримому инстинкту, начало двигаться. Уже не с осторожностью, а с той самой неконтролируемой яростью желания, которую он так тщетно пытался обуздать. Боль для Юаня сменилась оглушительным шоком. Он был захвачен, заполнен, его границы были грубо нарушены. Но сквозь боль и панику он, сквозь пелену в глазах, увидел лицо Императора над собой. И это было не лицо холодного расчётливого повелителя. Это было лицо человека, которого тоже захлестнуло эмоциями, который потерял контроль. Золотые глаза пылали неконтролируемым диким огнём, губы были приоткрыты в беззвучном стоне, на лбу выступили капли пота. И в этот миг, сквозь собственную агонию, Вэнь Юань отчётливо осознал страшную истину: он только что, сам того не понимая, нажал на самый опасный курок. Он не просто назвал имя. Он сорвал с Императора последние покровы владыки, обнажив в нём одержимого, жаждущего мужчину. И теперь оба они были в ловушке этого неистовства. Император, сквозь туман собственного неистовства, всё же сумел ухватиться за обрывок здравомыслия. Вспомнив, что это первый раз, что под ним не просто тело, а Вэнь Юань — хрупкий, запуганный, с его странной смесью дерзости и ужаса — он с титаническим усилием замедлил движение. Его мускулы дрожали от напряжения, но он замер, давая Юаню возможность перевести дух, привыкнуть к немыслимой полноте. Юань заметил эту перемену, но боль все ещё была острой, жгучей лентой, тянущейся от самого низа живота. Он пытался дышать, как учил голос лекаря: глубокий вдох, медленный выдох. Это едва помогало. Воздух входил в лёгкие прерывисто, со свистом. Но с каждым таким вдохом, с каждым ударом сердца, острая вспышка действительно начала притупляться, растворяясь в новом, всепоглощающем ощущении — дикой, немыслимой наполненности. Он чувствовал себя расколотым и собранным заново, его границы были стёрты, а внутри поселилась пульсирующая, чужая жизнь. Он перестал сжиматься так неистово, его тело, преданное и усталое, начало понемногу принимать происходящее. Император почувствовал это расслабление, эту крошечную уступку. И этого было достаточно. Контроль, хоть и вернувшийся, приобрёл новое качество — он стал изощрённее. Когда Юань, к собственному невероятному стыду и смятению, испытал ещё один оргазм — тихий, глубокий, вырвавший у него сдавленный всхлип, — Император вошёл во вкус по-настоящему. Он понял, что теперь может получать отклик. Не просто терпение, а отклик. Он стал менять позы. Медленно, давая Юаню время на адаптацию, но неумолимо. Он переворачивал его, усаживал сверху, заставляя опереться руками о свою грудь, ставил на четвереньки, клал на бок. Каждая новая позиция открывала другие углы, другие ощущения, и каждую Император сопровождал тихими, похабными комментариями, от которых кровь бросалась в лицо Юаня. — Вот так, — сипло говорил он, когда Юань, посаженный сверху, замирал в нерешительности. — Сам садись на него, глупенький. Или тебе нравится, когда я сам всё делаю? Юань, стиснув зубы, упорно звал его «Ваше Величество», отчаянно цепляясь за этот формальный титул как за последний щит, отделяющий его от полного падения. Каждое «Ваше Величество» было маленьким актом сопротивления, отрицанием той интимности, на которую посягал Император. А Император, слушая этот титул, про себя вынес молчаливый вердикт. Он решил, что будет владеть этим телом, доводить его до исступления, ласкать и мучить до тех пор, пока с этих упрямых, покусанных губ снова не сорвётся его имя. «Чжэнь». Оно стало его навязчивой идеей, самой желанной добычей этой ночи. Он был методичен и беспощаден в своём новом намерении. Когда Юань, поставленный на колени, подавался вперёд от толчка, Император прижимался к его спине и шептал на ухо непристойности, следя, как краснеют уши и шея. Когда он укладывал его на бок, прижимаясь сзади, его руки не только удерживали, но и ласкали, выискивая те места, которые заставляли Юаня вздрагивать и глухо стонать. И произошло нечто неизбежное. В какой-то момент, потеряв счёт времени и позам, захлёбываясь в волнах противоречивых ощущений — то боли, то неприличного, разливающегося тепла, — Юань даже не заметил, как его собственные бёдра сделали слабое, неуверенное движение навстречу. Не отталкивающее, а… принимающее. Почти неуловимое. Словно его тело, отдельно от его воли, начало искать то самое положение, в котором странное трение и давление превращались из пытки в нечто иное. Стыд был всепоглощающим. Горячий, тошнотворный. Но… сквозь стыд пробивалось осознание. В этом было своё, извращённое, постыдное удовольствие. Его тело, это предательское тело омеги, откликалось на ласки, на власть, на саму грубую силу происходящего. Оно жаждало этого заполнения, этого движения. И чем больше он это осознавал, тем меньше мог отрицать. Он боролся с собой, но его плоть уже сдалась, уже научилась извлекать жалкие крохи наслаждения из собственного поругания. Император, разумеется, заметил этот крошечный ответный толчок. В его золотых глазах вспыхнул триумф, холодный и яростный. Он не сказал ни слова. Он просто усилил темп, сменил угол, и его следующее движение было направлено уже точно в то место, которое заставило Вэнь Юаня выгнуться и издать звук, на который уже не было ни протеста, ни мольбы, а только чистое, яркое потрясение. Император не отпускал его. Словно сама мысль о разъединении была для него теперь невыносима. Вместо того чтобы лечь, он поднялся с ложа, мощные мышцы бедер и спины напряглись, удерживая на весу не только свой вес, но и хрупкое тело Юаня, всё ещё пронзённое им. Он двигался медленно, почти невыносимо размеренно. Каждый подъём и опускание, каждое микродвижение бёдер ощущалось Юанем с невероятной, болезненной остротой. В этой позиции, с силой тяжести, помогавшей вторжению, Император проникал словно глубже, чем когда-либо, достигая мест, от которых перехватывало дух и темнело в глазах. Юань, охваченный животным страхом падения, вцепился пальцами в его мощные плечи, ногти впиваясь в кожу. — Пожалуйста… Ваше Величество… не так… — его голос был сдавленным, прерывистым от каждого толчка. — Слишком… я не хочу так… слишком глубоко… Но его мольбы лишь распаляли Императора. Для его ушей эти жалобы, полные беспомощности и сверхчувствительности, звучали как самая сладкая, самая сводящая с ума музыка. Он не отвечал. Он лишь прижимал его крепче, чувствуя, как каждое внутреннее сопротивление, каждый стон отзывается в нём самом всплеском темного восторга. Затем он, не выпуская его, сделал несколько шагов к стене. Прижал Юаня спиной к прохладной, резной деревянной поверхности, продолжая мерное, неумолимое движение. Юань обхватил его бёдра ногами уже автоматически, рефлекторно, его голова запрокинулась, ударившись о дерево. Император на мгновение отстранил лицо, чтобы увидеть его. И картина, открывшаяся ему, заставила его дыхание спереться. Заплаканное, влажное от слёз и пота лицо. Распухшие, покусанные губы. Полузакрытые глаза, в которых уже не было страха, а плавала мутная, непотребная поволока похоти и желания. Он был так прекрасен. И тогда, словно со дна глубокого колодца, сквозь толщу воды, прервав созерцание, Юань подал голос. Хриплый, разбитый, умоляющий не о пощаде, а о чём-то ином: — Чжэнь… прошу… Больше ничего не было нужно. Император, услышав своё имя, вырванное и произнесённое этим голосом, сдавленным между наслаждением и агонией, потерял последние остатки какого-либо контроля. Его движение превратилось в один резкий, глубокий, окончательный толчок. Он вошёл до предела, заставив Юаня вскрикнуть, и излился, испытывая такое всепоглощающее, почти болезненное удовлетворение, что ему пришлось прикрыть глаза и стиснуть зубы. Это была не просто физическая разрядка. Это был триумф. Он осторожно, почти нежно, отнёс измученное, безвольное тело Юаня обратно на ложе. Тот упал на простыни, чувствуя странную, зияющую пустоту и наполненность одновременно. В голове гудело. Он думал, слабо надеясь, что на этом всё. Что кошмар закончился, и ему позволят провалиться в небытие. Но едва он успел сделать первый глубокий, дрожащий вдох, как тяжесть снова накрыла его. Император снова был над ним, снова входил в него, уже мягкого и податливого, но всё так же тесного. Юань слабо ахнул, не в силах даже возмутиться. Над ним мелькнула улыбка. Не высокомерная, не жестокая. Какая-то… виновато-лукавая, почти по-мальчишески смущённая, но при этом совершенно безжалостная в своём желании. — Не могу насытиться, — прошептал Император, и в его голосе звучала простая правда. Это была не отговорка, а признание. Он касался его лица, смахивая с ресниц влагу. — Ты… после этого… стал ещё теснее. И Вэнь Юань, глядя в эти золотые глаза, в которых теперь плескалась не только власть, но и какая-то тёмная, ненасытная нежность, понял, что сопротивляться бессмысленно. Не потому что его сломали силой. А потому что в этом вихре боли, стыда и невыразимых ощущений он и сам потерял ориентиры. Его тело уже знало дорогу к этому постыдному удовольствию. Его душа, уставшая от борьбы, цеплялась за эти редкие проблески человечности в тиране. Он закрыл глаза, слабо кивнул, и сдался. Не как побеждённый, а как уставший путник, отдающийся течению бурной реки. Он обнял его за плечи, неловко, неумело, и позволил телу двигаться в ответ на его толчки, отдаваясь вихрю чувств, в котором уже нельзя было отделить боль от наслаждения, унижение — от близости, а ненависть — от той чудовищной, непонятной привязанности, что только что родилась в кромешной тьме этой ночи.