Красноглазый и его тень.

Сегодня было построение на плацу. Капитан Веллер проверял строевую подготовку. Стоять пришлось долго, под пронизывающим ветром. Но никто не шелохнулся. Не потому что боялись — а потому что он сам был неподвижнее нас всех. Каменная гора в черном плаще. Смотрел — и казалось, видит насквозь, каждую твою слабость. Голос у него… не громкий, но слышно было каждое слово, даже тем, кто в последних рядах. Четко, без злости. Но от этого ещё страшнее. Будто если провинишься, он не накричит, а просто вычеркнет тебя взглядом, и ты перестанешь существовать. А за ним, как всегда, Заместитель. Ларгон. Он не смотрел на нас. Его глаза, синие-синие, будто озеро зимой, скользили по крышам, по деревьям за стеной, по облакам. Искал снайперов, наверное. Или что-то ещё, чего мы не видим. Когда Капитан отдавал приказ нашему командиру роты, Ларгон повернул голову всего на градус, и его взгляд упал на группу воробьёв на карнизе. Они разом замолчали и улетели. Совпадение? Не знаю. С ним всегда такие совпадения. Однажды я видел, как после боя Капитан, весь в крови (не своей, слава Создателю), отдавал кому-то приказ. Рука у него дрожала от усталости, еле заметно. И Заместитель… он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд, будто поправляя плащ у Капитана, и той же рукой, плавно, взял у него из пальцев тяжёлый свиток. Капитан даже не посмотрел, просто разжал пальцы, будто так и было задумано. И продолжил говорить. А Ларгон отошёл с этим свитком, как ни в чём не бывало. Будто он не человек, а… тень, которая знает, куда должна лечь. Разговор двух оружейников в кузнице, за кружками эля: — Видал, как они из последнего рейда вернулись? — Ещё бы. Капитан — будто и не воевал. Плащ чистый, лицо спокойное. Только глаза… алые, будто закат в них застрял. Жутковатые. — А Заместитель за ним — тихий, как мышь. Но доспехи на нём все в царапинах и вмятинах. На щите — свежие зарубки. Будто он весь удар на себя принял. — Так оно и есть, болван. Он же щит его. Говорят, в схватке с теми культистами Капитан вёл основную атаку в лоб, а Ларгон был чуть сбоку и сзади. Все стрелы, все клинья, что в Капитана целились — будто в тень уходили, а натыкались на его клинок или щит. — Преданный пёс. — Не пёс… Змея. Пёс лает, бросается. А этот… он молчит и ждёт. И знает, куда ужалить, чтобы никто даже пикнуть не успел. Помнишь историю с тем наёмником из Серафимова Хора? — Который бесследно исчез? — Именно. После того, как он слишком долго разглядывал Капитана на пиру. Наутро его не нашли. И Ларгон на построении стоял, как всегда, с каменным лицом. Будто и не он этой ночью пальцы в перчатках вокруг горла тому сжимал. — Ты это к чему? — К тому, что преданность — это одно. А то, что у Заместителя… это уже болезнь. Он Капитана не просто защищает. Он его… пасёт. И чует любую муху, что рядом с его стадом летает. Мысли сестры Хелены, целительницы, во время перевязки: Капитан Веллер сегодня снова пришёл за успокоительным настоем. От головной боли. Говорит, от напряжения. Но я вижу — его руки холодные, пульс неровный. Это не просто напряжение. Это что-то внутри него кричит. И он это подавляет. Сила воли железная. А Заместитель Ларгон пришёл с ним. Не в палату, конечно. Ждал у дверей. Но когда я вышла, он был уже там, прислонившись к стене. Взгляд его меня остановил. — Сильнее прошлого раза? — спросил он тихо. Голос ровный, но в глазах — острая, как скальпель, забота. — Да, — честно ответила я. — Приступы учащаются. Он кивнул, ничего не сказав. Но в этом кивке было что-то… обречённое. И решительное. Будто он принял какое-то решение. Потом спросил: «Можно я отнесу?». Имея в виду настой. Я позволила. Он взял флакон с такой бережностью, будто это святые мощи. И ушёл в покои Капитана. Позже, проходя по коридору, я мельком увидела через приоткрытую дверь. Капитан сидел, отвернувшись к окну, плечи напряжены. А Ларгон… он не просто подавал ему питьё. Он стоял рядом, одной рукой опираясь на спинку кресла, склонив голову. Он что-то говорил, так тихо, что не было слышно. И в его позе, в наклоне головы не было ни капли подобострастия заместителя. Была… интимность. Такая глубокая и такая неестественная в стенах нашей суровой обители. Будто между ними нет пространства для воздуха. Будто один — рана, а второй — повязка, что срослись воедино. Я быстро отошла. Некоторые вещи видеть — всё равно что читать чужие письма. А некоторые истины — опаснее любой ереси. И я боюсь, что эти двое — ходячая такая истина. Красивая, страшная и обречённая.