Красноглазый и его тень.

Слух разнесся по казармам со скоростью лесного пожара в сухой сезон. Его увидел денщик, занесший в покои капитана свежие донесения. Увидел и обомлел: у грозного Капитана Веллера, чей взгляд мог остановить сердце, на затылке аккуратно, даже изящно, заплетена коса. Не грубый солдатский пучок, а именно коса, аккуратная и… нежная. Через час об этом шептались в оружейной. Ещё через два — по всему гарнизону ходила увлекательная история о таинственной незнакомке, которая навещает капитана в его покоях. Ведь кто ещё мог позволить себе такую вольность? Кто ещё осмелился бы прикоснуться к нему с такой интимностью? «Слыхал? У Капитана, оказывается, дама сердца!» «Не может быть! Он же… он как монах!» «А коса? Откуда коса? Сам себе заплести такую — надо быть гимнастом. Это явно женских рук дело». «Может, из столицы какая аристократка? Или целительница из нашего лазарета? Сестра Мириэль, слышь, смотрит на него особенным взглядом…» «Да брось, Мириэль — она всех так смотрит, у неё просто близорукость. Но факт есть факт. Капитан под косой ходил. Значит, кто-то её заплёл». Слухи дошли до Ларгона быстро. Его сеть тихих осведомителей в рядах солдат сработала безупречно. И сначала это вызвало в нём лишь ледяное недоумение. Девица? Незнакомка? Его разум, искажённый одержимостью, с трудом переварил эту глупость. Потом недоумение сменилось волной такого чёрного, едкого гнева, что у него похолодели пальцы. Его, Ларгона, жест — жест предельной, выстраданной близости, его тайный ритуал поклонения — приписали какому-то мифическому существу женского пола? Его метку на Айвене сочли чужой? Это было не просто оскорбление. Это была кража. Кража его права, его интимности. Он не кричал. Не рвал и ме́тал. Он просто стал ещё тише. Его синие глаза, и без того холодные, теперь смотрели на мир как два осколка арктического льда. Он отдавал приказы тем же ровным голосом, но солдаты, получавшие их, чувствовали необъяснимый мандраж, будто стояли на краю пропасти. А слухи он начал убирать. Методично, безжалостно, как хороший хирург вырезает гнилую ткань. Солдат, который пустил самую сочную версию про «аристократку», отправили в многодневный патруль по болотам — задание скучное, грязное и опасное. Вернулся он другим человеком, навсегда забывшим, о чём болтал в курилке. Двух младших офицеров, которые с азартом обсуждали «женские чары», ждала внеплановая и крайне детальная проверка снаряжения и отчётности, загнавшая их на три дня в канцелярию без сна. Шептунам из кухни «случайно» испортили весь запас острого перца, сделав следующий ужин пресным и унылым — мелкая, но досадная кара за болтливость. Он действовал так, чтобы ни одна тень подозрения не упала на Айвена. Капитан не должен был знать. Не должен был даже подумать о том, что кто-то может связывать его с кем-то ещё. Ларгон ограждал его не только от угроз, но и от самой возможности подобных мыслей. Но внутри него бушевала буря. Каждый шёпот за спиной, каждый взгляд, брошенный на аккуратную косу Айвена (которую тот, к неудовольствию Ларгона, не спешил расплетать), был для него иглой. Его голод, уже такой острый, теперь затачивался до бритвенной остроты ревности к призраку. Он не просто хотел быть рядом. Он хотел, чтобы всем было абсолютно ясно: это — его. Только его. Никаких «девиц». Никаких «незнакомок». Только Ларгон. И в следующий раз, когда он заплетал Айвену волосы (а он сделал это снова, под предлогом, что они мешают при работе с картами), его движения были не просто нежными. Они были заявляющими. Каждое переплетение прядей было беззвучным криком: «Смотри. Это моя работа. Моё право. Моё». Он плел косу туже, будто пытаясь навсегда связать их этой тонкой нитью из волос. А слухи, словно перемороженные ядовитые ростки, поникли и завяли. В казармах снова говорили о дежурствах, пайках и скуке. Но в воздухе повис новый, негласный страх: не говори о внешности Капитана. Не задавай вопросов. Просто не надо. Заместитель как-то… слишком спокойно на это реагирует. И это пугает больше любых криков. Ларгон защитил свою тайну. Но платой за это стало новое, ещё более жгучее понимание: он не вынесет, если эта иллюзия когда-нибудь станет реальностью. Если появится настоящая «девица». Тогда его голод не удовлетворится канцелярскими наказаниями. Тогда ему понадобится кровь.