Красноглазый и его тень.

Тишина после насилия всегда особенная. Грохот удара, хруст костей сменились лишь шелестом листьев и вечным рёвом реки. Айвен и Ларгон подошли к тому, что осталось от незваного гостя. Ларгон смотрел на кровавую массу с странным, отстранённым любопытством, будто рассматривал раздавленного жука. — Ого, — произнёс он тихо, почти задумчиво. — Я его и правда убил. В его голосе не было ни ужаса, ни сожаления. Была лишь констатация факта и лёгкое удивление собственной силой. Граница между жизнью и смертью для него, выросшего в мире алтарей и клинков, всегда была тонкой. А сейчас, после всего пережитого, она и вовсе стёрлась, когда дело касалось угрозы Айвену. Айвен стоял рядом, его лицо под банданой было непроницаемо. Он смотрел не на труп, а на синие, не тающие осколки льда, всё ещё торчащие из стены их дома. Эти символы, этот холодный, чужой свет… они были знаком. — Церковь, — сказал Айвен негромко, и это слово прозвучало как приговор. Он ответил на невысказанный вопрос Ларгона, на тот самый, что висел в воздухе: что же с Церковью случилось, если она так прогнила? Церковь, создавшая их, всегда была монолитом. Жестоким, фанатичным, но единым. Сила алтаря, Орден Крестоносцев — всё это было частью её абсолютной власти. Они были сильнейшим оружием в её арсенале, «сильнейшим орденом под церковью», как верно подметил Ларгон. Но монолиты трескаются. Абсолютная власть разъедает себя изнутри. Видимо, в недрах их «святой» матери-Церкви завелась ересь пострашнее любой внешней. Раскол. Фракции, жаждущие власти, начали экспериментировать с силой, которая им не принадлежала по праву. Этот незнакомец с синими символами — не просто враг. Он был продуктом этой гнили. Осколком той же Церкви, но пошедшим по иному, извращённому пути. Возможно, он искал Айвена не просто как цель, а как ресурс. Источник той самой первородной, «божественной» крови для своих тёмных ритуалов. И они, Айвен и Ларгон, не могли это просто так отпустить. Потому что они — не просто солдаты. Они — собственность этой Церкви в её изначальном виде. Их сила, их сама суть — вызов для любой еретической фракции. И угроза. Ларгон слушал, и его глаза, всё ещё подведённые чёрным, сузились. Злость, тлеющая в нём с момента разлуки, вспыхнула с новой силой. Теперь она обрела конкретную цель. Это Церковь (или её гнилой отросток) разлучила их. Это Церковь послала этого ублюдка, чтобы причинить вред Айвену. — Они… они посмели, — прошипел Ларгон, и в его тихом голосе зазвенела сталь. Он вытер окровавленную руку о траву, но это движение было резким, яростным. — Они разлучили нас. А теперь шлют таких… таких падаль, чтобы коснуться тебя. Его гнев был уже не слепой яростью отвергнутого ребёнка. Это был холодный, смертоносный гнев воина, понявшего, что его командиру, его всему, объявила войну та самая структура, что должна была его защищать. И этот гнев был опаснее любой горячей ненависти. Потому что он был расчётлив. Потому что он исходил от тени, которая знает каждую трещину в стенах крепости. Айвен положил руку ему на плечо. Тяжёлую, успокаивающую. — Не сейчас, — сказал он. — Сначала нужно понять масштаб. Убрать это. — Он кивнул на труп и лёд. — И решить, что делать с нашим… положением. Но в его алых глазах тоже горел холодный огонь. Он простил бы многое. Но покушение на его жизнь (и, как следствие, на покой Ларгона) было за гранью. Церковь, верная или еретическая, пересекла черту. Они стояли над телом, два изгнанных ангела на своей священной земле, и смотрели в сторону, откуда пришла угроза. Разлука, тоска, гнев — всё это сплелось в единый клубок. И родилось новое понимание: их война только начинается. И враг может оказаться не там, где они привыкли его искать. Он может быть в самом сердце того, что они когда-то называли домом.