Красноглазый и его тень.

Это больше, чем просто близость. Это — симбиоз, принявший форму тени. Где Айвен, там и Ларгон. Всегда. На полшага позади и левее. На совете — его молчаливая фигура у стены, глаза, прикованные к профилю брата. На тренировочном дворе — его беззвучное наблюдение из-под навеса, оценка каждого движения, каждого взмаха меча, который не шипит в его присутствии. В походе — его палатка всегда рядом, заслоняющая Айвена от ночного ветра и от чужих взглядов. Ларгон не просто следует за Айвеном. Он обвился вокруг него. Мягко, неощутимо для самого Айвена, привыкшего к этой вечной тени. Как плющ оплетает дуб, маскируя свои цепкие усики под нежную листву. Его присутствие стало частью ландшафта существования капитана: предсказуемое, постоянное, почти удобное. Айвен, возможно, даже не замечает, как его взгляд машинально ищет Ларгона в толпе, чтобы убедиться, что «тишина» на месте, что контроль над внутренним демоном — под рукой. Но под плащом заместителя бьется сердце, полное ненасытного голода. Каждое случайное касание — когда Ларгон подает Айвену карту или передает приказ, и их пальцы на мгновение соприкасаются, — это ожог. Кратковременный, ослепительный. Он сжигает кончики пальцев, оставляя после себя фантомное тепло, которое Ларгон потом тайно прижимает к губам в одиночестве кельи. Он запоминает текстуру кожи Айвена — шершавую от рукояти меча, но холодную, как мрамор. Он коллекционирует эти касания, как священные реликвии. И взгляды... Каждый взгляд, который Айвен бросает на него — будь то мимолетная проверка наличия или тот редкий, задумчивый, оценивающий взор, как той ночью у реки, — Ларгон ловит и заточает глубоко внутри. Он разбирает его на составляющие: долю секунды, направление, расширение зрачка, малейшую складку у глаза. Был ли в нем раздражение? Признание? Простая констатация факта? Он выискивает в этих взглядах крохи того, что может сойти за ответное чувство, и строит из них целые воздушные замки в своем сознании, где они — не братья по ордену, а нечто большее, нечто запретное и совершенное. Он — змея, замершая у тепла своего солнца. Кажется, что она просто греется. Но в ее тихом, немигающем наблюдении заключена абсолютная концентрация хищника. Она изучает каждую привычку, каждый жест, каждый цикл дыхания. Она знает, когда Айвен раздражен — по тому, как он чуть сильнее сжимает перо. Знает, когда он устал — по едва заметному опусканию плеч. Знает, когда Клиппиг особенно беспокоен — по напряжению в висках брата. И в этой знании — его власть. Его собственность. Он не просто обвился вокруг Айвена. Он знает его. Возможно, лучше, чем Айвен знает сам себя. И это знание — его главный яд и его главный щит. Потому что однажды, если кто-то попытается отнять у него это место под солнцем, место в полушаге позади и левее, — он не просто убьет. Он применит это знание. Шепнет нужное слово в нужный момент, когда Айвен будет наиболее уязвим. Подставит плечо, чтобы споткнуться. Напомнит о боли, которую только Ларгон, кажется, способен унять. Он использует каждый собранный взгляд, каждое сохраненное касание как оружие, чтобы доказать, что он — не просто тень. Он — самая близкая к свету сущность. И все остальные должны гореть.