Красноглазый и его тень.

Тактильность Ларгона — это не спонтанные порывы. Это методичная, жаждущая кампания по присвоению. Каждый микрон кожи Айвена, до которого он может дотянуться, становится территорией, отмеченной его прикосновением. И этот голод растёт. Он начинал с малого, с «случайных» касаний: поправить застёжку плаща, передать пергамент так, чтобы их пальцы встретились, отряхнуть невидимую пылинку с плеча. Это были крошечные кражи, оправданные ролью помощника. Но аппетит приходит во время еды. Теперь, когда они одни в покоях Айвена, ритуалы стали сложнее. Айвен сидит за столом, углублённый в отчёты о перемещениях войск по границам. Его чёрные, как смоль, волосы, обычно собранные в строгий узел на затылке, сегодня распущены — он забыл или не посчитал нужным убрать их после тренировки. Они падают тяжёлой, блестящей волной чуть ниже плеч. Ларгон, закончив раскладывать карты по стенам, замирает позади. Его дыхание почти неслышно. Он смотрит на эти волосы, как на запретный, драгоценный материал. Его собственные пепельные пряди, стянутые простым кожаным шнурком, кажутся ему сейчас недостойными внимания. Он не спрашивает. Спрашивать — значит получить отказ, нарушить хрупкую иллюзию нормальности. Он просто подходит. Первое прикосновение — тыльной стороной пальцев к краешку пряди у шеи Айвена. Лёгкое, как дуновение. Айвен слегка вздрагивает, но не отстраняется. Глаза его продолжают бегать по строчкам. Разрешение молча получено. И тогда Ларгон начинает плести. Его движения удивительно мягки и уверенны. Он разделяет густые чёрные пряди на три части, его пальцы, обычно такие цепкие и быстрые в бою, теперь движутся с почти болезненной нежностью. Он чувствует под подушечками пальцев прохладу волос, их шелковистую тяжесть. Каждое пересечение прядей, каждое затягивание — это акт обладания. Он не просто заплетает косу. Он создаёт на теле Айвена сложный узел, порождение своих рук, свою метку. Всё это время он дышит ровно, но его сердце колотится так громко, что ему кажется, его должно быть слышно. Его взгляд прикован к затылку брата, к обнажённой полоске кожи на шее, которую теперь обрамляет его работа. Он хочет прикоснуться губами к этому месту. Просто опуститься и ощутить пульс под тонкой кожей. Но он сдерживается. Пока. Айвен… Айвен позволяет. Он даже, кажется, слегка расслабляется под этими размеренными движениями. Это часть их странного симбиоза — Ларгон снимает напряжение, Айвен принимает эту услугу как должное. Возможно, для него это просто ещё одна форма «тишины», которую предоставляет брат. Он не видит в этом плетения — ритуала поклонения и голода. Когда коса готова, Ларгон не отпускает её сразу. Он ещё мгновение держит конец в руках, ощущая её вес, как трофей. Потом тихо, почти шёпотом: — Готово, Айвушка. Не будут мешать. Айвен лишь мычанием в ответ кивает, всё ещё погружённый в карты. И Ларгон отходит, его пальцы горят памятью о прикосновении. Этот голод теперь живёт в нём постоянно. Ему мало случайностей. Ему нужно право. Право поправлять, касаться, приводить в порядок. И он его берёт, по крупицам, под прикрытием тишины и преданности. И если в этот момент кто-то, какой-нибудь не в меру любопытный офицер, войдёт без стука и увидит эту сцену — увидит Заместителя с руками в волосах Капитана, с тем выражением блаженной, болезненной концентрации на лице… этот офицер не доживёт до заката. Потому что этот взгляд, эта интимность — только для него. Для Ларгона. Чужой взгляд на это — кощунство. Попытка украсть его святыню. И за это — только смерть. Быстрая, тихая и без малейшего сожаления. Он не просто любит. Он потребляет. И с каждым днём его аппетит становится всё опаснее.