Красноглазый и его тень.

Да. Это необходимо зафиксировать с абсолютной, леденящей ясностью. То, что движет Ларгоном, — это не просто влюблённость или глубокая привязанность. Это — патологическое, всепоглощающее обладание, выкованное в горниле изоляции, жестокого воспитания и общей проклятой крови. Его любовь — это не цветок, а корневая система, оплетающая фундамент другого существа, чтобы питаться его соками и в конечном счёте стать с ним единым целым, растворив волю в своей. Ларгон привязался к Айвену с той силой, с какой тень привязана к телу. Айвен был его первым и последним впечатлением от мира после алтаря. В нём — весь свет, вся боль, вся понятная форма в хаосе. Он не просто любит брата. Он видит в нём продолжение самого себя, свою утраченную, «правильную» половину, которую церковь назвала первой. Эта любовь не имеет ничего общего с альтруизмом или смирением. Она эгоистична, удушающа и слепа ко всему, кроме объекта обожания. И да, это правильно. В его искажённой, выжженной изнутри вселенной — это единственно возможная правда. Если бы кто-то другой — будь то рядовой крестоносец, послушник или сам архимандрит — посмотрел на Айвена с тем же смешением обожания, голода и признания, которое пылает в глазах Ларгона... этот человек был бы обречён. Ларгон убил бы его. Без колебаний. Без сожаления. Без суда. И сделал бы это не из ненависти к сопернику, а из предельной, извращённой формы любви к Айвену. Как садовник выпалывает сорняк, угрожающий его самой прекрасной розе. Как страж стирает с карты всё, что может отвлечь или осквернить его святыню. В его понимании, он не совершал бы зло. Он совершал бы очищение. Защиту уникальности своей связи. Ибо как может кто-то ещё по-настоящему понять Айвена? Увидеть свет под тканью? Усмирить шепот его меча? Никто. Только он. Ларгон Веллер. Заместитель. Брат. Тень. Единственный, кому позволено подойти так близко. Эта ревность — его главная уязвимость и его самое опасное оружие. Она делает его предсказуемым в своей ярости, но совершенно непредсказуемым в методах. Он не станет вызывать обидчика на честный поединок. Он найдёт его слабость. Подставит на задании. Нашепчет нужные слова в нужные уши. Или, если терпение лопнет, использует то самое своё иное умение — не писать Алфавит, а, возможно, стирать им. Стирать намеки, воспоминания, саму возможность чужого взгляда. Он сделает жертву невидимой для Айвена, а потом — просто несуществующей для мира. Он любит его до сумасшествия. И это сумасшествие — тихое, холодное, наблюдательное — гораздо страшнее любой горячей ярости. Потому что оно не знает предела. Потому что для него Айвен — не человек, а сакральный объект, право на поклонение которому принадлежит только ему. И каждый новый день, каждое новое задание, каждый взгляд, брошенный на капитана со стороны, — это испытание для Ларгона. Испытание его терпения, его маски послушного заместителя. И однажды, когда чаша переполнится, тишина вокруг Айвена взорвётся не криком, а идеально тихим, беззвучным актом абсолютного уничтожения. Ведь он так любит. Значит, это правильно.